Блевотность

— Как у тебя дела с тем твоим парнем, Костей, вроде? Не поженились ещё? Марта вздрогнула от неожиданности вопроса, и нож, которым она чистила картошку, едва не скользнул по руке. В последнее время у Рустама это вошло в привычку: подходить к ней, когда она на кухне, и бесцеремонно, с поразительной наглостью влезать в личное пространство. Рустам не съехал ни через неделю, ни через две. Нет подходящих вариантов, проблемы с деньгами — эти две отмазки сменяли друг друга, когда Марта приставала с расспросами. Только вот сколько в этом было правды, непонятно. Марта сделала глубокий вдох-выдох и продолжила сосредоточенно срезать кожуру, выпрямившись. — Нормально у нас дела. Не поженились, хотя-я, думаю, всё к этому идёт. Вот скоро еду знакомиться с его родителями. Рустам только хмыкнул в ответ и прошёл совсем рядом, в сантиметрах от Марты. И девушка тут же отшатнулась, ощущая подкативший к горлу комок тошноты. Руки зачесались, как от яда, и от желания окунуть их в воду с картошкой свело зубы. Хотелось содрать с себя кожу: сквозь поры в неё впитался отравленный Рустамом воздух. Марта сжала губы. Её организм теперь воспринимал Рустама как врага, её наполняло отвращение каждый раз, когда он случайно прикасался к ней. Задевал своим плечом — и на её плече тут же как будто появлялось клеймо. Убирал со лба прядь её волос — и пальцы как будто пропускали мощнейший разряд тока. Марта старалась сводить контакт к минимуму, а Рустам как будто специально искал возможность побыть рядом, впрыснуть побольше яда. И чувства к нему, присыпанные снегом, выбрались наружу в виде одного: отвращения. — Знакомство с родителями не всегда подразумевает свадьбу, — мягко возразил Рустам, беря яблоко со стола. — В нашем случае подразумевает. Это у тебя с Дианой, может, репетиция жизни, а у меня — жизнь. Настоящая. Есть парень, который мне нравится, и я выйду за него замуж. И знакомство с родителями должно означать свадьбу, иначе всё это зря. Рустам не ответил ничего и так же молча ушёл из кухни, как всегда, пряча чувства и мысли под семью замками, пряча от себя, Марты и всего мира. И Марта даже не догадывалась, как последнее сказанное ею врезалось в голову заевшей пластинкой. Иначе всё это зря. Всё то, что у него с Дианой. Рустам ушёл, даже не подозревая, каких колоссальных усилий Марте стоит сохранять спокойствие рядом с ним. И когда дверь за ним закрылась, Марта опустила окаменевшие плечи и выдохнула, отшвырнув нож подальше. Тяжело. *** Марта устало бросила сумку с учебниками на пол и рухнула на кровать. Руки на автомате разблокировали телефон в поиске новых сообщений во «ВКонтакте», но там была тишина. Костик не писал, видимо, из вредности и желания помучить не давая о себе знать. Весь день. И Марта совершенно не понимала, что послужило этому причиной. Она ведь ничего такого не сделала… или сделала? Мимовольно она вновь перевела взгляд на телефон, но не увидела новых сообщений и решила просто забить, несмотря на мурашки по коже от тревоги. Ничего, ответит позже. Наверное, занят. Всё-таки он уже работает… Да, раньше такого долгого отсутствия ответа не было, ну и что? Наверное, завал. И Костик действительно ответил позже, но без особого энтузиазма. «День как день, ничего особенного))», — было его ответом на вопрос «как день?». Марта вгрызлась в нижнюю губу, не понимая, как реагировать. Он всегда раньше охотно рассказывал о своём дне и спрашивал её о своём, даже когда отношения между ними подходили к концу. Никто больше не интересовался, а Марте хотелось с кем-то делиться, вот и держалась за него. А тут явно было что-то не то. Как будто у него или случилось что-то, или он устал от неё, но не решался признаться. И Марта не решилась бы спросить напрямую, поэтому зашла на его аккаунт в поисках ответов. Иметь пароли от соцсетей друг друга было равносильно ключам от квартиры, окном в душу и высшей степенью доверия. И Марта тогда даже не догадывалась, что такое решение может выйти боком и разодрать сердце в клочья, заставляя харкать кровью. Среди диалогов самым первым был чат с какой-то девушкой, о которой Марта ни сном ни духом. Затаив дыхание, она клацнула на него, и в глаза тут же бросилось фото очень интересного содержания. Её драгоценный Костик лежал в постели с полуголой блондинкой крупного телосложения, едва прикрытой одеялом. «Хоть ты и просил забыть обо всём, я не могу… Мы же так классно смотримся вместе» «Я бы повторила эту ночь» Костик не отвечал. И даже заблокировал девушку. Марта впилась зубами в ладонь, чтобы не заорать от смеси злости, брезгливости и отвращения. Да уж, а он совсем не переборчивый. Всеядный даже, оказывается. Её взгляд снова скользнул по фото — по широкому лицу с пухлыми щеками и второму подбородку, по тому, как одеяло едва держалось, не скрывая почти ничего. Серьёзно?.. Костик не выбрал кого-то лучше неё. Он выбрал любую. Только вот даже не смотрел на неё, на фото его глаза были закрыты, будто он спал. Или просто предпочитал не замечать внешние несовершенства девушки. Надо же… А Марта начала считать себя красивой, раз он был с ней. Но оказалось, что радоваться этому — всё равно что радоваться подаренному говну: вроде внимание, должно быть приятно. А вот нет, нифига. Интересно, а эту девушку он тоже собирался с мамой знакомить?.. Марта покачала головой. Конечно, он ей изменял: мужики не могут без секса. Какая ирония. Между ними толком ничего и не было, но ощущение — будто было. Будто это её всю ночь трахали во все дыры, трогали грязными липкими руками и слюнявым ртом. Как будто у неё отобрали невинность. Марта, вздохнув, обняла себя за коленки и уткнулась пустым взглядом в стену. Злость выветрилась, сменившись уже привычной отстранённостью и прострацией. У соседей сверху топало стадо слонов, а под окнами алкаши никак не могли договориться, за чей счёт дальше бухать. Бубнел телевизор у глухого деда за стеной. Звуки вторгались в её пространство, как всегда, бесцеремонно, нагло, возвращая на землю. Вот она, жизнь: неприглядная, раздражающая и порой мерзкая. Ну, какая уж есть. Завтра утром взойдёт солнце, Марту разбудит будильник, а когда она вернётся с учёбы, в подъезде будет, как всегда, вонять сигаретами. Вечером она доест пригоревший плов, который сама же приготовила ещё неделю назад. Мелочи нанизывались одна за другой и складывались в ровное, тугое ожерелье без просветов, и носить его — значит душить себя, но и снять сил нет. Может быть, завтра вместо учёбы она возьмёт билет на самолёт и улетит в США искать себе другого Аполлона. Завтра… А оно вообще настанет?.. Позже из кухни запахло жареными пирожками: это тётка приготовила их с картошкой и печёнкой и позвала Марту с Рустамом на ужин, как будто по-другому и быть не могло. И Марта не то чтобы не хотела идти — она не хотела точно так же и оставаться в своей комнате, пусть и не чувствуя голода. Не хотела есть пирожки и не хотела бессмысленно листать соцсети. Не хотела видеть тётку — и одногруппницу, которая хвастается на весь «Инстаграм» сто одной розой на День рождения. Когда Марта зашла на кухню, Рустам и тётка там уже сидели. Она неохотно взяла пирожок и, принюхавшись, повертела. — А с чьего это мяса? Дворовых кошек? Я что-то сегодня ни одной не видела, так подозрительно. Или с кошачьего говна? Тётка цокнула языком и свела брови-ниточки. — Даже если с говна, твоё дело — жрать и просить добавки. — Да я и так жру, всю жизнь. В горло уже не лезет. — Марта поморщилась и потёрла шею, будто демонстрируя, что вот-вот — и начнёт лезть наружу. Она тут же поймала на себе пристальный взгляд Рустама. — Что? — Да так. Ты бледная чего-то. — Если заболела, лучше бы не вылезала, нечего микробы разносить, — проворчала тётка, брезгливо морщась. — Да она сама одна большая микроба и заноза в заднице, — усмехнулся Рустам. — Хотя я не боюсь микроб. Марта перевела на него взгляд. Он выглядел на порядок лучше, чем когда жил один: не было того похоронного вида от мешков под глазами и посеревшего лица. Он даже подшучивал над ней, как в детстве: не со злобой, а мягко, как раньше. Как будто призывал вернуться друг к другу. Между ними снова были стёрты всевозможные границы, казалось даже, если бы Марта прямо сейчас подошла и поцеловала его, он бы ответил, притянул к себе, и весь мир сгорел бы, а они вместе с ним. Рустам был Мартой, а Марта Рустамом, и они так погрязли друг в друге, что уже не разберёшь, где кто. Марта чуть усмехнулась. — Мне так повезло быть в семье, где меня любят и уважают. — Она наигранно смахнула слезу. — Когда я умру, так и напишите на моём надгробии: «Была микробой и занозой в заднице». У Рустама — по крайней мере, так показалось, — дрогнуло лицо и дёрнулись пальцы. И Марта с удивлением обнаружила, что её пальцы тоже непроизвольно пошевелились, будто тянулись к Рустамовым. После всего, что произошло… — У тебя кровь. На губе. Марта вздрогнула и на автомате слизала солоноватые капли. И правда. Не заметила. — Видимо, уже умираю. Готовьте надгробие. — Не неси чушь, — голос Рустама приобрёл холодные нотки, как будто заливаясь за шиворот каплями дождя. Марта с упоением вскинула голову, наслаждаясь каждой каплей. — Да что ж с тобой не так, только и делаешь, что вечно внимание к себе выпрашиваешь! Совсем не умеешь быть благодарной, вся в мать! Без разницы, как я для вас стараюсь, жертвую собой, своим временем, личной жизнью… Никто этого не ценит! И правильно, зачем, это же само собой полагающееся… — Не надо трогать маму, пожалуйста. Марта заинтересованно склонила голову на бок, когда послышался охрипший голос Рустама и сам он крепко зажмурился и потёр виски, как от мигрени. Кажется, это был первый раз, когда Рустам публично выразил хоть какие-то чувства от потери мамы. Ухмыльнувшись в предвкушении и хищно прищурившись, Марта подалась вперёд. — Мама тебя совсем не ценила? Да она была ангелом! Может, тебя ценить и не за что было? — Да что ты вообще знаешь?! Когда ты родилась, папаша ваш пропадал на работе до ночи, а потом в палатках до утра, я одна помогала ей справляться с маленьким ребёнком! Я спать тебя укладывала, колыбельные пела, пока мама ваша с соседками мужьям косточки обмывала. Я памперсы меняла, говна вашего нанюхалась, и что взамен?! Я всегда делала недостаточно, надо было быстрее, лучше, проворнее… Вы меня чаще, чем отца вашего бестолкового, видели. И я не жаловалась, я хотела помогать, только вот так и не услышала ни одного «спасибо». Вы совсем дурные ещё, вот подрастёте и поймёте, каково это, когда о тебя ноги просто вытирают, и не абы кто, а родной человек. С громким выдохом Рустам поднялся и вышел из-за стола. Марта по инерции проводила его взглядом, толком даже не понимая, что чувствует и чувствует ли вообще хоть что-то. Направленные ею ножи вонзались в каждую клеточку мозга, хранящую воспоминания о маме. Марта хотела вынести наружу его боль, убедиться, что его это задевает так же, как её, и почти наяву видела, как после ударов на нём остаётся множество мелких открытых ран. Кажется, это что-то вроде победы. Только вот… какой в этом смысл, если она отдаёт горечью дотлевающих углей? Марта поднялась следом, бросила размытый взгляд на сгорбленную, надломленную и постаревшую за день тётку, пытаясь отыскать в себе хоть каплю сочувствия. Не получилось. Потерев глаза, она вышла из кухни. Нужно было хотя бы умыться, чтобы вернуть себе чёткость восприятия мира. *** Вода монотонно шумела, бежала водопадом, одним сплошным потоком, заполняя собой всё пространство и все мысли. Лёжа в ванне, погружённая в воду, Марта отсутствующим взглядом смотрела на этот ручей, подтянув коленки к себе. Она будто пыталась стать меньше, раствориться, распасться на молекулы. И мурашки, бегающие по коже от почти остывшей воды, будто хотели её сожрать, оторвать по кусочку плоти, оставив только прогнившие органы — прекрасный внутренний мир. Чёткость так и не появилась, и всё вокруг по-прежнему расплывалось, будто объятое туманом, а в голове что-то тихо, но упорно стучало, будто дятел выклёвывал мозги. Всё казалось каким-то неестественным. Эти острые коленки, торчащие из-под мутной воды инородным телом, — её, но как будто не её вовсе. Пальцы, зарывающиеся в волосы, — странно озябшие. И волосы… Почему они лежат на плечах мёртвым грузом? Такие тяжёлые… И сил нет даже на то, чтобы убрать чёлку с лица. Надо бы, наверное, уже вылезать… Но совсем не хочется, когда вода окутывает мягкими объятиями. Вода — её самый надёжный друг: она никогда не предавала, не катала на эмоциональных качелях и всегда рядом была. Кажется, она зовёт к себе поближе, глубже, чтобы сделать их дружбу теснее. Как же приятно она шепчет… Марта со вздохом прикрыла глаза. Лица коснулась влажная прохлада, и прежде чем слиться со своим другом, краем сознания она уловила звонок телефона. *** — Да очнись же ты! Блядь… Пробуждение было болезненным. Яркий свет резал глаза, нос и горло саднило, каждый вдох давался с трудом и будто обжигал лёгкие, а зубы стучали, не попадая друг на друга. Сердце билось слишком быстро, нервно, сбивчиво. Где она? Марта никак не могла понять, что вообще произошло, почему так дико холодно, почему голос Рустама звучит сквозь стену. Она дышала неумело, будто учась заново, и сумев всё-таки сфокусироваться на Рустаме, тупо уставилась на него. Рустам выдохнул. Странная смесь облегчения, ярости, боли и тревоги исказила его лицо, делая дисгармоничным из-за наползших на широко распахнутые глаза бровей, плотно сжатых дрожащих губ. Ему дышалось не легче, но по совсем другим причинам. Рваный вдох. Громкий глоток с движением кадыка вверх-вниз. Марта смотрела на это, как завороженная, и не могла оторваться. — У тебя телефон звонил, — сухо бросил Рустам. — Обычно ты его не забываешь, решил принести. Марта отстранённо кивнула и потёрла мокрые пальцы. Попыталась встать. Рустам тут же бросился её придерживать, но она отмахнулась и сделала первый глубокий вдох, а за ним ещё и ещё. И дышалось уже легко, настолько, что голова закружилась от перенасыщения кислородом. Воспоминания понемногу возвращались, по кусочку прилипали к клеткам мозга, и первой осознанной мыслью было то, что Рустам её спас. Снова. — Какого чёрта? — прохрипела Марта. — Что? — Ты вытащил меня. — Я должен был дать тебе умереть? — Рустам смотрел на неё утомлённо и снисходительно, как на несмышлённого ребёнка. — Ты мне лучше скажи, какого чёрта. — Он изменил мне… Переспал с какой-то жирной коровой. — И ты, наверное, решила, что должна умереть, чтобы он понял, кого потерял, и очень сильно страдал? Марта нервно хихикнула. — Наверное. Я вообще не планировала… Но может, в подсознании где-то. Рустам поджал губы снова. — Идиотка. Я уже как-то заебался спасать тебя из-за твоей дурости. — Так не спасай, блядь! — Марта подтянула колени к себе. — Я жить так заебалась! Я верила, что он меня любит… А он, блядь, просто развлекался со мной, а потом с ней, а она даже не красивее меня! Я всем проигрываю во всём! Я капец как ненавижу уже эту жизнь, от меня походу только… только дырка нужна им! Дырка моя между но-ног… Марта с всхлипом ударилась затылком о стену, обхватывая колени руками так сильно, будто они могли отпасть. И ещё раз. Затем ещё. В глазах ощущалась влага, и горло першило уже от крика и сорванного голоса. Хотелось то ли курить, то ли напиться, то ли просто разреветься. — Хватит нести херню. Рустам встал. Марта тут же схватила его за руку, потому что вдруг стало до ужаса страшно никогда его больше не увидеть. Так тупо. — Стой. Останься… со мной. Это был первый раз, когда она сама коснулась его с момента возвращения, и её не обожгло током, к горлу не подступила тошнота. Всё было так, как раньше. Все границы, рамки, берега в очередной раз размылись, и они снова перетекали друг в друга. Это у них навсегда… — Да я просто за водой. — Рустам удивлённо хмыкнул, но сел назад рядом с девушкой. — Ещё скажи, за хлебом. Он усмехнулся и осторожно приобнял Марту, как только что подобранную кошку, к которой ещё не знаешь, как подступиться. Марта умостила голову на его плечо, шумно втягивая воздух и такой знакомый аромат одеколона, исходящий от шеи. Чуть отстранившись, Марта взглянула в глаза Рустама, и её вдруг накрыло. Слишком мало. Воздуха. Его. Себя. Тепла. И если не получит больше, точно умрёт. Марта, толком не понимая, что творит, подалась вперёд. Только бы согреться. Их губы встретились — не как друзья, а как соперники на поле боя, доминируя, толкая друг друга назад, в пропасть. Но чувство того, что теперь всё правильно, захлестнуло её волной до такой степени, что она вцепилась дрожащими пальцами в водолазку Рустама, только бы выстоять. Поцелуи плавно перешли на шею, щекоча. Марта откинула голову и не сдержала стон, когда губы коснулись родинок. Её тело горело, и только прохладные ладони Рустама на талии приносили облегчение. Руки Марты схватились за край его водолазки и потянули наверх, и Рустам отстранился. Наверное, впервые в жизни он выглядел… одурманенным, с расширенными зрачками и размытым взглядом. — Стой… — М-м? — Что ты творишь? Он проморгался, видимо, пытаясь вернуть себе хоть немного контроля, и взглянул на девушку как-то растерянно, сонно. Марта пожала плечами и вскинула подбородок. — Живу и наслаждаюсь жизнью. А что? За дверью послышалось копошение, и оба вздрогнули, вдруг вспомнив, что вообще-то не одни живут там. Рустам поспешно взял полотенце и укутал им Марту. — Пойдём в спальню. — К тебе или ко мне? — Марта лукаво приподняла брови, откидывая волосы. — Ко мне. — Рустам улыбнулся одним уголком губ, и Марте вдруг захотелось оттянуть другой уголок, для симметрии, и сфотографировать эту причудливую улыбку, какой больше ни у кого нет. Он просто был рядом — и Марта почти физически чувствовала, как снова погружается в него. В детстве, когда открываешь купальный сезон, сначала заходишь в воду по щиколотки, пробуя её, и почти сразу же уверенно идёшь дальше. Так и сейчас. Марта могла остановиться. Но не хотела. Её тянуло на дно, туда, где всё казалось красивым, пока не заканчивался воздух. В спальне Рустама, укутанная в полотенце, Марта чувствовала себя более обнажённой, чем в ванной без ничего. Каждый звук вдруг обрёл объём: тиканье часов, скрип дивана, монотонное гудение обогревателя и пылесоса за стеной у соседей. И всего этого было так много, что Марта чувствовала себя маленькой лодкой, потерявшейся в океане. А изуродованные иконы мозолили глаза, не давая надолго забыть, что на самом деле они с Рустамом обречены. Марта выставила средний палец. В задницу их. — Кому это ты фак показываешь? — Иконам. У меня с ними своя война. Любой другой покрутил бы пальцем у виска, посмотрел бы как на дурочку, но только не Рустам. Он усмехнулся. И понимания в этом было целое море, вышедшее из берегов. — Я с ними тоже иногда воюю. Надо же, у них ещё осталось что-то общее? — Из-за чего? — Из-за мамы. Мне кажется… — Рустам хмыкнул, — нас же водили в церковь в детстве по воскресеньям… Так вот, мне кажется, если бы я не бросил ходить на проповеди и вместе со всеми молился за здоровье близких, всего этого бы не случилось. Они наталкивают на эти мысли. И если бы я знал… Я бы попытался как-то сблизить их с папой, она бы тогда не искала себе кого-то на стороне… И она осталась бы с нами. Марта потёрла свои плечи, глядя на Рустама как на восьмое чудо света, со смесью удивления и внезапной теплоты. Он был живым. И, наверное, радоваться бы этому стоило… Но внутри что-то тоскливо щемило и стягивалось тугим узлом, казалось, вот-вот — и её разорвёт на кусочки, налетит ветер и погасит всё к чёрту. Больно. Больно. Больно. — Не все чувства можно вернуть. — Марта поёжилась. — Да, не все. Но некоторые можно. Замёрзла? — Немного. Рустам достал из шкафа свою рубашку и протянул. — Оденешь меня? — Марта лукаво прикусила губу. Рустам, чуть помедлив, едва заметно кивнул. Осторожно, будто шёл на риск. Руки медленно потянули за край полотенца, а оставить дыхание ровным стоило гигантских усилий. Марта даже не поняла, в какой момент полотенце оказалось на полу и рубашка стала не нужна, потому что поцелуи, как выяснилось, согревают куда эффективнее. У неё всё-таки получилось снять с Рустама водолазку, и губы начали исследовать его торс, сантиметр за сантиметром. Вскоре следом отправились и штаны. — А ты решительна как для девственницы. Марта рассмеялась, и Рустаму на миг показалось, будто перед ним суккуб, соблазнительная чертовка, собирающаяся высосать из него всю душу. Правда, он и не против. — Плохие девочки все такие. Она провела кончиками пальцев по рельефным плечам и мускулам и тут же отняла их. Эти руки... Вот бы они прижали её с такой силой, чтобы она задохнулась. Ни вдоха, ни выдоха. Только блаженная пустота. Рустам не спрашивал, уверена ли она в своих желаниях, не останавливал, не пытался морализировать. И хорошо. Если бы спросил — Марта бы не смогла сказать, зависла бы в поиске ответа, застряла в своей чугунной голове. Ей жизненно необходимо сейчас было что-то делать. С ним. С собой. И Рустам просто позволял Марте делать с ним всё, что хочется: касаться там, где нельзя, целовать, атакуя языком и прикусывая губы, оттягивать зубами кожу на шее. И его хриплое дыхание было подтверждением того, что всё как надо. Касаться его — всё равно что касаться огня. Горячо. Пугающе. Опасно. И невозможно остановиться, ведь стоит только чуть отстраниться — и холод приближающейся зимы замораживает внутренности. Хотелось остаться в осени. В грозовом сентябре. Она смотрела в его глаза — и казалось, что звёзды взрываются, а на их месте появляются новые, и этот мир, сотканный из хаоса, распадается на атомы и собирается в правильном, совершенном порядке. Губы Рустама вдыхали в неё жизнь, пальцы переплетались с её пальцами, и каждая клеточка её тела тянулась к нему, впитывала его энергию и никак не могла насытиться. И каждое погружение в неё вызывало выброс мурашек по коже, вздох-всхлип-вскрик сквозь прикушенные пальцы. Всего этого не должно было происходить. Но происходило. — Так хочется тебя придушить за всё, что ты со мной делаешь… — прозвучал шёпот Рустама сквозь тяжёлое дыхание, и его блестящий от пота лоб обессиленно коснулся её. — Так придуши. Рустам усмехнулся и слегка сжал шею Марты. — Сильнее. Он усилил хватку, и Марта выдохнула с улыбкой пьянящего восторга, когда перед глазами затанцевали разноцветные мушки. Так хорошо… Слишком хорошо. Её ногти впились в его спину — так глубоко, будто пытались разорвать и достать до внутренностей. Там останутся следы. И на ней тоже. Метки. Пусть Диана узнает наконец, что Рустам изменяет ей, и бросит его. Хорошие девочки ведь отдают игрушки, когда вырастают. Когда всё закончилось, Марта лежала и какое-то время — минуты, часы? — пялилась в потолок с застывшей улыбкой эйфории, чувствуя себя так, будто переродилась, открыла для себя новые миры, познала истину. Рука Рустама лежала на её всё ещё влажных волосах. Только бы не убрал. Ради Бога. И только внутренний голос портил эту мизерную радость, шепча, что им ещё далеко до «долго и счастливо».