Сближение

      Я люблю яркий свет, такой, который наполняет помещение и заливает его полностью. Поэтому я люблю утро. Это пора, когда лучи светят, но не обжигают, и они словно пробуждают тебя, наполняя комнату светом, а душу — радостью нового дня.       Вероятно, из этого следует, что я не люблю ночь и тьму, но я не боюсь погружаться в неё и всегда встречаю её спокойно, лишь с невидимой грустью. Ведь я знаю, что меняются времена, и когда-нибудь солнце дрогнет и настанет вечная ночь, и тогда свет будет нам лишь только сниться. И вскоре мы забудем какое оно, это солнце, потому что тьма заслонит нам глаза. И именно поэтому каждое утро я просыпаюсь и, наслаждаясь, купаюсь в солнечных лучах.       Но всё же в моей жизни есть ночь, и она приходит неожиданно, тогда, когда я не жду её. И говорю я сейчас не о времени суток. Она подкрадывается из самого тёмного уголка и хватает за горло, а иногда она сидит в углу, и стоит мне проснуться среди ночи, как я вижу её пристальный взгляд. Она смотрит на меня, как всегда не моргая, и я знаю её имя, слышу её шёпот… Стоит мне только закрыть глаза, как она приходит ко мне во сне. Тьма, имя которой — Уэнсдей Аддамс.

***

      Шёл вечер. Я провёл в своей квартире весь день, впрочем, как и всегда. Рисовал картину на заказ одного богача, который обожает кровь, мрачные особняки и чёрных воронов. Картина давалась мне с трудом, и я забыл о времени; губы пересохли, и я начал ощущать дух этого мрачного поместья и даже стал слышать крик ворона, и его громкое щëлканье клювом.       И именно в это вечер в мою дверь постучались. Вероятно, я должен был вздрогнуть, но, обернувшись, я замер, как будто предчувствовал того, кто стоял за дверью. Может быть это тот, кого я так давно ждал. Я понял это сразу, как и ворон, который стих, и, повернувшись, я взглянул в его глаза и увидел, что он заинтересован в нашем госте, и, улыбнувшись, я взял тряпку и вытер руки, оставляя на белой ткани чёрные пятна.       Я шёл медленно, а стук настойчиво повторялся, и он был какой-то тайной мелодией: сначала тихой, прерывистой, а потом настойчивой и высокой. И вот я уже стою перед дверью, и мне кажется, что я чувствую, как тот, кто стоит там, смотрит прямо на меня глаза в глаза. И сейчас нас разделяет всего лишь светлая дверь моей квартиры.       Движение моих пальцев, щелчок замка, и вот, открыв дверь, я увидел этот жгучий взгляд на себе. Она смотрела, не моргая, и у неё были глаза цвета ночи, те, что снятся мне по ночам вот уже на протяжении этих долгих трёх лет.       Она смотрела на меня в упор, немного склонив голову, исподлобья. А я улыбнулся ей, но её взгляд остался тем же.       Мне казалось, что это было вчера: тот день, когда она покинула Невермор и больше не вернулась туда. Помню, как я смотрел вслед её чёрной машине. Помню, как ждал, когда она напишет мне, но этого не случилось. Уэнсдей предпочла исчезнуть из Невермора, а значит и из моей жизни. И я последовал её несказанному совету и больше не возвращался в академию. Уехал из страны и перебрался сюда, во Францию, в город, в котором нет тоски. Мне так казалось, пока в один день я не понял, что Уэнсдей переехала вместе со мной, словно спряталась в чемодане и вылезала, когда ночь вступала в свои права. Она как будто ожидала меня в каждом углу, а потом проникала в мои сны.       Я смотрел на неё и улыбался, ничего не говоря, а она смотрела, словно пыталась вытащить мою душу, или того хуже.       — Мы так и будем стоять? — всё так же холодно, как раньше, спросила она.       Её голос ласкал мне слух, и я засмеялся, но её выражение лица не изменилось, и она не дрогнула. Я немного отодвинулся и жестом указал, что она может войти, и Уэнсдей Аддамс сделала один шаг, а потом другой, и встала, ровная как струна. Она остановилась, и я, немного потянувшись, закрыл дверь.       Соприкоснувшись с ней можно подумать, что такой человек должен быть холодным как лёд, но Адамс была тёплой: она дышала и, несмотря на своё желание и любовь к смерти, она жила. И сегодня её сердце билось, здесь, в моей квартире. Теперь она была рядом, после стольких лет разлуки.       Я не посмотрел на неё ещё раз, а просто пошёл в комнату и принялся заниматься тем, чем занимался всегда — рисовать картины. Ворон снова был неживой и смотрел на меня своим чёрным масляным глаза.       — Рисуешь в готическом стиле?       Я даже не слышал, как она оказалась посередине комнаты, словно перенеслась дуновением ветра.       — Это заказ!       — Ты рисуешь картины на заказ?       — Я зарабатываю тем, что хорошо умею.       — Я думала, художники эмоциональные люди, и рисунок — это явление, а не заказ.       — Уэнсдей, странно это слышать от тебя. Раз ты нашла меня, то значит знаешь, что я не общаюсь со своим отцом и я не вернулся в Невермор, и в тот же год я переехал во Францию, и уже как год отец не помогает мне. Всё случилось, Аддамс. И поэтому я рисую за деньги, но это не значит, что мне не нравится это делать. Это то, что я хорошо умею.       Я чувствовал, как она смотрит на меня и на ворона. И её взгляд — он был тяжёлым и его нельзя было не ощущать, но мне было приятно. Я чувствовал, как кровь в моих жилах закипает, и ощущал, что во мне начинает что-то бурлить, и это было чувство, которое я уже давно похоронил. Безмятежность исчезла, и появилось что-то другое, то, что, казалось, я уже не мог испытать.       — Я не буду спрашивать как ты меня нашла, так как думаю, что это было несложно.       — Это было совсем несложно. Я всегда получаю то, что нужно мне. Для меня нет закрытых дверей и неразгаданных загадок. И я всегда иду к своей цели.       — Я помню, Аддамс. Я хорошо помню всё! Зачем ты здесь?       — Мне нужна твоя помощь.       Это вызвало у меня смех. Я повернулся и посмотрел на неё, при этом испытывая необычайную радость. Она смотрела всё также исподлобья.       Как я мог подумать, что она не изменилась? Да, она стала старше, но самое главное отличие — это отсутствие косичек. Её волосы были всё такими же чёрными, но убранными в аккуратный спущенный пучок, а всё остальное было тем же, но ещё что-то изменилось, то, чего раньше не было. И не могло быть.       — Я тоже занимаюсь тем, что мне нравится. Я пишу книги.       — Я знаю. Читал пару. Прекрасный слог, душераздирающая история, необычайно мрачная, но не лишённая смысла.       — Я должна сказать какие-то слова благодарности, но сдержусь. А перейду сразу к делу. Мои родители хотят мне той же участи, что и себе. Они желают, чтобы рядом со мной был кто-то противоположного пола, — последние два слова она растянула. — Сопротивляться бесполезно, и, чтобы успокоить их, я придумала план. Мне нужна твоя помощь, Ксавье.       — Замечательно. И что же мне нужно сделать? Вероятно, найти тебе во Франции подходящего жениха в готическом стиле?       Меня это разозлило. А чего я ждал от Аддамс? Она появилась так внезапно и сразу сказала, что ей нужна от меня помощь. Это был снова её идеальный план, и, отложив кисть, я подошёл к окну. Шли сумерки — это её любимое время; приближалась ночь, и Аддамс не могла прийти утром, она выбрала комфортное время для себя, как и всё, что она выбирала, было исключительно для неë. Но в этот раз я знал, что всё будет только так, как захочу я.       — Ну, и что за план?       — Мы объявим о помолвке, и тогда мои родители успокоятся и, наконец, перестанут меня раздражать, а я сосредоточусь на написании новой книги. Отец обещал дать определённую сумму для того, чтобы я открыла свою книжную редакцию. Я хочу издавать книги, которые боятся издавать другие. Ведь правда должна быть всегда на поверхности, и она никогда не бывает розового цвета. Правда тяжёлая как камень, который весит на шее и тянет ко дну.       — Правда — она разная, Уэнсдей. Иногда бывает всё проще, чем кажется.       — Это тебе только так кажется, Ксавье. Ты всегда был слишком сентиментален.       — Но несмотря на этот недостаток, ты пришла именно ко мне.       — Потому что ты единственный человек, который… — она остановилась, и это была пауза, необходимая мне.       Я развернулся. Она стояла и смотрела на меня всё так же, в упор. Иногда мне казалось, что она — кукла. Ведь она даже не моргала и будто бы не дышала.       — Который — что? Никогда не предаст? А разве не ты усомнилась во мне когда-то? Это ты мне не доверяла.       Эти слова были тяжёлые для неё, и она не могла их даже проглотить.       — Я была неправа, и разве я ещё не извинилась?       — Нет.       — Хорошо, значит я уже сделала это сейчас.       — Ты не сказала этого, и я не буду тебе помогать. Потому что я не люблю врать, и твои родители хотят тебе счастья, поэтому…       — Я ненавижу это слово и это чувство счастья — это что-то раздутое, и стоит только поднести иголку, как оно лопнет.       — Так думаешь только ты.       — Я никогда не ошибаюсь!       — Правда?        Я подошёл к ней совсем близко и, наклонившись, почти на ухо произнес: «Тайлер Галпин — так зовут твою главную ошибку, ты же помнишь?»        Она не вздрогнула, не оттолкнула меня и не проткнула чем-то острым, но я отступил назад. Её взгляд, он будто бы не изменился, но я знал, что затронул её душу. Да, я не ошибся, сказав это. Уэнсдей только делала вид, что у неё её нет, но она была, и когда-то я почувствовал её, и мне казалось, даже увидел. Но случай вырвал у меня её из рук. Это было тогда, а сейчас мы были вдвоём, на моей территории, и ничего не могло мне помешать снова заглянуть ей в душу.       — Ладно, — сухо сказала она. — Рада была повидаться, Ксавье.        Она развернулась на каблуках и пошла к выходу. Её шаги были громкими.       Я даже начал считать: раз, два, три, четыре, пять… Она шла достаточно медленно.       — Уэнсдей, я передумал и помогу тебе, но…        — Вероятно, у тебя есть условия, говори их, — потребовала она, не повернувшись.       — Я не умею врать, и поэтому мы должны немного сблизиться, чтобы ложь была правдоподобной.       Тогда она развернулась.       — Сближение? Я не была к этому готова.       — Я думаю, что я озвучил свои требования.       — Что ты имеешь в виду под сближением?       — Я должен к тебе привыкнуть, узнать о тебе что-то большее.       — Я не намерена раскрываться.       — А я не намерен был врать. Если не хочешь, то можешь проваливать и искать себе кого-нибудь получше. Я знаю, ты не ошибёшься, ведь ты умеешь выбирать.       Я видел, как её губы дрогнули, но она контролировала свои эмоции.       — Хорошо. Что тебе рассказать?       — То, что захочешь сама. Это доверие, Уэнсдей, и это значит, ты можешь говорить то, что тебе хочется. А пока ты можешь подождать, когда я закончу картину, а потом…       — Но я думала, что мы увидимся уже утром и обо всём договоримся.        — А разве ночь не твоё любимое время?       Она молчала. И я снова подошёл к картине и принялся за дело. Я слышал, она стояла слишком долго, а её взгляд прожигал во мне сотню дыр, и я чувствовал, как через них проходит ветер. Спустя время она села в кресло.       — Ты видишь сны?       — Все видят сны, Уэнсдей.       — Не все видят подобные сны. Ты же понял, о чём я спросила. Делаешь только вид, что не понимаешь, но ты понял!       — Я понял тебя, Уэнсдей.       — Я знаю, как меня зовут, ты повторил моё имя уже…       — Хочешь сказать, ты считала?       — Точность — это одно из моих сильных качеств.       — Но не моё.       — Так что со снами?       — С тех пор, как я покинул Невермор, мне не снятся подобные сны. Я сплю спокойно.       — Почему ты не вернулся в академию?       — Я вернулся и проучился там несколько месяцев. Мне надоело быть среди таких же, как и… Я хочу обычной жизни.       — Понимаю.       Но я скрыл правду. И оказалось, это легче, чем я думал. Во-первых, мне снятся сны, в них всегда она. Почти всегда. Во-вторых, я вернулся туда в надежде встретить её и ждал её, но она так и не появилась.       — Энид мне сказала, что ты не вернёшься. А ты иногда ей посылала письма, мне — нет.       — Мы с ней… — она замолчала: снова эта тягучая пауза.       Я повернулся, улыбнувшись. А она снова смотрела своим тяжёлым взглядом, словно это я забыл слова.       — Вы — друзья, это так называется. А я тебе не друг, но только сейчас ты пришла ко мне, а не к ней.       — Если ты не заметил, то она другого, противоположного пола. И если мы появимся у родителей и скажем, что мы помолвлены, то это будет странно. К тому же, Энид уже нашла себе пару.       — Логично.       — Это второе из моих лучших качеств. Почему Франция? Слишком положительная страна, и в ней все улыбаются, и мне кажется, что меня стошнит, если я ещё раз получу порцию приветливых улыбок и вселенского счастья.       — Мне нравится Франция, здесь мне спокойно.       — Мне — нет! Хотя… здесь же есть кладбище, правда?       Я ничего не ответил. Так как знал, что каждая её фраза — это защита. Ведь она выверяет каждое своё слово, взвешивает на своих невидимых весах, а внутри Уэнсдей другая. Она чувственная как музыка, которой она может управлять; она меня трогает. И ничего не изменилось.       — Что ты хочешь обо мне узнать? Какие книги я прочитала, моя любимая соната, а может быть моя первая жертва или…       — Хватит! Я говорил о другом. Ты контролируешь то, что говоришь, и пытаешься просчитывать, что отвечу я. Это и есть недостаток. И, если мы будем играть влюблённых…       — Но мы не будем играть влюблённых, мы лишь изобразим то, что хотят видеть родители. А именно то, что я решила последовать их опыту и завести себе, — она сделала паузу, — пару. Мы просто будем делать всё так же, как и они.        — У нас не получится так же. Они ослеплены друг другом, а мы… Ты чёрствая, и ты смотришь сквозь меня, не видя ничего. И мы не похожи на пару, Уэнсдей, нас ждёт оглушительный провал.       — Я никогда не проигрываю, понятно?       — Ладно, — я отложил кисть и, отойдя на несколько шагов назад, осмотрел свою картину.       Я смотрел на неё всего несколько минут: ворон повернул голову и взъерошился. Потом я посмотрю на зловещий дом, в котором была сплошная чернота: тьма нависла над ним, а ещё красный закат, такой же алый, как кровь. И мне не нравилась эта картина, но мне за неё хорошо заплатили. И я должен был её оценить.       Теперь Адамс стояла рядом, и я чувствовал её.       — Мрачно и восхитительно. Мне нравится подобное.       — Ну, я рад, что тебе нравится.       — Это не самое мрачное, что ты когда-либо писал.       Я знал, о чём она говорит, но эту тему я не хотел обсуждать. Ворошить прошлое — это значит раскапывать яму. Но всё, что было в прошлом — сгнило, а вдыхать этот аромат я не желал.       — Поужинаем?       — Я не голодна.       — Вина?       — Алкоголь туманит рассудок, заставляет нас подчиняться инстинктам. Я не пью.       — Следовало догадаться.       Я поднялся по лестнице на второй этаж, оставив её одну. Мне хотелось, чтобы она меня ждала, хотя бы немножко. Когда я спустился, то Уэнсдей всё так же стояла на том же самом месте.       — Что дальше?       — Если ты не голодна, то мы можем пойти спать.       — А как же сближение?       — Мы будем спать вместе.       Я смотрел на неё, а она — на меня. И я готов был выдержать её взгляд, как и был готов к тому, чтобы менять правила игры на ходу. Ей нужно было время принять то, что теперь веду я.       — Хорошо. Куда идти?       — Туда, откуда только что пришёл я.