goal

       И мы видимся. Сначала редко, неловко, переглядками в коридоре, скомканным приветствием в столовой. Он дружелюбен и приветлив до скрипящего на зубах сахара, и от того, как сахар, неестественен. Он кланяется мне и мельком смотрит в глаза, а потом растворяется в толпе, так удобно уводимый одноклассниками. У него уже много друзей, заинтересованных, хороших. Рядом с ним постоянно Урарака — девочка-зефир, девочка-маршмеллоу. Маленькая и крепко сбитая, лицом и всем своим — воплощение чего-то кондитерского, простого и сладкого.       Девочка-пастила. С упрямым взглядом и тихим упорством дикого зверька. Круглолицая и тоже честная. Живущая улицей выше меня, и потому так хорошо знакомая. Редкая ценность в этом городе, и от того с недавних пор мной нелюбимая. Она смеётся, хмурит брови, говорит ему впроброс, дёргает за рукав, тянет за собой, оборачивается через плечо. Она живая и текучая, меняется, эмоционирует и злится, и поэтому тем самым раздражает. Она ходит с ним плечом к плечу, слушает и кивает, разговаривает на ходу, не заглядывая в лицо. Находится рядом по праву существования, по простому естественному праву данному человечеству строить связи и мне недоступному.       Я смотрю на это из своего укрытия монолитных стен из отчужденности и торчащих волос, из своего недосягаемого бастиона, тогда ещё не могущий осознавать своих эмоций и чувств, не способный разрешить себе быть и ошибаться.       И я злюсь. Тону в детской обиде, вязну, как в мазуте, импотентный к самому себе. Осознаю тогда чётко и ясно, что её, Урараку, я почти ненавижу. Почему-то тогда уверенный, что на её месте должен быть я. Или мог бы.       И после очередного диабетического приветствия с обязательным побегом я решаю на него больше никогда не смотреть.       Он целый и другой, поэтому понимает только с пятого раза, когда я прохожу мимо, не останавливаясь, ожесточенным взглядом вперившись в затылки перед собой. На третий раз окликает, на четвёртый позволяет себе раздражение, на пятый останавливается и долго смотрит вслед. Его взгляд жжётся между лопаток, жжётся на затылке, жжётся на шее, мне хочется закрыться от него ладонью.       — Так его. — это Монома, щурится и жрёт снеки большими горстями. — Дерьмодеку.       Он ржёт и повторяет несколько раз на все лады, меняя голос. А потом оборачивается и хрюкает, добавляя:       — Педик. — Монома пихает меня локтем и кивает головой за спину. — Пялится. Хочешь набить ему рожу, Бакуго?       Я немею от ярости, крепче перехватываю ремень сумки до побелевших пальцев и с ненавистью отпихиваю чужую руку.       — Заткнись!       Одноклассник и на это смеётся, плетётся сзади.       — Какой же ты неуравновешенный псих, Бакуго!       Чередой случайных встреч с гордостью и глупостью, когда я прохожу мимо, чудом не задевая его плечом, я узнаю, что он курит. Иногда остаточным оттенком, еле уловимым, иногда крепким сигаретным запахом и тёмными брызгами дождя на сером пиджаке. В конце концов моя одержимость обнаруживает меня на школьном крыльце, сканирующего заросли акаций за забором, утопающие в сигаретном дыму десятка школьников, сбежавших на перекур.       И он находит меня быстрее, я чувствую взгляд, он стоит неприкрытый растениями, замерший с незажжённой сигаретой во рту, занёсший зажигалку, прикрывающий второй ладонью от ветра.       Он смотрит безэмоционально, а я злюсь с каким-то искажённым торжеством. Мгновение, мгновение, мгновение. Он чиркает зажигалкой и больше на меня не смотрит, растворяясь в дыму и акациях.       И я решаю, что в следующий раз обязательно задену его плечом.       И никогда этого не сделаю.       Пролились майские дожди, и я обнаруживаю, что ненавидеть в этой сумрачной темноте грозового неба и жаркой, влажной духоте получается хуже.        Весна тогда переживалась по-другому — в юности сильнее ощущается расцветание, реагируешь на это острее, стремительнее подчиняешься ритму природы. Внезапно хочется чуть больше жить и действовать, собой не обладаешь и себе не принадлежишь, задействованный в этот водоворот импульсов вокруг и под кожей. Та весна в сговоре с молодостью и гормонами пустит трещину в моей крепости и насильно заставит жить.       Дождь забрался в школу запахами из открытых окон, запутался в коридорах влажностью и дыханием прибитых водой пыльцы и пыли. Ученики, одуревшие от жары и грядущего лета, отупели в этой духоте, увлеклись наконец весной и отложили привычный террор до холодов. Рекреации тише и одновременно громче: то тут, то там порывами ветра доносится смех и топот ног.       Из-за погоды занятия на стадионе отменены, я один из первых тащу себя, тащу сумку по коридору к залу, когда перед моим носом открывается дверь, и я остаюсь лицом к лицу с тем, чьё существование я на протяжении многих дней игнорировал. Взгляд — глаза в глаза. От такого не отвертишься, таким пренебречь нельзя: он ростом чуть выше, вход произошел стремительно и четко, как космический корабль стыкуется со станцией.       В его глазах мгновение — естественный испуг неожидающего человека, который исчезает меньше, чем за секунду. В его глазах теперь — уверенность. У в е р е н н о с т ь. В его глазах сейчас — от чего-то сила, а я застигнутый врасплох теряю всякую оборону, влипаю в этот контакт, как насекомое в смолу. Там спокойствие, понимание, п о н и м а н и е, какое-то недоступное мне знание и обещание чего-то, для меня непостижимого.       Я, наверное, выгляжу осоловевшим. Я даже не уверен, закрыт ли у меня рот, потому что я открываю для себя, что его глаза не просто зеленые, они вообще как будто не зеленые. В них оранжевые барханы у самого зрачка, перетекающие коричневой зеленью в темный, почти синий цвет.       И хоть контакт длится секунды, для меня неестественно растягивается, пока он движется мимо, продолжая глазами встречу, следит за мной, а после уходит, и я смотрю ему вслед.       И надеюсь, что мой взгляд настолько же осязаем, как когда-то его.       А потом я меняюсь. Стремительно и не отдавая себе в этом отчёт. Я больше не ненавижу, я катаю произошедшее на репите. Открывается дверь, взгляд, барханы, он идёт. Стоп, заново. На этот раз можно и без двери.       От этих воспоминаний меня сначала колет, как тогда — иголками от пальцев ног до рук, разливается какое-то нетёплое тепло. Дальше оно мутирует, сладко ноет, я перестаю залипать в чужие затылки и пытаюсь заглянуть ему в лицо. Урарака так никогда не делала.       Сначала он на меня не смотрит, а потом отвечает — всего лишь взгляд. Я этой малости больше не выдерживаю, отворачиваюсь и предательски вспыхиваю, надеюсь с горящими ушами, что мой позор для другого скрыт.       Потом я начинаю его ждать. Сначала просто дежурить в коридорах, в самых проходимых местах, в столовой. Стоять извечным атлантом, подпирая стены. Вселенная надо мной тогда смеялась — его я почти не видел. Вселенная не любит насилия, а именно это я над ней и совершал — неспособный совершить что-то более грандиозное, чем трусливое подглядывание, я исподтишка пытался за ним следить, раздражённо силясь отвязаться от Мономы или Минеты, а иногда от них обоих разом.       Мне шестнадцать, и я выучил чужое расписание, несколько раз жадно его впитывая у стенда, а после и вовсе переписав карандашом в тетрадь. Мне шестнадцать, и я стою после уроков на крыльце, замерший и надеющийся.       Осознание, что всё переменилось приходит очень поздно. Не тогда, когда я десятками уроков вслушивался в шум рекреации, зная, у кого занятия в соседнем кабинете. Не тогда, когда я всё-таки поддаюсь порыву и вылетаю из класса охотничьей собакой, услышав низкий и грохочущий голос Исиды. Тот на пару с Ураракой — вечные его свидетели — на этот раз меня подвели.       А когда на алгебре после неудачной тренировки мой нос не выдерживает и начинает заливать тетрадь. Я выхожу из класса — ладонь на ладонь, боюсь испачкать пол, в ямке — лужица, пальцы — в стягивающих кровяных подтеках, губы слиплись. Слышу шаги сзади и быстро оборачиваюсь, чтобы потом развернуться полностью.       — Что с тобой? — Деку хмурится и ускоряется, подходя почти вплотную.       Его голос эхом раскатывается по коридору, громкий и звенящий. Меня он от тишины до этого оглушает. Я мечу короткий, раздражённый взгляд на кабинет. Я не могу допустить, чтобы учитель вышел и прервал то, что происходит. Он мой взгляд считывает, но по-другому. Понимает и прикусывает губу.       — Ты опять подрался? — уже шёпотом.       — Что ты тут делаешь? — запёкшаяся кровь дерёт мои губы, когда я открываю рот.       Я, ударенный встречей, его вопросы не слышу, не воспринимаю. Потому что тут ему делать нечего, его класс сейчас этажом выше, почти в другом крыле.       — За мелом пошёл. — Деку щурится в извиняющейся улыбке, зачем-то показывает в руках скомканную тряпку для доски.       — Тут нет мела. — чеканю я и чувствую, как по запястью вниз поползла холодная капля.       — Я не очень люблю геометрию. — он хихикает и выглядит виноватым.       А я открываю для себя, что к учебе он относится гораздо проще меня, как и ко многому другому. У меня сердце вдруг начинает стучать, меня прошибает знакомыми иглами от слабой надежды, что причина его нахождения здесь — это я, а ещё от осознания того, что сказать мне больше нечего. Я вообще не должен тут стоять. Но продолжаю.       — Ты подрался?       — Нет. — отвечаю и зачем-то в довесок мотаю головой.       Кровь с рук срывается жирной каплей и расцветает на сером полу.       — Чёрт.       Я шиплю и выругиваюсь, понимая, что дальше вот так стоять не получится. Время и момент утекают сквозь пальцы.       А Деку резво ныряет вниз и стирает тряпкой для доски мою кровь. И смотрит на меня снизу вверх сквозь копну зеленых волос.       — Мне пора.       Теперь сбегаю я, развернувшись на каблуках школьных туфель, жмурюсь от того, как внутри всё кричит, орёт, беснуется. Как грохочет сердце.       — Поправляйся.       Тогда я в ужасе от своего открытия. Я ещё не давал ему имён, я просто наблюдал, как огромный поезд несётся на меня и грозится сбить. Поэтому я просто закрыл глаза.       Мне шестнадцать, и я не знаю ещё никаких чувств кроме привычного набора от агрессии до обиды, я просто существую в своей неестественной реакции. Меня от неё кошмарит, заливает периодами беспричинным стыдом, мне хочется вырваться из себя и сбежать.       Я сам для себя решаю, что я психованный, окрещиваю себя нестабильным, впервые в жизни соглашаясь с мнением учителей и сверстников. И от этого неожиданно становлюсь спокойнее и угрюмее, чем обычно.       Следующие несколько дней я существую в дождях, выпав от бесполезных попыток неумелой рефлексии. Она мне не поддаётся, как кубик Рубика — слишком сложная задача для первого раза.       Я устаю от себя и перестаю ежедневно его искать.       И тогда море мироздания выносит его самостоятельно в один из мокрых дней на перекресток.       На календаре — суббота. Я поднимаюсь по крутой дороге от городского спортивного комплекса после тренировки, с неба сыпется мелкий дождь. У меня тяжёлая от влаги толстовка с двух сторон — после игры мне жарко, я не надеваю на голову капюшон, и капли воды оседают бусинами на волосах. Иду дальним крюком: во мне сегодня какая-то особенная нужда в ходьбе и одиночестве, поэтому я выбираю пустующий под дождём парк. Останавливаюсь на светофоре, не обращаю внимание на одинокого прохожего без зонта, пытающегося прикурить отсыревшей зажигалкой сигарету.       Парк на другой стороне первые триста метров ухоженный, с газонами и клумбами, с памятником местному управителю, отошедшему от дел несколько десятков лет назад. А дальше, если спуститься в низ, становится диким, с деревьями-великанами, раскидистыми зарослями, прудами и ручьями.       У меня на ресницах оседает морось, крона вдалеке из-за нее выглядит сизой, словно в дымке.       — Привет. — голос удивлённый.       Я удивляюсь не меньше, когда оборачиваюсь. Деку слегка стягивает капюшон толстовки на затылок, показывая лицо. Смотрит изучающе, задумчиво — сам ещё не до конца вышел из своих мыслей. В пальцах мнётся влажная сигарета.       — Привет.       На нем почерневшая от воды, некогда темно-серая толстовка с застиранным американским флагом. А может и не застиранная, может просто олдскул. Кеды и широкие джинсы, небрежной бахромой касающиеся асфальта. Я от него почти отшатываюсь, натягиваю на голову капюшон и пялюсь в светофор, бессердечно горящий красным.       Рядом чиркает, и наконец загорается пламя. Следом идет запах.       — Ты починил зажигалку. — смешок.       Я скашиваю глаза и вижу только кусочек белых носов кед и длинные пальцы с тлеющей сигаретой. Светофор горит красным.       У меня внутри все начинает ныть, я мечтаю отсюда убраться как можно скорее, проклинаю несчастный светофор и хочу провалиться сквозь землю.       — Ты откуда?       — Оттуда. — не глядя, дёргаю головой в сторону, с которой пришёл.       Я закрываю глаза и считаю до десяти, надеясь после увидеть зелёный. Идиотизм ситуации и в особенности моего ответа справа оценивают незамедлительно долгим оценивающим мычанием с выдохом облака дыма.       — Круто.       Открываю глаза. Светофор красный. Я сразу подкатываюсь одним махом к состоянию полного невроза, как тут:       — Ты из-за волос такой?       Я поворачиваю голову резко, до хруста в шее, смотрю на него одурело. Я натурально херею.       — Какой «такой»? — получается хрипло, получается лающе.       У меня снова тахикардия, а он спокойнее удава, снова затягивается и изучает скучающе носы своих кед, чтобы потом посмотреть на меня ровно, лениво.       — Вот такой. — взмах руки, окидывающий меня.       Я не нахожу, что ответить и поэтому просто отворачиваюсь. Светофор красный.       Чтобы отвлечься, думаю о том, что я доебу каждого в местном управлении, почему светофор переключается целую вечность.       — Я сначала думал, что они осветлённые. — Деку не смущает в принципе ничего.       Я снова хочу обернуться до хруста в шее, но вовремя ловлю себя, допустив только микродвижение. Так я и остаюсь, внимательно вслушиваясь в звуки справа.       — Не осветлённые. — у меня внутри разливается пустота: опять про волосы, всегда про волосы, сколько себя помню — всё время про волосы.       — Да, я уже понял.       И всё-таки не сдерживаюсь:       — Когда?       Он хмыкает.       — Тогда в зале. — у меня внутри всё обрывается, я немею. — Я и раньше догадывался: не видел у тебя отросших корней. Всё думал и думал, неужели ты их так скрупулёзно обесцвечиваешь.       Деку сплёвывает в ливнёвку и задумчиво затягивается.       — А потом увидел, что брови и ресницы у тебя совсем не чёрные. Темнее? Да. Но не чёрные.       Я не замечаю, в какой момент я оказываюсь полностью повернувшимся корпусом к нему, а он медленно выдыхает струйку дыма и смотрит мне прямо в глаза. Я сглатываю.       — Пошли. — он от меня отворачивается и шагает на проезжую часть.       Зелёный. Твою мать, зелёный! Я перехожу за ним дорогу, и в моей голове настоящий бардак.       — Туда? Туда? — спрашивает он, длинными пальцами тыча сначала в одну сторону, потом в другую.       Я киваю на дорогу, которой собирался идти, всё равно удивляясь, когда он следует за мной.       — Люди не все такие.       Я закипаю моментально, рвусь между желанием остановиться и убежать. А выбираю неожиданно для себя третье:       — Какие «такие»? — получается ещё грубее, чем в первый раз.       Я закипаю и злюсь, я весь внутри натянут струной — вот-вот сорвусь.       — Не такие, как тебе встречались.       Это звучит громом. Я резко останавливаюсь и поворачиваюсь к нему. Я не могу объяснить почему, но я бешусь, я чувствую, как из меня лезут бесы. Я обороняюсь от него всем телом, стягиваю с головы капюшон и сжимаю в кулаки опущенные руки.       А он спокоен, уже не курит. Смотрит на меня впитывающе, не напрягаясь и не боясь, расслабленно развалился на ногах. Выжидает. Сигареты в пальцах уже нет, наверное, выбросил несколько шагов назад. Руки спрятаны в передние карманы джинсов.       — Так ты из-за этого такой? — его глаза бегают по моему лицу, считывают каждое изменение, каждое всё, что можно прочитать.       Я дышу тяжело, я дышу часто. Сердце колотится так, что я почти не слышу шум листвы. Я выгляжу безоружным, я и есть безоружен.       В голове — целая подборка воспоминаний, пролистываются альбомом. Я не могу сказать «да», потому что всё всё равно сложнее. И не могу сказать «нет», потому что я не вру.       Ему мой ответ и не нужен, он понимает без слов. Его рука поднимается и стягивает со своей головы капюшон, словно мне это может помочь. И я не понимаю как, но это помогает.       — Я, когда красился, ещё не понял, но тебя увидел и захотел.       — Почему?       Он фыркает и смеётся. Лучисто и искренне.       — Я думал, мы подружимся. — меня за этот разговор громом поразило раз десять, сейчас я — уничтоженный, разомлевший, смотрю на него во все глаза. — Ты умеешь курить?       — Нет, я спортсмен.       — Я тоже. Хочешь научу?