Песчанный ветер в лицо, кровь под небесным кольцом

Воздух вокруг льнёт и липнет к щекам, Эда дышит, словно втягивает горячую пленку стекла — нос накаляется, как горло ужасной горы, она не уверена в том вдохе, в этом выдохе, в секундной задержке дыхания и следующем кличе — не её, а кроваво-красных сестёр. Голова немеет, мертвеет изнутри, но свежеет до морозного треска, как подземный ключ, рвущийся прямо из ледника — уши ловят грохот лап зверей, заклинания скалящихся магичек, рокот глоток и наточенных клювов — пудра разгорячённых лиц, блестящие рыбьей чешуей, глаза-кустарники прикрывают кровь плащей. Эда скачет сквозь и мимо поросших жухлой травой гор, плечистых дюн, рассыпчатых городов-блоков — давно брошенных, затерянных в песках и обитаемых, паломники в белых одеждах поднимают морщинистые руки, провожая или советуя — Эда на бегу не разбирает скрытых в тени лиц. Эда вплетается в движения звериных ног, в топот сорвавшихся с водопоя слонов — хвосты тоньше ресниц — сечёт лапы приближающихся зверей огненными импульсами, Лот отклоняет голову, горбит спину, свистит, видя яркие, как цитрус, пламенеющие языки — осекается, поворачиваясь к сосредоточенной Эде. Не так-то просто подцепить защищающую корочку, скатать чужое лицо в рулон, подтопить сваренные швы ключиц, зажечь искру в лёгких — Эда не разбирает лица скатившейся с дороги сестры, на ветре треплется край плаща, и дым чертовски крепок — Эда втягивает очередную стеклянную нить и видит быстрый хвост. Виверны крутятся, словно угри в огромном море небес, танцуют, как их главный бес — а больше всего похоже на разбившихся бродячих собак, с них уже никогда не сойдёт грязь — и песчаный ветер в лицо, до дрожи сжатые кулаки, и небо строится бетонными кольцами цвета тошнотворной томатной похлёбки, треском вспыхивают стволы. Эда поднимается выше, целясь в хрупкое брюшко, и костяшки Лота по коленям — «как мило, дорогуша, будто я могу упасть с этого зверя». Секунда, как сломанная куриная косточка — стрела просверливает икру — кровь как стекло, к глазам подбирается пожар, Эда слышит только последние крупицы крика — Лота и своего. Эда расслабляет плечи и заставляет виверну съесть собственный хвост — глаза Найруй отражают только холод лунного камня, в её одеждах прячется изгиб живота, Эда не ощущает, кивает под последний взгляд или пропускает его. Чувствует, что её голову выдувает самый искусный стеклодув и юга, и запада, и всей нанесенной карты — голова большая, стенки толстые, каленые, раскалённые — пласт лица еле держит набитый затылок, свистит рассвет, свистят лучи, свистят последние стрелы. Несётся большой зверь, рождённый землёй и быстрым ветром для погони и побегов — Эда сливается с движениями мощных лап, с ходом костей под шерстью, с жёстким очерченным плечом Лота, впечатывает в него щеку. Прощупывает каждый слой огня, вьющегося внутри, из него лепятся острова, деревья-костыли для шатающихся небес, тонкие позвонки — «посмотри» — шепчут пустынные миражи, оборванные холодными верблюжьим губами колючки. И голова плавно тает, как в сложном танце при дворе — тяжеленные украшения, жёсткие рюши юбок — она исчезает, следом испаряется вся Эда, остаётся только матовое ребро, грань горячего сна. Во сне млеют тёмные линии цвета ночных окон — за ним ходят детища змеев, их разложившиеся на торф и туф предки, Эда чувствует, что смотрит на мир то сжимающейся, то увеличивающейся головой, ноги перестают быть верной опорой, превращаются в бледных призраков, мир идёт, скачет, но никак не выходит из вечной ночи — цокот по стеклу, падает яблоко или персик. Эда слышит плеск реки, постукивание ногтя, лелеет в руках едва раскрывшийся бутон — млечное, молочное, безупречное, отчаянное, как полет яйца из гнезда, чувство — к касаниям, рисующейся кисти, тени от кружев балдахина прикрывают надломанные ногти. К тяжёлому, как массив воды, голосу, глубокому взгляду и гордо поднятой голове посреди расколотого, нагретого до бела мира — её броские губы, цвет томной розы, несколько лет назад он кажется Эде немного душноватым, со временем становится цветом сердца, всех трубочек и каналов, входящих и выходящих из него. Эде видится ямка в уголке улыбки, она дёргается, как гладь воды от первой капле в ливне — по ней проходится меч острых глаз, смех охотницы, перебивающий топот копыт — усталое лицо, утопленное в подушках, лапы солнца и высоченного клёна, дотянувшегося до окон опочивальни, гладящие измождённую серую щёку. Тяжесть обнимаемого тела, выдох под ухо — икра крошится витражным стеклом, но Эда удаляется от неё спотыкающимся галопом — иногда её выбрасывает в жар горящей просеки, чересчур теплый плащ, вырезанные окна в таких же выдолбленных городах — уши закладывает, кровит, перекладывает, членит на звон и тонкое пение. Поют птички-любовники, пышные фонарики на рукавах, строгое, чеканное, как монета, «мы» на приёмах, первое соприкосновение губ, за это — и гора вырезанных драконьих пастей, и тысячи иссушённых пустынь. Эда сквозь плотность облака болевого тумана чувствует сильные руки на плечах — наверное, это Мать поддерживает, направляет, и едва кивает, Эда позволяет себе отплыть в сладостный, с кислинкой боли, сон.