Love is a small miracle

      Олег улыбается нескольким сотрудникам, мимо которых проходит, направляясь к кабинету заведующей отделением. Был ли такой исход ожидаем? Хирург удивлен, что Ирина задержалась в рабочем кресле так долго. Как-то склонялся к тому, что Геннадий Ильич посопутствует этому намного раньше. Хотя теперь, идя к ней в кабинет, задумывается над тем, что не представляет более ранней отставки боевой Ирины Алексеевны.       — Входите! — на секунду отрывается от своего дела Павлова, — О, Олег Михайлович! И вам доброе утро, — не скрывает усмешку женщина, выпрямляясь. Руки механически продолжают складывать какие-то особенно важные бумаги с папками в коробку.       — Я смотрю у вас хорошее настроение, Ирина Алексеевна, — искренне радуется мужчина, присаживаясь на стул и глядя на женщину снизу вверх. Живот уже так давно выделяется на фоне хрупкой фигуры женщины, что Олег неосознанно удивляется быстротечности времени. Видеть заведующую в положении кажется уже привычным, рутинным. И это сбивает с толку.       Словно он, как и все остальные, должен испытывать что-то иное. Должны же возникать какие-то мысли в голове, какая-то мнимая оценка ситуации. Все же люди, это так характерно в подобных ситуациях… Но ни осуждение, ни отрицание не остаётся на губах горечью. Ничего вообще не происходит.       Всё отделение шумит о её беременности первый месяц, а затем стихает. Брагин не уверен в собственных мыслях и объяснениях на этот счёт. Он просто принял. Как и все остальные.       — А вы задумчивы, — отмечает Ира, которая уже заканчивает расфасовку документации и теперь отходит к шкафу с папками. Несколько архивов возвращаются на свое место.       — Ну, признавайтесь, — оглядывается на Брагина, который театрально изображает непонимание, — устроили мне проводы? Олег Михайлович, скажите, что меня не ждут за дверью шары и фанфары.       — Вас не ждут за дверью шары и фанфары, — повторяет он, вставая с места, хлопая себя по коленям. — Они ждут вас в ординаторской, — до ушей улыбается коллега, наблюдая, как от удивления и прямоты хирурга зелёные глаза лезут на лоб.       Ирина автоматически тянется к животу. Женская ладонь находит свое место под распахнутым халатом, застегивать который она уже перестала пытаться.       — Знаете, у меня оставалась крупица надежды на то, что мой золотой коллектив не станет так издеваться надо мной, — не серьёзно вздыхает женщина, возвращаясь к столу. Ручка щелкает и возвращается к остальным в специальном стакане, стопка бумаг постукивает по столу, чтобы выровнять и остаться с краю. Уперев руки в бока, Ирина с нарочно грозным видом, который выглядит скорее комично, прислушивается к словам Брагина.       — А никто и не собирается издеваться над вами, дорогая наша заведующая, — размеренно говорит Олег, подходя к столу, поднимая коробку. — Относим к Лазареву?       Ирина кивает, а затем выходит из кабинета следом за хирургом с таким видом, словно не ожидает за углом хлопушек с конфетти. Поглаживая живот, она совсем не замечает, как полностью уходит в себя, к волнующим её мыслям.       После того, как они с Геннадием встретили детей, прошло уже две недели. И Ира всё чаще задумывалась о том, чтобы отойти от работы. Учитывая её не раннюю беременность и травму спины, имела все права выйти в декрет уже на раннем сроке. Но не была бы собой, бросив работу. Это слишком большая часть её жизни, почти всё её свободное время. Возвращаться поздно ночью после работы, забывая, что дома может кто-то ждать, было привычкой.       Привычкой, которая медленно искоренилась в ней с появлением Гены.       Ира долго откладывала серьезные мысли о декрете. Мысли о том, что придется бросить свою работу. Её не беспокоило расставание с операционной. Став заведующей она понимала, что практическая медицина, так или иначе, сдвинется на второй план. Но глупый детский страх, что покинув кресло заведующей, она его потеряет, следовал с ней по пятам и дышал в затылок.       Так и продолжалось. Страх кусал её за щиколотки, а намёки от супруга становились всё настойчивее. А затем новость о приезде его детей. Ужас не отступил, но затмился другим, более объёмным и осязаемым, душащим её за горло своей холодной костлявой рукой.       Напряженный месяц, в который она не могла предвидеть своих чувств и так мало уделяла времени кому-либо вокруг себя. Ирина корила себя за сухость к мужу, за безразличие к Нине, которая так сильно помогла ей в своё время. Заведующая была уверена, что её страх свалится на неё, словно огромный булыжник, стоит маленьким чадам своего супруга появиться в её доме.       Но всё изменилось.       Небольшой отрывок времени, который она прожила с детьми, поменяли её отношение к родительству. Одно дело видеть за другими, наблюдать со стороны, делать собственные выводы, основываясь лишь на косвенном мнении, а другое самой прочувствовать ответственность и заботу, которые на равных спадают на твои плечи. Это было так похоже на приезд Геннадия несколько лет назад, что даже пугало.       Она чувствовала, как странно снова заботится и думать о ком-то ещё, но также знала, как глупо было бы отвергать, что всё это возникало в ней само собой, без усилий. Стоило Геннадию вновь появится в её жизни, и она вспоминала о нем бесчисленное количество раз, столько же проявляла заботу и ругала себя за проявленную слабость, но повторяла этот порочный круг снова и снова, пока не приняла, что и её черствая натура способна на такое нежное чувство.       Сейчас такие жесты были частью их отношений. Частью их брака. И ей не стоило волноваться о своей слабости рядом с ним. С ним вообще ни о чем не стоило беспокоиться.       Долгие взгляды, обеспокоенные вопросы, особое внимание, прикосновения и короткий поцелуй в щеку на прощание. Это не ушло с приходом детей в их общий дом и вначале Иру это удивило. Наверное, ожидание повлияло на нее достаточно сильно, раз неосознанно ждала наихудшего, хотя сама в себе сомнений не замечала. Гена вновь опроверг опасения и женщина, наконец, смогла расслабиться не только рядом с ним, но и вне его заботливого взгляда. Смогла найти эту гармонию внутри себя, которая дала твердую почву под ногами и то, к чему, наверное, стремится можно вечно. Спокойная уверенность в каждом своем жесте и действии, поступке и слове. В своей жизни.       Ира с каждым днём замечала за собой все больше внимательности к детям. Интересовалась их жизнью, увлечениями, задавала вопросы. С Лешкой они нашли общий язык ещё в первый вечер, а Майя привыкала с каждым днём понемногу. Ирина никуда её не подгоняла.       Решение так и пришло к ней. Абсолютно осознано и без лишних нервов. На следующий же рабочий день заведующая поднялась к начальству и сообщила о своем решении. Геннадий полностью поддержал её, устроив приятный ужин вместе с детьми. Было тяжело сдерживать смех, пока они делают вид, что готовят от нее тайно, хотя женщина буквально переключает каналы в гостиной. В любом случае тем вечером они все хорошо отдохнули.       Пинок дочки возвращает обратно в реальность. Ирина хмурится. Кабинет Лазарева остаётся позади них, а Олег продолжает нести коробку с папками, что даёт ей понять, что зам, скорее всего, ждёт вместе с остальными.       — Вмешали в эту авантюру и Лазарева?       — А вы сомневались в моих способностях, Ирина Алексеевна? — с ухмылкой оборачивается Олег Михайлович.       Женщина замедляет шаг перед ординаторской и, скрестив руки перед собой в замке, входит в раскрытую перед ней дверь. Олег заходит следом, ставя коробку куда-то в сторону.       В ординаторской душно и едва ли хватает воздуха на каждую душу, которая там уместилась. Здесь и Куликов по руку с Лазаревым и Покровской, которая держит в руках что-то, отчаянно напоминающее подарок. Ханины, стоящие по разным сторонам помещения с вытянутыми вверх руками, ведь кому-то нужно было держать старательно нарисованный плакат. Ирина смеётся, рассматривая надпись: «Обещаем сообщать вам всё самое интересное!». Ира тихо смеётся, прикрыв рот ладонью.       Хромов разводит руки в стороны и улыбается, когда она бросает на него взгляд. Рядом с ним неловко жмется медсестра Таня, а сбоку Марина Владимировна кивает и, подойдя к супругу, прижимается к его боку. Ирина оглядывает каждого, оборачивается назад, наблюдая абсолютное удовлетворение на лице Брагина, и перенимает эту эмоцию, которая, кажется, витает в воздухе.       Покровская всё-таки проходит вперёд вместе с Лазаревым и вручает подарок с мягкой улыбкой на лице. Костя, прежде чем вернуться на место, жмёт ей руку, кивает и женщина понимает всё, что он имеет в виду в этих жестах. Сходятся на одном и том же.       Ирина рассмотрела, казалось, всех присутствующих, но когда фигура Дубровской выглядывает из-за спины Куликова, она не может сдержать эмоции и смеётся, интуитивно протягивая руки для объятий, в которые и попадает через пару мгновений. Аромат духов Нины окутывает заведующую, пробираясь в самые лёгкие вместе с тягучим чувством грусти. Прощаться всегда сложно. Особенно, когда последний месяц чувствуешь свою вину в том, что не можешь уделить единственной подруге хотя бы каплю внимания. Особенно перед тем уходом, когда понятия не имеешь каким человеком вернёшься, ведь так?       Хирурги быстро исчезают из ординаторской, улавливая эмоцию начальницы и зная, что та не желает разгонять тоску ещё сильнее. Кто-то уходит заполнять карты, кого-то ждёт пациент. Остаётся одна Нина, складывающая плакат и ворчащая на коллег за беспорядок, устроенный в ординаторской. Она не выдаёт напрямую своей напряженности, но так и выглядывает эмоции Ирины.       Павлова держит в руках подарок, наблюдая за медсестрой с лёгкой ухмылкой на губах. В ординаторской становится всё тише и Ирина, вздохнув, отлипает от места, покидая помещение. Дубровская выпрямляется с отрывками бумаги в руках и тяжело вздыхает, задрав голову к потолку.       Обе женщины понимают, что молчание в присутствии друг друга это результат личных переживаний, коими поделится и хочется, и колется.       Нина будто бы оказывается более смелой. Пройдя мимо женщины, и запихав всю бумагу в маленькую урну, медсестра разворачивается на носках к заведующей. Руки за спиной сцепляет в замок, раскачиваясь из стороны в сторону.       Поднятая бровь Ирины и характерный вопросительный взгляд вынуждает волнению усилиться и Нина, сглотнув ком, начинает:       — Вы долго ничего не говорили. Я уж было подумала, что что-то случилось, но Геннадий Ильич утверждал, что всё в порядке, — то, какой неловкой выглядела медсестра, проговаривая каждое слово, вызвало новую волну вины у Иры.       — Нина, я…       — Всё понимаю, у вас: работа, семья, теперь ещё и дети. Просто хотела убедится, — закончив, выдыхает Дубровская.       — Всё в порядке, Нина, — мягко говорит она, подойдя к женщине. Ладонь поднимается и сжимает плечо медсестры.       Дубровская выдыхает, не зная куда деть свои руки, бегая глазами по стенам ординаторской, по халату заведующей, её бейджу. Она прочла фамилию имя отчество своей начальницы раз тридцать, когда обладательница бейджа не выдерживает:       — Меня поражает то, как на рабочем месте у вас язык просто ну не останавливается разговаривать с каждым, кто попал под ваш прицел, — Ирина поворачивается и отходит к дивану, аккуратно на него присаживаясь, — а сейчас, когда вы явно хотите мне что-то сказать, то… Ну просто дурью маетесь, Нина!       Почувствовав себя маленькой нашкодившей школьницей, Дубровская перекатывается с носка на пятке, прожигая носки своей обуви взглядом.       — Меня, знаете ли, тоже поражает, как вы всегда и везде, когда нужно и где нужно. Ещё и так считываете всё, — ворчит она, занимая место рядом с заведующей.        — Вас читать то же самое, что разгадывать разгаданный кроссворд.       Павлова ухмыляется, встречаясь взглядом с голубыми глазами. Выдохнув, заведующая меняется в лице, становясь совсем простой и… лёгкой. Словно забывает, что сидит в ординаторской и что лицо нужно держать. О какой важной маске в обществе идёт речь, если твоему другу нужен обычный, простой ты?       — Прекращайте, Нина Дмитриевна, и рассказывайте то, что так хотели, — взгляд, которым заведующая одаряет медсестру, настолько открытый и искренний, что у второй неосознанно ком подступает к горлу.       Дубровская не могла даже догадаться о том, как дружба с Павловой могла отличаться от всех тех, что у неё когда-либо были. С Брагиным было просто, весело и никогда так напрямую, как сейчас. Никогда так открыто. Всегда с шуткой, всегда так, будто бы они говорят не о серьёзных вещах. С Мариной было искренне, но она соврёт, если скажет, что не было моментов, когда её не хватало. Нина так часто сталкивалась с тем, что уходила на второй план или сама глушила в себе свои переживания, что теперь, видя такую прямую заинтересованность и терпение, у неё накатываются слёзы.       Дубровская могла предполагать и додумывать, каково это быть не последним человеком в жизни Павловой Ирины Алексеевны, не просто коллегой или подчиненным.       — Правду говорят, что попав в близкий круг закрытого человека, никогда не захочешь из него выйти… — тихо говорит медсестра, чувствуя, как женская ладонь заведующей опускает на её предплечье.       — Дура ты, Нина, — журит Ирина, сжимая предплечье женщины и подталкивая к заветному рассказу. — Самая настоящая.       — Ирина Алексеевна… — глубоко вздохнув, резко подняв взгляд на собеседницу, — Я беременна… И я вообще не знаю что мне делать…       Брови взлетают над зелеными глазами, которые быстро сменяют удивление на абсолютное прозрачное понимание. Лицо Ирины лишь на пару мгновений кажется Нине удивленным, а затем вовсе расслабляется. Будто признание медсестры не оправдало переживаний.       — Даже не буду спрашивать серьёзно ли, — усмехается Павлова.       — Я только привыкла к Володе, я только привыкла, что могу полагаться не только на себя!.. — падает головой в ладони Дубровская, упираясь локтями в колени. — Куда мне третий ребёнок? Не знаю, справляюсь ли я сейчас, а если это снова… А если Володя против? Я снова останусь у разбитого корыта ни с чем?       — А если он только и мечтал о ребенке от любимой женщины? — перебивает Ирина, — А если после смерти жены он и не думал, что встретит ещё кого-то, кому бы мог открыться?       — Ирина Алексеевна… — всхлипывает медсестра, — Я знаю, что он меня любит. Я знаю… А вдруг это я не готова? Что если это я не хочу больше? Как мы вообще справимся с пятью?       — Мне, Нина, всегда казалось, что вы могли бы быть мечтательницей, которая перед сном представляет многодетную семью, дом с садом, — протягивает руку, предлагая женщине салфетку, которую та тут же принимает. — Я права?       — Мечтать об этом в семнадцать ощущается иначе… — воспользовавшись салфеткой и утерев слёзы, Нина глубоко вздыхает несколько раз, заканчивая маленькую истерику.       Тишина длится долгие несколько минут. Ирина пододвигается ближе, позволяя женщине прилечь на своё плечо. Павлова просто ждёт, пока та успокоится и рассматривает обручальное кольцо на пальце Дубровской. О Владимире у Ирины и правда складывается исключительно хорошее мнение, даже одобрение в какой-то степени. Возможно, поэтому истерика подруги кажется ей такой незначительной. Скорее для выпуска эмоций, а не реальный страх.       — Я не хочу аборт… — шепчет Нина, привлекая внимание задумавшейся начальницы. — И говорить Володе тоже не хочу…       — Ну и зря, — ведёт линией плеч, поднимая с себя медсестру. Когда их глаза оказываются на одном уровне, Ирина поднимает руку к лицу Дубровской и утирает слегка потёкшую синюю тушь. — Скрывать нельзя в любом случае. Чем скорее скажешь, тем быстрее отпустит. Я уверена, что Владимир поможет… Боюсь, тебе здесь не я нужна.              Через пару часов в кабинет заведующей стучат. На пороге к удивлению появляется не привычная макушка Гены, а Лешка. Заходит вторым. Первым несёт букет тюльпанов, которым мальчик явно гордился. Он вручает ей цветы и выдает очередную шутку, возможно четыреста пятую за эти две недели. В проходе, наконец, появляется улыбчивый Геннадий с Майей на руках.       — Ну что? Он поздравил тебя раньше, чем мы успели поговорить с Ниной, — запыхавшись, с улыбкой проговаривает Геннадий. Мужчина закрывает за собой дверь, спуская на пол дочку.       — Как ты, Маюша? — улыбается Ирина, проводя рукой по щеке девочки. Та, не ответив, убегает, отвлекшись на брата.       — Нина ушла? — спрашивает, возвращая внимание к супругу.       — Да, — просто отвечает он, потянувшись к жене, оставив поцелуй на уголке губ, — Закрыла смену и ушла. Правда, грустная была. Не знаешь что случилось? С Володей поссорились?       — Знаю. Не скажу тебе, — ухмыляется, разглаживая пиджак супруга, добиваясь того, что мужские ладони ложатся ей на поясницу. Ира расслабленно улыбается, чувствуя приятную тяжесть и тепло, разливающееся по телу.       — А-а, я понял. У вас появились свои женские секретики, — смешно отыгрывает Гена, слегка меняя голос.       — Да, женские секретики, — передразнивает мужа.       Гена помогает привести ей кабинет в порядок, а точнее позволяет покомандовать собой жене с дивана, чтобы «не утруждалась лишний раз». Майя через первые пять минут уборки, отказавшись помогать, занимает место рядом с Ириной под слова отца о том, что «они девочки». Им можно.       Тревоги заведующей находят своё пристанище в окружении этой семьи и именно в этих людях, бальзамом действующих на её расшатанные нервы. Человеку, который не мог утихомирить свои волнения последние несколько месяцев эта идиллия в её кабинете самый ценный подарок в последний рабочий день. После букета тюльпанов, конечно же.

***

      Поверх серого пальто ложится шарф, концы которого женщина вначале хочет завязать, а затем просто отпускает по краям. Улыбнуться в зеркало не выходит, как бы Нина не старалась натянуть улыбку. Проходя мимо стойки регистрации, кидает прощание коллегам, закидывает сумку на плечо. Встретив на выходе Кривицкого с детьми, отвлекается на приятный и недолгий разговор, в котором не упоминается ни одно её беспокойство.       За тактичность Нина всегда будет благодарна Геннадию Ильичу. Наконец покинув стены больницы, надеется – уже вот-вот и погрузится в собственные мысли. Сможет обдумать всё сказанное и выслушанное. Нина даже рада возможности поехать на метро и потратить на дорогу намного больше времени. Есть шанс подумать. В шуме, да, но наедине с собой.       Как назло, отвлекшись на копания в сумке, врезается в кого-то на воротах Склифосовского.       — Володя? — наверное, звучит слишком ошарашено, потому что лицо мужчины быстро сменяется на обеспокоенное.       — А ты ждала другого?       — Я вообще никого не ждала, Володь... — мычит она, просовывая руку за спину Королёва. Тяжесть его ладони в свою очередь накрывает её плечи и тянет вперёд по дороге до припаркованной машины. За её реплику мужчина не цепляется, принимая то, что плохое настроение неизбежно, как и трудные дни. Возможно, пока они будут ехать, ей станет легче? Отпустит?       Но ни дома, ни за ужином лучше не становится. Всю дорогу они молчат, а когда оказываются дома, Нина только здоровается с детьми, им же улыбается и задаёт дежурные вопросы. Как дела? Как в школе, саду? Что делали днём? Женщина выслушивает всё, что ей рассказывают дети, пока не уходит на кухню и не разговаривает с ним до самого ужина. Володя напрягается, подмечая все детали странно изменившегося и раньше не наблюдавшегося поведения Дубровской. Ему на мгновение даже становится обидно за такое беспричинное поведение с ним, но он тут же гасит в себе это разрушительное чувство, стараясь быть терпеливым ещё больше. Пока они не садятся за стол, он проводит все время с детьми.       За ужином ситуация не становится лучше. Нина не молчит, но и полноценным разговором то, что происходит назвать сложно. Сухие, монотонные ответы на все его вопросы и попытки завести беседу – вот, что он получает вместо внятного ответа об её настроении. Владимир играет желваками, крепко держит приборы в руках, но утихомирить свой нрав не может. Его лицо к концу трапезы совсем ничего не выражает, и только глаза горят переизбытком эмоций и додумок, разыгравшихся в его голове.       В конечном итоге женщина заканчивает свою трапезу первой, не съев почти ничего со стола и объяснив всё усталостью с головной болью, поднимается в спальню. Владимир старается держаться оптимистично весь вечер, чтобы не перекинуть плохие эмоции на детей, но Шурик всё равно смотрит на него понимающе, а Маня закрывается, подобно Нине, покидая стол почти сразу после женщины.       Мужчине требуется вся выдержка, чтобы дождаться пока Паша с Варей уснут, а Маня с Шуриком по крайней мере разойдутся по комнатам. Дом погружается в сумерки, а когда Володя заходит в спальню, Нина уже спит. Спиной к нему, укутанная в одеяло с головой. Он переодевается в звенящей тишине, аккуратно занимает свою часть кровати и надеется поспать хотя бы пару часов. Прекрасно зная, что собственные переживания не дадут даже задремать. Он переворачивается на бок, укрываясь лишь малой частью одеяла, чтобы не задеть её.       Для Дубровской же ночь проходит совсем без сна и тянется бесконечно долго. Ей едва ли удается дождаться рассвета и как можно тише встать с кровати, чтобы ненароком не разбудить Володю. Хочется сделать всё быстро и не быть замеченной.       В первый раз ей удаётся застать момент, когда дома нет никого, кто мог бы поймать её с поличным, но её терпение намного меньше терпения Владимира, чтобы ждать ещё одного подобного случая. Она даже забывает закрыть за собой дверь от недосыпа и спешки, чего совсем за собой не замечает.       Тест на беременность прикрыт салфеткой, чтобы не увидеть результат раньше времени. Пять минут длятся дольше, чем вся ночь. Нина не уверена, чего ожидает и ожидает ли вообще. Она просто ошеломлена и до дрожи в коленках напугана. Неужели, две спонтанных беременности её ничему не научили? Она следила за циклом, хотя тот и не равномерный, всегда принимала противозачаточные таблетки. Сделала первый тест, заподозрив что-то, и, наверное, должна была быть готова и к такому, но светлая, мало заметная вторая полоска вызвала парализующий страх и панику.       Она едва ли смогла запихать в себя пару кусочков, парализованная результатом. Физически ощущала, что все вокруг знают её секрет. Хранить его от радостного Володи было невыносимо. Нина столько раз за смену держала палец у экрана телефона над его номером. Он приучил её быть открытой и не бояться любой правды, любой новости.       Вспоминая эти полтора дня за её плечами, женщина глубоко вздыхает, приводя себя в мнимое спокойствие. Настолько мнимом, что руки подрагивают, а глаза суетливо бегают то по отражению в зеркале, то по салфетке.       — Так... Всё хорошо... — шепчет она сама себе, прикрывая глаза и отсчитывая последние секунды.       — Что ты делаешь? — появившийся в ванной комнате второй голос заставляет женщину вздрогнуть и обернуться настолько резко, что от подскочившего адреналина закружилась голова.       — Володь... — всё, что может выжать из себя она, закусив губу.       — Я не спал. Вижу и ты тоже. Может, ты объяснишь мне хоть что-нибудь? — он говорит это без злости, но Нина все равно вся сжимается. Потому что не так должно было быть. Потому что чувство вины перед ним сосёт у неё под ложечкой и без того.       — Ты не разговариваешь со мной со вчерашнего вечера. Ходишь как в воду опущенная… Сбегаешь посреди ужина. Ничего не объясняешь, в конце концов. Что я должен думать, товарищ?       Решение само приходит к ней. Не хочет она наступать на те же грабли, не хочет тянуть до последнего и мучать себя вечными мыслями о том, бросит её отец ребенка или не бросит. Нужна ли ей такая жизнь в вечном страхе? Володя научил её, что когда страшно, то страшно не из-за него. Что можно, когда страшно прийти к нему. И хоть она по привычке убегает и ищет себе угол для укрытия... Лучше так, чем ещё хотя бы одна минута один на один с этой мыслью.       Да и слова Ирины стучат у неё в голове в унисон с сердцем. А если он только и мечтал о ребенке от любимой женщины?       — Держи, — подходит она к нему и суёт в его ладонь тест вместе с салфеткой, — сам разберёшься что к чему? А если говорить прямо, то… Я… Я могу прямо, хорошо… — тараторит она. — Я беременна. Возможно, но я почти полностью уверена и я…       Глаза мужчины замирают на одной точке перед собой, ему требуется время, чтобы перевести взгляд на свою раскрытую ладонь. Салфетка падает к его ногам. Он хорошо видит результат. Положительный результат.       — …Сделала тест ещё позавчера вечером, пока ещё никого не было дома. Просто подумала: «лучше сразу, чем тянуть, правда ведь?». И там была вторая полоска. Слабая, но у меня и по подсчетам срок небольшой…       Её тараторство прерывает в буквальном смысле мужская ладонь, которая накрывает её губы и не даёт продолжать истерику. Нина впервые смотрит в его глаза, тут же успокаиваясь от абсолютно спокойной глади в голубом море. Он не злится. И, кажется, не напуган. Его вторая ладонь притягивает ее ближе к себе, и она чувствует, как упирается тест ей в спину.       — Ты зачем устраиваешь истерику? От чего бежишь? Я вообще-то не собирался тебя бить, бросать или ещё чего, если ты скажешь мне о возможной беременности, в которой мы оба принимали участие… И не собираюсь, кстати, — в конце посмеивается он, убирая ладонь от губ и заводя за спину, образовав кольцо из рук вокруг женщины. Убежать теперь не удастся.       — Что там? — спрашивает Нина, стараясь вывернуться в его руках. В сказанное не то, чтобы не верит, просто... Мало схоже на правду в её мире. Искаженном, но слишком привычным. — Володь, ты же видел тест!..       — Если ты не беременна, то что? — задаёт он неожиданный для нее вопрос, который приклеивает её ступни к теплой плитке. — Что тогда будет? А что будет, если ты всё же беременна и тот тест не был ошибкой? Будет ли это означать, что между нами всё кончено, только потому, что ты забеременела и решила, что я не собираюсь нести за это ответственность? Мы вроде как вместе. Делим одну постель, один дом, заботимся о детях друг друга, — мужчина останавливается, вдыхая воздух, — Мы ведь решили разделить эту жизнь вместе или, по крайней мере, её куски. Если ты беременна, то это наша забота. Если ты не беременна – это наша забота.       Нина внимает каждому его слову, расслабляется и мышцы на её спине, наконец, перестают напоминать камень. Володя чувствует облегчение, когда ему удается успокоить женщину, но намного сильнее его сердце бьёт осознание того, насколько ужасной могла быть её жизнь, если она боится... Чего? Его реакции на возможного ребенка? Разве они не взрослые люди, чтобы решать такое спокойно и без драмы?       — Я просто не знаю, что буду делать, если окажусь беременной. Ещё не старость, но третий ребенок? Ты серьезно думаешь, что я справлюсь? — с прищуром улыбается она, не в силах говорить об этом абсолютно серьезно. — Это просто смешно даже, понимаешь? Три беременности и все вот так? Незапланированно и с полным незнанием что делать.       — А ты чего хочешь? — говорит Владимир, следя за каждый эмоцией на лице женщины. Его ладонь поглаживает её бок, а в уголках глаз видна паутинка морщин от невидимой улыбки.       — Я счастливой хочу быть, Володь... — протягивает Нина, сжимая его пижамную кофту в своих пальцах и утыкаясь лбом в его плечо. — А ребёнка… Володь, я знаю, что не хочу аборт, знаю, что ты прекрасный человек и отец, но у меня столько сомнений…       — Мы можем обсудить каждое из них. У нас много времени, — спокойно говорит он. — Тем более, что ты беременна, родная.       Дубровская отлипает от его плеча, хватаясь руками за лацканы ткани на его теле, и несколько секунд лихорадочно бегает по мужским чертам. С силой сжимает его кофту в своих пальцах, громко выдыхает и наконец, отпускает ворох мыслей в своей голове, разжимая пальцы. Левая рука мужчины притягивает её к себе. Она укладывает щеку на грудь Володи и скрещивает руки в замок за его спиной.       Я хочу от тебя ребёнка. Даже если вот так. Даже если я так сильно сомневаюсь, даже если завтра всё разрушится… Мне с тобой не страшно. Я с твоей ладонью за спиной со всем справлюсь.       — Я люблю тебя, Володь… — шепчет Нина, уложив щеку на мужскую грудь. Его одеколон окутывает её и она вдыхает полной грудью.       Нина мягкая. На самом-то деле, она очень ранимая и нежная. Привыкшая справляться сама, потому что так вынуждали обстоятельства, но теперь… У неё есть опора и человек, с которым её неуверенность наконец проходит. Женщина говорит, что действительно хочет ребёнка, потому что никогда не была против… И так сомневается, потому что привыкла, что за этим последует уход.       Владимир её не бросит. Прижимаясь к нему, как к единственному спасению, она свято в это верит.       Они обязательно ещё поговорят, но не сейчас. Володя прав, времени, чтобы обсудить всё, что их беспокоит, у них навалом. А пока нет ничего важнее этого момента, который отпечатается в памяти обоих надолго, а возможно и навсегда.       Конечно же, навсегда.