Цугцванг

                    Осеннее солнце уже не греет. Листья падают с тихим шелестом, ловят его свет, и поляна вокруг дома переливается золотом. Имир сидит у окна, подперев подбородок, и задумчиво вздыхает. Так глупо всё: третий месяц торчать в этом доме с человеком, о котором и сказать нечего. Точнее, ничего хорошего о нём она сказать не может. С улицы доносится фырканье, Имир закатывает глаза. Порой Райнер ведёт себя как жеребец, которому не терпится показать свою стать. Взгляд невольно косится в сторону бочки с водой. Ну, конечно, стоит голый по пояс и шумно умывается. Позёр. Когда в первый раз решил похвастаться фигурой, она крикнула, что не ведётся на дешёвые подкаты качков, у которых в голове только одна извилина. Тогда они впервые подрались.       Кажется, в следующую драку Имир выбила Райнеру глаз. Или это было после?.. Сперва ими руководила злость, но теперь в драках больше азарта и меньше желания друг друга покалечить. Вырубленная просека за домом порой вызывает чувство вины перед лесом.       Кто где будет спать решили сразу: Имир молча залезла на чердак и начала обустраиваться там. Райнер пожал плечами и занял спальню.       Теперь каждое их утро звенит напряжённым молчанием, которому невозможно дать объяснение. Глаза Имир снова скашиваются на торс Райнера. Ладно, ему есть что показать, а она не слепая.       — Уже проснулась? — Он входит с полотенцем, наброшенным на шею. Даже не вытерся, капли воды стекают на живот и блестят на русой дорожке волос, которая уходит под резинку штанов.       — Разве это не очевидно? — Имир отворачивается. Глупо так реагировать на полуобнаженного мужчину, но в животе вдруг становится тепло.       — Что у нас на завтрак? — Райнер поднимает полотенце, которым накрыта тарелка. И моментально получает по руке.       — Мы, кажется, решили, что каждый готовит сам для себя. Я тебе не кухарка!       — Тебе что, булочку жалко? — с внезапной обидой говорит Райнер. Этот тон между ними тоже новый: пререкания стали почти домашними. Как бывает между друзьями, а не людьми, над которыми кто-то во дворце решил ставить опыты.       — Приготовь сам и ешь, сколько захочешь.       — Тебе надо было жить с Леви, вы бы точно нашли общий язык, — мрачно тянет Райнер и уходит к себе.       Да. Имир часто думает об этом. Капитан единственный, с кем ей было бы комфортно. Скорее всего, они бы вообще не разговаривали. Эрен ещё тупее, чем Райнер, а Армин, наоборот, слишком заумный и скучный. Им ещё девять месяцев тут торчать, а у неё уже желание сбежать мешается с желанием придушить Райнера во сне. Раздражает он, и всё тут. Без причин, одним своим видом раздражает.       Он демонстративно уходит в лес, к вечеру возвращается с парой зайцев и, не говоря ни слова, жарит их перед домом на костре. Имир давится слюной и своими булочками, но гордость не позволяет подойти и попросить кусочек.       — Иди, я угощаю, — зовёт вдруг Райнер. Можно отказаться. Это будет правильно, только желудок урчит и сжимается. Закатив глаза, Имир берёт тарелку с булочками, выходит из дома и садится рядом на поваленное дерево.       Ханджи приезжает через три недели: Имир считает дни. Просто потому что заняться больше нечем. Райнер всё чаще и молчит и смотрит слишком пристально. Это нервирует. Вообще его ореховые глаза заставляют сердце стучать с перебоями. Неправильно так стучать.       Ночами Имир начинает прислушиваться к звукам внизу, к скрипу кровати, когда он ворочается, и само собой представляется, как он лежит. Голый или в штанах и в майке? На таких мыслях Имир всегда фыркает и закатывает глаза: этого ещё не хватало — представлять Райнера. Хоть в одежде, хоть без.       Ханджи сверкает глазами, когда берёт очередные результаты. Выпал первый снег, но вместо холода в груди Имир пламя бушует.       — Знаете, что у Леви с Микасой результаты, схожие с вашими?       — Какие? — угрюмо спрашивает Райнер. Он вообще в последнее время замкнут, хотя и прежде нельзя было назвать болтуном.       — Гормоны повышены, — беззаботно говорит Ханджи, передавая Моблиту пробирки с кровью. — Признавайтесь, вы тут уже развлекаетесь вовсю?       — Нет, — отрезает Имир и невольно переглядывается с Райнером.       Хотела бы она с ним… развлечься? Естественно, нет. Но, когда Ханджи уезжает, в доме поселяется оглушительная тишина.       — Развлекаемся… — тянет Райнер, задумчиво почёсывая подбородок. — Не верю, что капитан и Микаса чем-то занимаются.       — Я тоже, — очень быстро отвечает Имир. Цыкает про себя: надо быть сдержанней. Райнер уже начал нравиться. Глупое слово, из детства, но «нравиться» — самое чёткое определение. Не во внешности дело, совсем не в ней. Райнер… надёжный. Сложно в их мире встретить человека, который по-настоящему подходит под это определение. Но Райнер из таких. Несмотря ни на что он предан собственным идеалам, а это уже дорогого стоит. У Имир этих идеалов раз-два и обчёлся.       — А знаешь, — заводит разговор Райнер спустя неделю, — я бы может и не прочь был с тобой развлечься.       — Иди в жопу, — огрызается Имир. Добавляет: — В свою.       Райнер хмыкает, опускает глаза, но она успевает рассмотреть веселье в тёплом ореховом. Волосы у него даже на вид жесткие, короткий ёжик постепенно отрастает, но Райнер не просит помочь со стрижкой. Сама Имир порой смотрит на себя в зеркало и недовольно ерошит длинные волосы.       К этому разговору они внезапно возвращаются спустя месяц, когда лес одевается в белый, а при дыхании вырываются облака пара. Под вечер начинает идти снег, тихо-тихо. И у Имир внутри также тихо и спокойно. Ханджи уехала днём, сказала, что последними заедет к Леви и Микасе. Райнер после её визита угрюм и молчалив. А ещё — смущён, и Имир невольно интересуется причиной его розовых щёк. Она, причина эта, прячется в книжке, которая торчит из нагрудного кармана Райнера. Когда он её открыл, лицо смешно застыло. Имир даже на носочки привстала, чтобы рассмотреть, что там, но Райнер поспешно захлопнул книжку и убрал в карман.       — У Ханджи странные предпочтения, — пробормотал он, покраснев ещё сильнее.       Имир обещает себе, что допытается до содержания таинственной книжки этим же вечером. Она открывает бутылку виски, который привезла Ханджи, с наслаждением нюхает. Дубовый аромат с лёгкими шоколадными нотками: такой виски пьют офицеры.       — Может, расскажешь наконец, что там, в той книжке? — спрашивает она. Райнер сидит в кресле у камина, задумчиво покачивает ногой, благодарно кивает, беря протянутый стакан.       — Так хочешь знать?       Отблески огня делают его глаза глубже, а взгляд — мягче. От этой мягкости по телу проходит дрожь. Имир откидывается на спинку своего кресла, но смотрит пристально, не давая возможности уйти от ответа.       — Так хочешь знать? — Райнер вдруг усмехается и резко бросает книжку ей на колени. — Ханджи сказала, что у нас очень интересные анализы. Решила, что это поможет.       Имир раскрывает книгу на середине и давится виски. Поза, в которой нарисованы любовники, смешная.       — Она считает, что мы змеи? — фыркает Имир, перелистывая страницу. — Или что у нас нет костей?       — Она, наверное, считает, что у нас нет опыта, — иронично отвечает Райнер и отворачивается к камину.       — У тебя есть? — Имир делает вид, что удивлена. Хотя об этом в последнее время думала слишком часто. Ну, правда, есть же грешки за всем таким правильным Райнером.       — Есть, конечно. Ты сомневалась? — Он склоняет голову набок, и тени на лице удлиняются. Озарённая светом пламени половина кажется отчего-то слишком привлекательной.       — Нет. — На этот раз Имир отвечает почти честно. Почти не считается. — Было бы странно, если бы не было. Хотя, — она не может сдержать насмешку, — девственность тебе подходит.       — Не стану спрашивать, есть ли опыт у тебя, — парирует Райнер и отпивает виски. Имир тепло, даже немного жарко и от огня, и от его задумчивого взгляда. И от слов — тоже. Совсем немного.       — Будь ты в моём вкусе, я бы показала, какой у меня опыт, — отшучивается она, хотя сердце предательски ускоряется.       — Почему я не в твоём вкусе? — внезапно спрашивает Райнер и подаётся вперёд. Тянется к Имир. Она перестаёт дышать, делает вдох, только когда он забирает бутылку, что стояла у ножки кресла.       — Потому что… — Имир отворачивается и ищет причины. А правда, почему? Потому что это не чувства, а влечение двух людей, которые слишком долго живут вдвоём? — Это неправильно, — наконец говорит нехотя.       — Что? — Райнер наливает виски и снова склоняется к ней. Наполняет стакан в её руке. — Что неправильно? Если два человека хотят друг друга, это естественно.       — Так ты меня хочешь? — Имир возвращает себе самообладание и защитную язвительность, когда Райнер снова возвращается на безопасное расстояние.       — Ты привлекательная женщина, — пожимает он плечами. — А я не слепой.       — Хочешь просто по этой причине?       — А должна быть другая?       Имир смотрит оценивающе. Пожалуй, впервые так внимательно за все месяцы, что провели вместе. Райнер высокий и отлично сложенный. Сдерживаемая сила в каждом движении. Пожалуй, было бы неплохо ощутить на себе тяжесть его веса. Каким бы он был в постели? Напористым, или, наоборот, нежным?..       — Ты прав, других причин нет.       Они допивают виски в молчании, никто не тянется за добавкой.       — Иногда я думаю: интересно, в постели ты такая же колючая? — Райнер снова удивляет. Имир хмыкает, расслабляется — в простых разговорах нет ничего сложного.       — Боишься уколоть член? — Она всё-таки наливает себе. Жар, разрастающийся в низу живота можно списать на алкоголь, так спокойнее.       — Если там и правда колючки, пришлось бы сперва расчистить путь. — Райнер многозначительно стучит пальцами по подлокотнику. Пальцы у него под стать: крепкие, сильные. Никакой изящности и тонкости.       — Надо же, ты умеешь быть пошлым. Это… забавно.       — Моя одинокая извилина и не на такое способна.       И голос у него низкий-низкий. Не бархатный, а ровный, нотками мягкости, достаточной, чтобы рассмотреть добрый характер.       — Я редко встречала заботливых мужчин, — задумчиво, будто про себя, говорит Имир. Любуется тем, как свет преломляется в стекле и освещает виски. Блики играют на её лице, и она отлично чувствует взгляд Райнера, но повернуться отчего-то страшно до душного спазма в груди.       — Поверь, я очень заботлив, — усмехается Райнер, когда молчание становится невыносимым.       Имир отчего-то верит. Уходит к себе, всё ещё чувствуя свой взгляд. Долго ворочается на холодной постели, слышит: он тоже не спит. Эксперимент вышел из-под контроля, но ведь это не про чувства. Между ними — уж точно. А секс… Кто и когда предавал ему большое значение? Сбросить напряжение оба не прочь, так к чему разыгрывать карту скромности?       У его двери Имир внезапно робеет. Мысленно отвешивает себе оплеуху и решительно входит в спальню. Райнер лежит, укрытый до пояса. На тумбочке у кровати горит свеча. Имир подходит к кровати, снимает длинную ночную сорочку и говорит:       — Мне холодно. Согреешь?       Райнер невыносимо горячий. Его обнажённая кожа пышет жаром, когда Имир прижимается к груди. Пальцы с неожиданной нежностью зарываются в волосы на её затылке, и глаза оказываются слишком близко. Поцелуй тоже нежный и мягкий, его слишком мало, всего слишком мало. Неторопливости, с которой он гладит спину и мнёт ягодицу. Движений губ и языка, почти ленивых. Райнер не спешит, а Имир хочет всего и сразу. Сама обхватывает член, одобрительно мычит, проходясь по его длине. Но Райнер убирает её руку, заводит за голову и вжимает в подушку. Шепчет в поцелуй:       — Я же говорил, что заботлив. Наберись терпения.       Его пальцы, оказывается, ещё и очень чуткие. Двигаются внутри неё размеренно, тщательно ищут чувствительно место, одно прикосновение к которому заставляет трепетать. Имир мало. Всё ещё мало, и она шепчет лихорадочно, сама не осознавая:       — Мало… мало-мало-мало…       — Как всегда порывистая. — Райнер целует её шею, трётся о грудь, возвращается к губам. Поглаживает внутри в одном ритме, постепенно доводя до сумасшествия, когда мысли окончательно разбредаются, и хочется кричать, проклинать и требовать, чтобы трахнул уже. Именно трахнул, к чёрту прелюдии.       — Райнер! — рычит Имир и вцепляется в его волосы. — Сейчас!       — Что? — Он тяжело дышит — она замечает только теперь. И глаза стали тёмные-тёмные, дикие. Молчаливая битва взглядов обрывается, когда он со стоном накрывает её рот своими и жадно толкается языком. Имир обнимает обеими руками, шире разводит ноги, стискивает мощные плечи, когда он резко заполняет её.       — Твою мать! — шипит она, закатывая глаза от первых толчков. — Твою мать, Райнер!       Он молчит. Только громко выдыхает, долбясь в неё быстро, часто и коротко. Имир царапается, тщетно пытаясь удержаться на месте. Шарит ногами по его торсу. То закидывает их на спину, то опускает и разводит шире.       — Рай… — она не успевает договорить — тело застывает, а в следующее мгновение по нему расходятся спазмы наслаждения. Райнер стонет что-то неразборчиво, Имир с трудом различает собственное имя. А потом всё заканчивается: он резко вытаскивает член и кончает на её живот. Облегчённо выдыхает и падает на спину.       — А знаешь, — едва шевеля губами, улыбается Имир, — мне Ханджи тоже кое-что дала.       — М? — он поворачивает голову.       — Чтобы не пришлось прерываться. — Имир красноречиво смотрит на свой живот.       С этой ночи они больше не спят по отдельности. Секс с Райнером хорош, лучше всего, что было прежде. Именно так постоянно говорит себе Имир, когда прижимается к его горячей спине и засыпает. Только секс, они же взрослые люди, далёкие от привязанностей и чувств. Пусть Эрен и Хистория играются в любовь. Или Армин и Энни, у них точно лучше всех получится. Леви и Микаса вообще с трудом представляются вместе, хотя Ханджи больше о них не рассказывает, только многозначительно молчит. Заявляет, что брать анализы нет необходимости, теперь к ним будут только привозить запасы. До лета.       Имир боится лета и одновременно ждёт. Стала смотреть на Райнера слишком часто. Их дни теперь заполнены рассказами о прошлом. О детстве, горьком для обоих. О страхах и безнадёжности. О близких, которых потеряли. Порой они просто сидят на крыльце, пьют чай и смотрят, как преображается лес. В таком молчании столько уюта, что порой Имир кажется — её разорвёт изнутри.       — Знаешь, — говорит как-то Райнер. — Я рад, что мы оказались здесь. Думаю, нам обоим было необходимо время, чтобы перевести дух. После всего, что натворили.       — Думаешь, в этом был расчёт? — Имир хмыкает и кладёт голову ему на плечо.       — Может быть. — Райнер переплетает их пальцы и слабо пожимает.       Когда весна распускается во всей красе, Имир понимает: не хочет, чтобы всё заканчивалось, когда они вернутся. Рядом с Райнером хочется быть слабой. Она может быть слабой рядом с ним. Наверное, именно в этой слабости кроется причина, по которой Имир робеет и не говорит о своих чувствах. Будь она собой прежней, призналась бы, даже не ожидая взаимности. Новой Имир страшно.       — Что будет дальше? — спрашивает она, не выдержав. Они лежат в траве, смотрят на небо в прорезях густой листвы.       — Служба. — Райнер пожимает плечами. — Жизнь.       «А мы? Мы будем?!» — хочется воскликнуть Имир, но она молчит. Это так по-женски: задавать такие вопросы, загонять мужчин в рамки. Сама всю жизнь от этих рамок бежала, так какое тогда имеет право давить на Райнера? Если бы захотел, сам бы давно сказал. Просто не хочет неловкости, им ещё целый месяц жить вместе.       Имир этот месяц выпивает до капли. Горячими поцелуями, голодными объятиями, стонами и переплетением ног. Райнер отвечает также, и каждый их секс похож и не похож на предыдущий. Всё чаще после оба молчат и гладят разгорячённую влажную кожу. Целуются в темноте, без желания продолжить. Недосказанность уже невозможно игнорировать, она разделяет их, ещё не разделённых, но уже одиноких.       В замок возвращаются, непрерывно разговаривая. Словно стоит замолчать, и наружу вылезет то, что уже не получается сдержать. Никто не удивляется тому, что они не вместе. Имир думает: даже хорошо, что не говорила о своих чувствах, теперь не придётся краснеть за них. Только короткий разговор с Микасой ставит всё с ног на голову.       Бесит ли её Райнер? Несомненно. Своим молчанием и тем, что заставляет сделать первый шаг, когда впервые в жизни захотелось побыть слабой. Стиснув кулаки, она ищет его в толпе веселящихся разведчиков, а когда видит белобрысую макушку и широкий размах плеч, злоба накрывает с головой. Она заставляет схватить за руку под удивлённым взглядом Жана, и потащить в сторону.       — Имир?.. — спрашивает он, когда они останавливаются за углом, подальше от чужих глаз.       — Хочешь меня? — выдыхает она, толкая его к стене. — Хочешь или нет?       — Ты… — Райнер вдруг удушливо краснеет. Забавно видеть как щёки взрослого мужчины покрываются нежным румянцем. — Нет, — говорит, сглотнув. Имир разом обмякает. Чего-то подобного ожидала, но всё равно сложно себя подготовить к отказу, когда сердце оказалось живым и бьётся слишком сильно.       — Нет, — повторяет Райнер, — я не хочу с тобой секса. Точнее, — он трёт затылок и отводит глаза, — не только секса. Я…       Она не даёт ему договорить, набрасывается резко, целует глубоко и неистово. Кажется, всхлипывает, но это уже неважно, ведь он отвечает. И обнимает так, что становится ясно — никому и никогда не отдаст.