goal

      Закат разгорается огнем, синхронизируется с моим горением внутри. Я замечаю, что мои руки потеют, холодеют, бесконтрольно подрагивают в пальцах. Замечаю и совершенно не могу ничего с этим поделать. Мое тело меня не слушается, как и голова. Оно пузырится изнутри, циркулирует комками лаволампы внутри оболочки, я в принципе только и остаюсь способным поддерживать форму, не давая себе расползтись, разлететься фейерверком, растечься водой по резиновому покрытию детской площадки.       Принимать, принимать и слушать. Наблюдать. Только так ты сможешь собраться в целое.       Он предложил мне разговор, но слова повисли в воздухе, оседают хлопьями, собираясь в цепочки где-то на уровне голосовых связок. Неоформленные, неразрешенные. Когда мы в последний раз вообще говорили?       Я смотрю на него резко, порывом, будто вопрос все-таки был произнесен. Он отвечает мне взглядом с той же силой, и я на мгновение начинаю сомневаться в собственном рассудке. Сомневаться, пока в мозгу не устанавливается узнавание тех энергий, которые нас столкнули вместе.       Я усмехаюсь. Лохмачу волосы, давлю на виски, пока не упираюсь локтями в колени и снова не нахожу в себе достаточно силы, чтобы посмотреть ему в глаза. Удивительно, до какой степени я перед ним безоружен. Это не та открытость, когда ты позволяешь ее себе, это сравнимо с бессилием перед чем-то неотвратимым и неизбежным. Он смотрит цепко, точками зрачков вычленяя и фиксируя каждое мое движение. Его губы сжаты. Дышит. Дышит, и я всем слухом сфокусирован на этом, словно все мое предназначение сводится к тому, чтобы быть свидетелем его дыхания. О чем мы в последний раз вообще говорили?       Быть свидетелем непростая задача, и я с ней не справляюсь, когда мое сердце пропускает удар.       — О чем ты хочешь поговорить? — я отворачиваюсь и тянусь за сигаретой.       — Обо всем.       Одним махом и безапелляционно, будто он умеет по-другому. К сожалению, это «всё» действительно всё. Оно не имеет структуры и слишком огромное, понятное лишь нам двоим. У меня трясутся руки, когда я прикуриваю от умирающей зажигалки. Это не ускользает от него, естественно. Теперь он является моим свидетелем, просто принимает как данность.       — Слишком размыто. Конкретнее? — я затягиваюсь и смотрю на него с прищуром, рукой прочерчивая полукруг, пытаясь обозначить эфемерные границы и оставляя кружево в стоячем воздухе.       Он вздыхает и закидывает руки за голову, расслабляясь всем телом.       — Я не знаю, как начать.       — Я тем более. — хмыкаю, и пальцы дергаются в неопределенном жесте.       Деку сжимает рот в безгубую полосу, и мозговой процесс отражается у него на лице. Быстрый, рациональный, как и всегда. Не бежит от проблемы, а искренне пытается выйти с ней лицом к лицу. Мне от его серьезной сосредоточенности становится смешно, я фыркаю и вытягиваю ноги вперед.       — Когда ты успел стать геем? — выдыхаю дым со словами, глядя ему в лицо.       Он издает обреченный вздох и кривит лицо в утомленной гримасе.       — Не так все было. Это…       — Денки. — я заканчиваю вместе с ним, и мы тихо смеемся.       Легкость момента внезапно рассеивается так же быстро, как появилась. Я откашливаюсь, понимая, что остальные слова застряли в горле. Тело вспоминает о дрожи, и сигарета подпрыгивает в пальцах.       — Ну же?       Моих сил хватает лишь на нападение, я отчаянно выплевываю эти слова, умоляя его совершить шаг в пропасть. Утянуть меня с собой. У меня не хватит смелости, мои чувства и эмоции настолько в отрыве от меня, что самостоятельно я их осмыслить не способен.       — Ты злишься на меня?       Вопрос вышибает из меня искры смеха, я смеюсь, запрокидывая голову, и затыкаю рот сигаретой.       — Нет. Не злюсь.       Он замер изваянием, костяшки побелели от силы, с которой он вцепился в цепи. Он заглядывает ко мне в лицо, а взгляд его начинает приобретать ядовитый оттенок.       — Неубедительно.       Я вздыхаю и сталкиваюсь с его прищуренным взглядом. Единственное, чего бы мне не хотелось, это слушать его извинения. Они не обоснованы, если не по прошлому, то по своей сути. И если заглянуть сейчас в себя, то я действительно злюсь.       — Сейчас злюсь.       Я бросаю бычок под ноги, оставляя с другими, чтобы потом разово за собой убрать. Разговор действительно будет долгим, но я и не обманывался.       Его лицо ожесточается, он гоняет по зубам язык, смотрит все также цепко.       — Мне не нужны извинения.       — Я не собирался извиняться.       И это похоже на правду. У него в глазах непрошибаемая уверенность, если не в себе, то в моменте. Полный контроль над телом и мозгом, никого разлада, всегда в ногу с самим собой и никаких сомнений. Я от чего-то киваю, сканирую его взглядом, а он наклоняет голову в бок и с силой впитывает меня. Именно так: с силой. Я знаю, чего он ждет от меня, знаю, для чего оставляет эти пустые пробелы. Хочет, чтобы я сам рассказал, что значат мои эмоциональные подскоки и слова, и это настолько же правильно, насколько в его стиле. Он не собирался извиняться, и я ему верю: вине нет места нигде, кроме детства, а мы уже выросли. Поэтому я пользуюсь правом, которое он мне предоставил, и говорю, чувствуя, какой кульбит внутри меня совершает желудок:       — Меня разозлила возможная перспектива твоих извинений.       Он слушает внимательно. На лице — ничего, кроме сосредоточенности. Деку меняет позу, не отрывая взгляда от меня, опирается локтями на колени и устало скрещивает ладони. Я вижу, что он заебан.       — Возможно… Нет, абсолютно точно, раньше я хотел их услышать. Естественно, я бы их не принял. — он грустно улыбается, а я неосознанно сжимаю кулаки. — Теперь я знаю, что в них нет никакого смысла. Ты ничего не сделал, за что тебя нужно прощать, и в моем прощении не нуждаешься.       Пауза затягивается, он больше на меня не смотрит. Осмысляет мои слова, наверняка это болезненно. Я смотрю на его зеленые волосы и чувствую, что меня будто немного отпускает.       — Ты ничего не был мне должен. Это просто, знаешь, — я делаю смазанный жест рукой. — Ну, это моя голова.       У меня начинает звенеть от напряжения голос, которое словно нашло путь из моего тела через горло. Он на этот звон поднимает лицо, смотрит пронзительно. А я внезапно дурею от явного ощущения той невидимой стены, которая нас теперь разделяет.       — Я не должен был так пропасть.       — Ровно, как и я.       — Я не был готов к тому, что произошло тогда.       — Как к этому вообще можно быть готовым?       Мой вопрос повисает в воздухе битым стеклом. Отчаяние, выплеснутое мной повисает осязаемым туманом, мы дышим им. Я вижу воскресающие воспоминания на его лице и снова злюсь.       — Никак.       Я дергаюсь и отворачиваюсь, выцарапывая из помятой пачки очередную сигарету, которая не будет докурена. Зажигалка высекает слабые искры, я затягиваюсь и смотрю в начинающий сереть горизонт. Закат догорел, и я по ощущениям тоже.       Мы молчим минут шесть, каждый погруженный в свои мысли. Начинает подниматься ветер. Он гуляет по ногам и заставляет их покрыться гусиной кожей. На город надвигается ночная прохлада, но с ней придется смириться, потому что то, что мы начали, не должно быть брошенным на детской площадке. Я выщелкиваю остатки тлеющего табака и возвращаюсь на качели, кинув фильтр к его собратьям. Деку лениво толкается ногой, покачиваясь с тихим скрипом.       — Думаю, то, как меня травмировало это дерьмо, не нуждается в дополнительных описаниях. — хрипло говорю я, и мы смеемся.       — Думаю, оно всех нас травмировало.       — И Урараку? — я прикусываю язык слишком поздно, обреченно вздыхаю над собственной глупостью.       И слежу за тем, как его глаза стреляют в меня чем-то предупреждающе острым.       — Мне жаль. — говорю я без сожаления и от того легко.       — Хуйня собачья.       — Вообще не жаль.       Деку жмет плечами этому, как факту, который и не требовал дополнительных разъяснений. А мне начинает казаться, что пропасть не настолько и глубокая. Мы все еще знаем друг друга. Или хотя бы часть.       — Тридцать партнеров?       — Урарака?       Он резко поворачивается ко мне, и я почти готов защищаться. Он пялится на меня в обозленном изумлении, ступни как и когда-то мощных ног подбираются, словно готовятся к старту. Я смотрю на это и в очередной раз не сдерживаюсь, сдаваясь перед желанием ткнуть его посильнее.       — Ого…       — У этого бреда вообще есть лимит? — он выглядит раздраженным, почти пылающим.       Я собирался ткнуть его, а по факту разворошил только свой улей уснувших шершней. Они лезут из всех щелей, забираются мне под кожу, и я начинаю испытывать нестерпимый зуд.       — Где ж это бред? — говорю быстрее, чем думаю. Впрочем, как и всегда.       — Почему тебе не все равно? — он шарит колючим взглядом по моему лицу.       — Нет, почему тебе не все равно?       Деку смеется недоброжелательно и зло, подняв густой дугой брови.       — Мы так далеко не уедем. — упертый, как баран.       Я себя внезапно обнаруживаю раздраженным до такой степени, что практически готов плюнуть на все: на разговор, на Деку, на свое несчастное свидетельствование. В принципе, всё, приехали. Дальше какая у нас остановка? Не свершившиеся друзья? Это бред. Друзья из нас свершились много лет назад.       Я пузырюсь уродливой черной пеной гнева, смотрю на него безжизненно, обнаруживая себя лицом к лицу с эмоциями, у которых, похоже, нет срока годности.       Мы смотрим друг другу в глаза в тишине, и в его глазах — злость, которая сменяется чем-то другим за секунду. В его глазах теперь — обнаружение. Он замирает, целиком превратившись в этот взгляд: в нем теперь совсем мало человеческого и еще больше потустороннего. Я сглатываю и поднимаюсь с качели, отступая спиной назад.       Ветер разгоняет стоячий воздух, шумит кронами деревьев. Я достаю сигарету и с пятой попытки прикуриваю, разглядывая посеревшие в предночной синеве пальцы ног. Резиновое покрытие под ногами все еще хранит тепло дня, оно горячее, мягкое и будто живое. Сигарета оседает не ковром — асфальтом, от дыма дерет горло, но я упрямо курю.       — Когда ты бросил курить? — спрашиваю, не оборачиваясь на него.       — Года четыре назад. — устало тянет он со вздохом.       И тишина гремит. Я ощущаю спиной его взгляд, и слова, которые только через секунды будут произнесены, уже звенят в моих ушах.       — Кацуки, — уверенно, в ногу с самим собой, без сомнений. — За что ты злишься на меня?