За серыми-серыми стенами есть синее-синее море

— Да он же бегун! — первая разборчивая фраза, которую он услышал с момента, как выбрался из чëртового лифта. Там было тесно и темно, а здесь слишком ярко и шумно. Никакой гармонии, одна дезориентация. За спиной слышатся незнакомые голоса, а под ногами такая зелëная-зелëная трава. Это почти страшно, но чувство не успевает развиться в полной мере, когда кто-то бьëт его по животу палкой. Рёбра прошибает болью, из лёгких вылетает воздух, а из горла хрип, похожий на «чёрт», если прислушаться. Но никто не слушал, все только смеялись где-то вдалеке, продолжая выкрикивать слова, различить которые совсем не получалось. Наверное, дело в недостатке кислорода. Трава, всë такая же зелëная, щекотит его щëки и шею, пока глаза разглядывают серо-голубое небо, а лëгкие снова учатся дышать. На небе ни облачка, а трава слишком мягкая. Воздух на вкус как утро и гроза в апреле. Далëкие голоса кричат «Эндрю!», а ближний, тот, что оказывается немного хриплым, отвечает им: — Налепите на него пластырь, — в голосе слышится мрачное веселье. — И будет как новенький. — Пошёл ты, — получается так же хрипло. Но у него есть оправдание — его ударили. Какое оправдание у Эндрю? Никакого. Но пусть будет заряженный грозой апрельский воздух. Мальчик с палкой нависает над ним и оказывается ниже, чем он думал. Он вообще не думал, если повспоминать. Только бежал и падал, получив по рёбрам. — Ты ходить разучился? — говорит скучающе и разглядывает тоже лениво. По коже пробегает какая-то мошка, совсем неприятно, и он морщится. — Подъём, а то детей не будет. — Я уже одного увидел, — говорит он, глядя с земли на лицо Эндрю, обрамлённое длинными травинками. — Мне не понравилось. — Вы только посмотрите, какая он язва, — на губах парня появляется улыбка, похожая на ядовитый плющ. Эндрю вообще весь похож на ядовитый плющ. Он… Он. Он? Он. Как его зовут? — А с виду всего лишь кролик, — скалится Эндрю. Где-то рядом слышится топот, и он вздрагивает, резко садясь. Эндрю почти мерзко хихикает, когда он отползает назад, суженными глазами глядя на приближающихся парней. — Не пугайте его, — преувеличенно заботливо говорит он. — Я не собираюсь его снова ловить. Его. Его? Его. Как его зовут? — Эндрю, — опять получается хрипло. Лёгкие, должно быть, пропитались апрелем и его тучами. Тот приподнимает светлую бровь, показывая, что слушает, хотя весь его вид говорит об обратном: сложенные руки, упирающиеся на палку, и лежащий на них подбородок. — Как меня зовут? — Не знаю, кролик. Гремит первый гром.

***

— Вы принимаете конструктивную критику? Ему объяснили правила. Оказывается, что не всех новичков принято бить палкой в качестве приветствия. Их вообще бить не принято, но Эндрю особенный, поэтому создаёт новые традиции. Он показал ему фак, когда тот проходил мимо. — Конечно, — Мэтт добродушно улыбается. Оказалось, что он тут главный и самый адекватный. — Хуйня у вас тут, а не жизнь. — Это не конструктивная критика, — но тем не менее рассмеялся. Он тяжело выдохнул, уставившись в стену Глэйда. Хотя тут куда не глянь — стена. Он чувствует себя в лифте, но побольше. — Не переживай, скоро вспомнишь. Мэтт хлопает его по плечу и рассказывает что-то о разделении группы; про лес и кладбище; про лифт и сплочённость. Он почти не слушает, разглядывая открывающийся серый-серый проход за массивными дверями того, что тут называют лабиринт. — Туда нельзя, — говорит Мэтт, проследив за чужим взглядом. Он смотрит на вход и видит выбегающих оттуда парней. Приподнятая бровь заставляет Мэтта опять рассмеяться. У Мэтта смех как июньское солнце и ярко-жёлтые одуванчики. — Нельзя никому, кроме бегунов. — Как им стать? — Уебаться головой при рождении, — кричит Эндрю из-за угла. — Не слушай его, — Мэтт только отмахивается и отвечает Эндрю что-то на ответственном про работу в саду. Он смотрит на лабиринт и чувствует как по шее бегут мурашки. — Давай, пошли. — Куда? — Приветственная вечеринка, конечно. Двери лабиринта со скрипом закрываются, отражаясь где-то в сознании холодным лезвием у горла.

***

Темно и жарко, прямо как в лифте, только больше народа и огня, который они разводили последний час. Если это «приветствие», то он надеется, что будет последним прибывшим, потому что переживать такое раз в месяц — ад. — Веселишься? Эндрю находит его около поваленного бревна, разглядывающего серость и зелень стен. Есть в этом что-то. Помимо пожирающей тревоги от нахождения в огромной коробке, конечно. Что-то вроде эстетичной атмосферы полной опустошённости. Звучит ужасно, ощущается тоже, но выбирать не приходится, очевидно. У Эндрю в руках банка непонятно чего, из которой он периодически делает глотки. — Что это? — Что-то, что сделал Кевин, — пожимает плечами и протягивает, угощая. Он смотрит страшными глазами и отшатывается. Мэтт говорил, что не стоит принимать то, что приготовил Кевин, если хочешь вспомнить на следующий день хоть что-нибудь помимо ужасного вкуса и имени, которое должен проклинать. Эндрю, видимо, совсем не страшно, это почти восхищает, но он всё ещё помнит удар по рёбрам. — Вот и правильно. У тебя как будто голова горит, знаешь? Не знает. Тут нет зеркал, так что он не знает. Видит только пряди, падающие на глаза и злится, потому что они не убираются. Не знает, но чувствует, что под тонкой кофтой у него шрамы, но совсем не помнит откуда они. Вообще-то вся его память ограничивается сегодняшним днём и это, по меркам его конструктивной критики, — хуёво. — Давно ты здесь? — Два года, — Эндрю делает ещё один глоток, чуть морщась. К его нарукавным повязкам прицепилось несколько травинок и он указывает на них кивком головы, снова переводя взгляд на стены. — Паршиво. — Паршиво, — Эндрю многозначительно кивает, играясь с травой. Он говорит после недолгой паузы. — Если прислушаешься, сможешь услышать скрип и визги. — Что? — В лабиринте. — он кивком головы указывает в сторону заросшей серости. — И кто их издаëт? — Лесные феи, блять, — Эндрю фыркает и закатывает глаза. Стены лабиринта обвиты безопасным зелëным плющом, а Глэйд захвачен ядовитым с ореховыми глазами. — По-твоему, — он хмурится, пытаясь уловить упомянутые звуки. — Так звучат лесные феи? — Я не ебу как звучат лесные феи, кролик, но если узнаешь, то скажи. — Так что это? — Мы называем их «гриверы». Огромная страхоëбина, которая живëт за стенами и выползает по ночам, когда секции меняются. Так что если не хочешь сдохнуть от того, что одна такая милашка тебя ужалит, не суйся в эту адову головоломку. Я понятно объясняю? — Доступнее, чем «это запрещено». Если прикрыть глаза, можно на самом краю подсознания услышать свой собственный крик, а где-то за стеной скрежет бетона. За спиной твёрдая шершавая кора, царапающая спину; снизу ещё тёплая от дневного солнца земля, которая наверняка оставит пыль на брюках; над головой бесконечное, но искусственное небо, искажённое по углам, но замечаешь это, только если целенаправленно искать. Ему интересно, смотрел ли Эндрю. — Тебе нравится Луна? — Её тут нет, — сухо отвечает глэйдер. — Это не ответ. — Нравится. Луна похожа на большое яйцо. Жду вот, когда вылупится дракон. — Это нас всех убьёт. — Зато будет красиво. Он кивает и они погружаются в личную тишину. — Малыш! — голос обрушивается откуда-то со стороны, но как будто звучит прямо в голове. Чужие руки обхватывают его виски и заставляют запрокинуть голову. Смотреть на перевёрнутых людей весело только тогда, когда перевёрнут не ты. Перед глазами вьющиеся волосы и тëплые-тëплые, как тлеющие угли, глаза. Его зовут Ники и он бешеный, так сказал Мэтт. Из того же угла, что и раньше, Эндрю назвал Ники ебанутым. — С твоим днëм! От Ники пахнет настоявшейся зеленью и песком в полдень, он оставляет у него на лбу поцелуй и весело смеëтся, когда Эндрю швыряет в улыбающееся лицо маленький камень, отгоняя. По телу проходит дрожь. В нос бьëт запах крови и солëной воды. — Нил, — перед глазами немного размытое лицо женщины, держащей его за щёки холодными ладонями. Если прислушаться к ощущениям, они дрожат, как и голос. — Послушай меня, хорошо? Послушай… А потом всë перекрывает запах гари и яркое пятно огня. Нил теряется в ощущениях и совсем не может понять: костëр тому виной или горящая машина. — Меня, — тихо говорит, поворачиваясь к Эндрю, напряжëнно разглядывающему его лицо. — Меня зовут Нил. Где-то за спиной взрывается радостным криком Ники. Как будто бензобак. — Кролик, — говорит Эндрю, делая глоток. В Нила он тоже кидает камешек.

***

Ему снится море. Или вспоминается море. Это такие схожие понятия, что определиться сложно. Есть фраза: «не Смерть, а брат её — Сон». Кажется, она была на латыни. Если исходить из простой ассоциативной цепочки, то воспоминания и смерть — что-то родственное. Братосодержащий продукт, или около того. От воспоминаний ко сну, а потом и к смерти. К чему он об этом думал вообще? Всё так запутанно и рассыпчато… Нил стоит в промокших кроссовках на сером-сером песке, всматриваясь в темноту воды. Где-то над ухом кричит чайка, раздирая горло, он почти хочет обернуться, но остаётся неподвижным, глядя на набегающие волны. Они напоминают о чём-то тревожном и разбивающем изнутри. Нил чувствует, что где-то внутри трещит что-то каменное и отлитое в единственном экземпляре. А чайка кричит всё громче, вытесняя все мысли из головы и воздух из лёгких. Нил закрывает уши руками и чувствует, как по ним стекает что-то тёплое с запахом металла. Горло начинает саднить в тот момент, когда крики птицы не превращаются в отчётливое «прекратите». Он подскакивает, едва не вываливаясь из гамака, успев в последний момент ухватиться за край. Глаза цепляются за выглядывающее из-за стен солнце. Думается, что сейчас нет ещё и восьми утра. Во-первых, потому что так говорят внутренние часы; во-вторых, потому что Мэтт говорил, что все встают в восемь. Но ещё никто не встал. Логика соблюдена, так что можно похвалить себя. Подъём занимает некоторое время, потому что спать в гамаках — ад, но Нил справляется. Не только логичный, но и изворотливый — вот что он выясняет о себе за эти два дня. Помимо имени и цвета волос, конечно. Узнавать себя заново утомительно, как и выбираться из гамака по утрам. — Привет, малыш, — голос Ники встречает его около вчерашнего бревна. Он выглядит помятым и уютно сонным, в рассветных лучах и покрытой росой траве. Нил смотрит несколько секунд, как Ники качает ступнями туда-сюда, стуча носками кед друг об друга. Он задумывается над тем, что Ники только кеды и подходят. — Доброе утро. — Ты рано проснулся, — Ники говорит совсем тихо и очень мягко, совсем не как вчера. Нил замечает, что так он действительно кажется старше. — Плохие сны, — отвечает и смотрит на глупо-оранжевое небо. Наверное, сейчас его волосы опять горят. Ники улыбается. Устало и понимающе. — У меня тоже. Бывают плохие сны, бывают плохие дни. Бывает серое-серое дождливое небо. Всё плохое заканчивается, а небо голубеет. Нил неожиданно задумывается над этим, а потом спрашивает: — Что тебе снилось? — Плохой день, — Ники улыбается так, что хочется опустить глаза. Нилу кажется, что такие улыбки не должны показывать тому, кого знаешь второй день. Наверное, не зря говорят, что общая беда делает ближе. Нил смотрит на гамак Эндрю, но оборачивается, когда Ники говорит. — Пойдём со мной. Роса мочит кроссовки и Нил снова на том пляже, где кричала чайка и пахло кровью. Он смотрит на ярко-зелёную траву и прокусывает губу. Где-то неподалёку поют птицы и Нил делает глубокий вдох, наслаждаясь прохладой рассвета. Ники приводит его к одной из стен, скрытой большим количеством деревьев. Нил смотрит на серый бетон, где выцарапаны ножом слова. Он читает десятки имён и тормозит на уже знакомых. — Почему эти зачёркнуты? — Это плохие дни, — Ники выглядит так, будто пришёл на кладбище. Нил думает, что это оно и есть. Он смотрит как Ники проводит рукой по одному из имён. «Эрик» Бетон под подушечками пальцев чуть осыпается и Нилу кажется, что это очень похоже на тихие слёзы. Он молчит и опускает глаза, разглядывая камешки около стены, пока Ники не говорит: — Мы вместе писали его имя. А вычёркивал я один. Тогда было холодно, хотя Эндрю говорил, что кто-то в тот же день получил солнечный удар. Нил не знает, что сказать. Он поджимает губы и кладёт руку на плечо Ники, потому что это кажется правильным. Тот оборачивается и чуть наклоняет голову, улыбаясь уголками губ. — Драму разводишь, Николас? — Эндрю выплывает из кустов со скучающим видом. Он не кажется сонным, хотя Нил уверен, что глэйдер спал ещё несколько минут назад. С другой стороны, может, он просто лежал и проходил через все стадии отрицания, где финальная — «выбраться из гамака». Или думал про Лунного дракона. — Не все ведутся на слезливые истории, ты же знаешь. — Иди нахуй, — голос Ники тут же веселеет и он начинает ухмыляться, как вчера на вечеринке. Нил не уверен, что раньше видел клоунов, но уверен, что Ники один из них. Аквагримовый мальчик с бетонными слезами. Ники фыркает и обнимает Нила за плечи, держа крепче, когда тот пытается вырваться. — Мы не возьмём тебя в наш клуб классных девчонок, даже не проси! — Я искренне этому рад. — Эндрю выглядит как счастливый камень. Он вытаскивает из повязки нож и протягивает его Нилу, кивая то ли в сторону Ники (тот тут же отпускает новенького, отходя на шаг и бубнит что-то про пересмотр критериев приёма в клуб), то ли в сторону имён. — Пиши. Рукоятка ещё немного тёплая после контакта с телом и Нил понимает, что его руки замёрзли. Он поворачивается к стене, выбирая место. Есть ли какое-то правило, определяющее размер и положение? Судя по всем остальным, правило называется «по приколу», но Нил всё равно хмурится и усиленно, по мере возможностей, думает. — Кролик, — голос Эндрю настороженный, а брови оказываются сведены, когда Нил смотрит на него через плечо. — Ты что, — он щурится, подходя на шаг ближе, разглядывая что-то в лице Нила. В тени деревьев его глаза похожи на начинающую подгорать карамель. Нил сглатывает, когда Эндрю приближает лицо. От него пахнет дымом и яблоком. — Писать не умеешь? Как много стресса. Нил думает, что если плюнет, то попадёт Эндрю прямо в глаз. — Умею, — шипит он через стиснутые зубы. — Ну так пиши, блять, быстрее. Нил из вредности царапает своё имя рядом с именем Эндрю, делая буквы чуть больше. Ники начинает смеяться. — Сучоныш. — Не расстраивайся из-за такой мелочи.

***

— А если в лифт сесть и ждать? Нила отдали в рабство. Так это назвал Ники, когда Мэтт определил Нила к Сету. Сет был хмурым и агрессивным, а на шее у него болтался какой-то кулон. То есть он был похож на Эндрю, но не таким забавным. Сет сказал, что сегодня у них много работы, поэтому сам подвязывал помидоры, напевая какую-то мелодию, которая ему совсем не подходила, а Нил копал. Что именно ему не сказали, так что он просто копал и много думал. — Мы так уже делали, — скучающе заявляет Сет, выуживая из кармана ещё один шнурок. — Предвещая твою следующую гениальную идею: верёвку в шахту мы тоже спускали. Закончилось не очень. — Плохой день? — Очень плохой день, — Сет кивает. — Можешь сам посмотреть, если не боишься. — Ты предлагаешь мне скинуть в лифт верёвку? — Я предлагаю тебе сходить в лес около западной стены, — он ухмыляется и Нилу это совсем не нравится. Сет похож на медузу, а его ухмылка на прикосновение к щупальцу. — Если ты не струсил, конечно. Между копанием непонятно чего и призраками выбор довольно очевиден. Уже ему в спину Сет кричит, что если Нил не вернётся, он назовёт куст в его честь.

***

— Что за ёбаный пиздец? Нил смотрит на могилу. Или около того. Надгробием служит толстая палка с нанизанным на неё скелетом, перевязанным тем же шнурком, что и помидоры. Нижняя часть отсутствует, а кости верхней проглядывают сквозь оборванную одежду, двигающуюся на ветру. Похоже на распятие, но с подношениями в виде мёртвых животных. Столько вопросов и ни одного ответа. Только запах гнили и жужжание насекомых. Но ни одной птицы, которая должна бы, по приличиям птиц, петь. Позади хрустит ветка и Нил оборачивается, напряжённо глядя сквозь деревья: — Если ты захотел меня напугать, то ты придурок, Сет, я назову лужу в честь тебя. Когда из-за дерева выходит шатающийся парень со стекающей изо рта слюной, Нил начинает верить в призраков чуть больше: сквозь бледную кожу проступают чёрные вены; глазные яблоки налились кровью так, что белого почти не видно, как и цветной радужки за расширенным зрачком. — Выглядишь не очень. Тебе нужна помощь? — Нил говорит медленно и отступает на шаг. Под его ногой хрустит кость, играя роль спускового крючка для другого глэйдера. С рыком он делает выпад вперёд, пытаясь схватить Нила за руку, но запинается за корень, едва не падая на землю. Запах гнили впитывается в лёгкие, когда Нил делает глубокий судорожный вдох и начинает бежать. Где-то на периферии сознания слышится крик чайки, а под ногами будто рыхлый песок, а не опавшая листва. Он не оглядывается, потому что это замедляет, но оглядываться и не нужно, потому что тяжелое дыхание позади слышится практически у уха. Нил почти чувствует, как горячее дыхание касается его шеи. Тело почти передёргивает. Чайка кричит всё громче. На руках ощущается фантомная кровь, стекающая вниз. Нил почти готов кричать, когда видит глэйд, но знает, что это лишит кислорода, а значит и скорости. Выбегая на поляну, он боковым зрением видит удивлённые лица парней, стягивающихся на шумиху. Нил позволяет себе слабое «помоги», когда находит глазами Эндрю. Он не знал куда бежит, но понял, что подсознательно выбрал пацана, который ударил его палкой. Если ударил одного, то сможет и второго. Наверное это должно было сложиться в такую цепочку, но всё, что он сейчас помнил, это то, как свет костра отражался в глазах Эндрю и его глупое «кролик». Вокруг, как в первый день, звучит хор голосов: «какого хуя?», «Роланд», «держите его». Но самым ярким было его собственное имя и ощущение обхватывающих со спины рук. — Ты как, парень? — голос Мэтта у уха обеспокоенный, Нил чувствует тепло его рук и их крепкую хватку. Ощущение безопасности проникает под кожу. Он кивает, глядя на Роланда, извивающего в руках глэйдеров. — Что с ним? — Ужалили. Слова напоминают тот самый апрельский гром.

***

Нил стоит в стороне, когда Роланда отправляют в лабиринт на ночь. Он смотрит на лица глэйдеров, пытаясь найти страх или печаль, но находит только такой же холодный камень, как и тот, из которого сделаны стены. Мэтт говорил, что нельзя давать слабину, когда приходится выкидывать кого-то. Потому что если сломается один, сломаются все. — Нельзя этого допустить, чувак, — говорит Мэтт, качая головой. Он выглядит как печальный плюшевый медведь. Нил их никогда не видел, но уверен, что Мэтт похож. — Потому что альтернатива — смерть. — Ты хорошо бегаешь, — тихо говорит Кевин, стоящий рядом. Он смотрит вперёд, но Нил совсем не уверен, что видит хоть что-то из происходящего. У Кевина зелёные глаза, как будто кто-то плеснул той же краской, какой красили траву. В глазах Кевина ни одной эмоции, но много-много росы. — А нам теперь нужен бегун. На замену. — Думаешь, что я захочу им быть? — Нил отводит глаза, когда глэйдеры наставляют на сопротивляющегося Роланда копья, будто тот дикое животное. — Эндрю сказал, что бегуны — отбитые. — Эндрю много чего говорит, — Нил бы не согласился. Из Эндрю вообще сложно что-либо вытащить. Кроме оскорблений, конечно. — Но ты не обязан его слушать. Мне нужно, чтобы ты пошёл завтра со мной. — Я не обязан слушать Эндрю, но обязан слушать тебя? — Ты такая заноза, — Кевин прикрывает глаза, когда двери лабиринта закрываются и заглушают последний крик Роланда. Нил его не знал, но почему-то сейчас захотел поговорить с ним хотя бы минуту. Он не такой прогнивший, как считал подсознательно. Ещё один факт о нём. Рыжий и не гнилой. А ещё хорошо бегает. То, что он заноза, было и так очевидно. Он говорит: — Хорошо. Потому что думает, что Кевину это нужно.

***

— Привет, — Эндрю сидит на дереве, растущем неподалёку от глэйда. Или поставленном неподалёку, сложно сказать. Нил находит его совершенно случайно, но решает остановиться. Сидящий на ветке Эндрю похож на какую-то птицу. Он вертит в руках нож и смотрит куда-то за стены. Скорбит, наверное. — Кролик. — Нил поджимает губы, чтобы не улыбнуться. — О чём вы болтали с Кевином? — Он сказал, что я теперь бегун, потому что нужна замена, — Нил просто пожимает плечами, прислоняясь спиной к стволу. Кора никакая. Ни холодная, ни горячая. Просто шершавая и дурацкая, как и всё в этой коробке. Нил смотрит на искусственные звёзды, пытаясь найти хоть одно знакомое созвездие. Интересно, знает ли он хоть одно? — Нет, — просто отвечает Эндрю, опуская глаза. — Что «нет»? — Ты не будешь бегуном. — Ну, я уже согласился, так что… — Нил запинается, когда глэйдер спрыгивает с ветки, приземляясь прямо перед ним. Он выглядит недовольным и Нил приподнимает бровь. — Я сказал «нет». Кевин может найти ещё кого-нибудь. В конец концов, может и один побегать, ему нравится дрочить на самого себя, так что без свидетелей будет даже удобнее. Нил моргает. В голове пустота, а над ней много-много звёзд, которые складываются в неизвестные созвездия. — Почему? — Не знаю, — Эндрю пожимает плечами. — Потому что Кевин — самовлюблённый кретин. — Я не об этом, — Нил отмахивается. — Почему ты говоришь «нет»? — Потому что лабиринт — хуйня, как и всё тут. — Так почему не попытаться выбраться отсюда? Неужели ты не хочешь уйти? — Ты видел, что происходит с теми, кто налажал, — Эндрю щурится и делает шаг навстречу. Нил знает, что он выше, но сейчас, глядя на Эндрю, он чувствует себя совсем маленьким. В ушах проносится глухой из-за бетона крик Роланда. — Хочешь повторить? Чего на самом деле хочет Нил? Это хороший вопрос. Один из сотен, которые крутятся у него в голове эти два дня. Чего же хочет Нил? Вспомнить себя; рассмешить Ники; найти какое-нибудь созвездие; подбодрить Мэтта; выспаться на кровати; поговорить с Роландом; заставить Сета копать что-нибудь час; увидеть настоящее небо; успокоить Кевина; заткнуть кричащую в его голове чайку; помочь Эндрю выбраться, потому что он не заслуживает глэйда. Никто не заслуживает глэйда. Посмотреть на луну. — Хочу уйти отсюда, — твёрдо говорит Нил. — И увести вас. — М-м-м, — Эндрю тянет пренебрежительно, строя какое-то сложное, но определённо издевающееся лицо. Он протягивает руку, накручивая на палец прядь чёлки Нила, чуть дёргая на себя. — А ты у нас добровольный мученик? — Кролики в буддизме — символ добродетели. Эндрю моргает. Нил тоже. Это было неожиданно даже для него самого. — Не прибегай потом ко мне, когда станет страшно. — Даже не собирался. Эндрю продолжает играть с его волосами.

***

Кевин будит его в ту минуту, когда слышится шум открывающихся дверей. В голове почти формируется шутка про будильник. — Выспался? — Пошёл нахуй. — Привыкнешь, — Кевин пожимает плечами. — Ты знаешь правила: не разделяться, вернуться до закрытия, зарисовывать всё. — Да, мама. Нил хмурится. Он вспоминает вечер с костром. Голос женщины, зовущей его по имени и умоляющей послушать. Лицо совсем размыто, но Нил почему-то вдруг уверен, что это его мать. Это аукается где-то внутри, обжигая запахом бензина и морской соли. Он чувствует взгляд направленный в спину и оборачивается у самого входа в лабиринт. Эндрю смотрит тяжело, оперевшись плечом о дерево. — И это ты меня мамой назвал? — Кевин тоже смотрит на Эндрю и закатывает глаза, когда тот показывает ему средний палец. — Ладно, он как младший брат, которого ты никогда не хотел. — Да, капризный ребёнок, — Нил разворачивается, делая шаг за стену. — Он хотел тебя себе, — знающе говорит Кевин, доставая из поясной сумки блокнот. Он фыркает на непонимающий взгляд Нила. — Эндрю иногда выбирает людей, которым обещает обеспечить безопасность, если они будут рядом. Никто не знает его мотивов, но спрашивать — себе дороже. — Кевин указывает карандашом на своё предплечье, намекая на повязки с ножами. — Критерии тоже не совсем понятны. — А вступительное испытание есть? — Кевин открывает рот, но Нил говорит быстрее. — Стой, не отвечай. Я сам угадаю: палкой по животу? Кевин улыбается и качает головой. Нил считает это маленькой победой и достаёт свой карандаш.

***

Всё пошло по пизде. Кто бы сомневался, что так будет в месте, где даже не смогли сделать нормальные звёзды. Ничего не предвещало беды: они бегали, записывали каждый поворот, Нил был язвой. А потом раздался грохот и Кевин закричал о том, что нужно выбираться. Нил пытался подавить воспоминания о том, как кричал Роланд, когда его скрывал бетон, но когда на месте Роланда оказался Кевин, Нила накрыло. Он бежал дальше, пытаясь избежать движущегося камня. Перед глазами в момент не серые стены, а длинная дорога полная ям и пятен. В ушах гремят хлопки выстрелов и крики матери о том, что нужно бежать быстрее. Было страшно. И сейчас страшно. «Не прибегай потом ко мне», — вспоминает слова Эндрю. «Ну, блять, не прибегу, видимо», — думает он, перепрыгивая очередной блок. Когда всё успокаивается, Нил уже в каких-то ебенях. Он делает тяжёлый вдох, оглядываясь. Пусто. Выросла капуста. Пытаясь понять куда идти, он садится на бетон, морщась от впивающегося в бедро камня. Нил помнит инструкции в голове о том, что паника — верный путь к смерти. Но, если уж на то пошло, инструкции Кевина тоже не очень помогли. — И как нам помогло то, что мы всё записывали, гений? — спрашивает он в никуда. Стены вокруг оказываются такими же безразличными. Это уже глупость — ждать от них хоть чего-то. Что-то вроде чувства, когда ты влюблён в звёзды. Разве кто-то ждёт, что закат солнца ответит взаимностью? Нил помнит, что скоро закроются двери. Помнит, что ночью в лабиринте выжить никто не смог. Помнит Роланда. Ох, он помнит Роланда. Если он хочет выжить, нужно прятаться. Смотреть на «лесных фей» совсем не хочется, а быть ужаленным — тем более. Нил умеет выбираться из гамака будучи сонным, значит, и тут что-нибудь придумает.

***

Когда на следующий день открываются двери, первое, что он видит — Эндрю. Тот стоит в полуметре от входа, глядя прямо на Нила, будто знал, что он там будет. — Ты не умер, — говорит ровным голосом и оглядывает с ног до головы. — Ничего, — Нил пожимает плечами, переходя порог лабиринта, останавливаясь напротив глэйдера. Тот выглядит уставшим: спутанные волосы, красные глаза и кровоточащие искусанные губы. — В другой раз повезёт. Эндрю смотрит на него как на идиота. Нил идиот. — Где Кевин? — В лазарете, — Эндрю говорит спокойно, но он всё делает спокойно, поэтому Нил не может понять почему Кевин в лазарете. Может, его ужалили, а может просто давление из-за погоды поднялось. Эндрю закатывает глаза, когда Нил поднимает бровь. — Руку сломал. — Хорошо. — Хорошо. Эндрю убирает с его скулы пыль большим пальцем.

***

— Ты не умер, — говорит Кевин. Его брови выражают крайнюю степень удивления. Нил почти оскорблён. Чуть больше веры ему бы не помешало. Нил смотрит на стоящего позади Эндрю: — Вы по одной книжке готовились? — Смело с твоей стороны предположить, что Кевин умеет читать, — отвечает глэйдер, пожимая плечами. В полумраке лазарета он выглядит ещё более вымотанным. — Смело с твоей стороны предположить, что Эндрю готовился хоть к чему-то в своей жизни. — Нил находится в правильной компании, он чувствует это где-то внутри. — Ты собираешься рассказать нам, как ты выжил? — Нашёл выступ повыше и накрылся плющом, чтобы не заметили — Нил пожимает плечами. Всё было довольно просто, но Кевин смотрит так, будто сломал ещё и мозг. — Что? Я слушал, когда Эндрю рассказывал. — Пиздец. — Хитрый кролик. — Я кое-что там заметил, — говорит Нил, складывая руки на груди. — Одного из… Как вы их называете? — Ошибка эволюции, — услужливо помогает Эндрю. — Гриверы, — с тяжёлым вздохом отвечает Кевин. — Да, гриверы. Одного из них стеной расплющило, так что я решил подойти и глянуть. — за спиной слышится смешок Эндрю и «ну кто бы сомневался». Нил уверен, что тот ещё и глаза закатил, но чувствует, как глэйдер подошёл ближе. По шее пробегают мурашки. — Оторвал от него вот это. Он достаёт из поясной сумки цилиндр с мигающим огоньком и цифрой семь. — Ты хотел сказать «подобрал то, что лежало рядом», — Кевин говорит и смотрит почти умоляюще. — Нет, я хотел сказать «выковырял из огромной хуйни раза с третьего, потому что внутри у него всё было очень склизким», но решил пожалеть твою хрупкую психику, так что сказал просто «оторвал». — Так вот чем ты так пахнешь. — Да. Нравится? — Нил из вредности подносит руку ближе к носу Эндрю, который тут же начинает морщиться и кусает его за палец. Они оба бешеные.

***

— Это что, место твоего самопоклонения? Они рядом с хижиной где-то в отдалении от всего глэйда. Нил понятия не имеет зачем Кевин привёл его сюда, но уверен, что сможет выстоять против человека со сломанной рукой, если тот нападёт. — Картохранилище, — говорит тот и открывает дверь, хотя она вообще играет роль декора, если судить по внешнему виду. — Мы изучали лабиринт месяцами и собрали всё, что могли. Перед тобой полная модель. Он отходит и Нил видит лабиринт с высоты… своего роста, получается. Мини-копия места, где он провёл ночь и даже не умер, хотя многие этого ожидали. По пути сюда они встретили Ники и Мэтта, оба разревелись, когда его увидели. Потом на глаза попался Сет, поливающий тот самый куст, который обещал назвать в его честь. Он ничего не сказал, только кивнул, но помидорам улыбнулся. Нил почувствовал несправедливость. — Тогда зачем мы туда бегаем, если ты всё и без этого знаешь? — Потому что надежда — плохая эмоция, когда ты в полной заднице. — Кевин разглядывает воссозданные повороты раз за разом, как будто не выучил их наизусть. — Из лабиринта нет выхода, но я не могу сказать этого, чтобы парни… Ты понимаешь. Нил понимает. Он вспоминает Эндрю, сидящего на ветке дерева и смотрящего за стены. Там ничего нет, только искусственное небо, но Эндрю всё равно смотрит. Надежда. — Но теперь у нас есть это, — он указывает кивком головы на цилиндр в руках. — Рискну предположить, что тот гривер был из седьмой секции, потому что это кажется логичным. Секций всего восемь, каждую ночь открывается какая-то определённая. Вчера была открыта третья, но после смены, — Кевин переводит палец от одной мини-версии к другой. — Открылась седьмая. Мой вывод: нужно проверить секцию, потому что она нарушила порядок, так быть не должно, но хаос может нам помочь. И не поспоришь ведь. — Предлагаешь пойти туда сейчас? — Кевин кивает, а Нил хмурится, глядя на ту самую секцию. Выглядит как тупик. Вообще весь лабиринт выглядит как тупик, но седьмая особенно. Тупик в тупике, как отчаяние в квадрате. Может и выгорит. Он вспоминает лицо Ники перед стеной с именами; руки Мэтта, обхватывающие его со спины; Эндрю, который «хотел его себе», а потом стоял и ждал, когда откроются ворота; Сета и тот дурацкий куст; Роланда. Нил его не знал, но Ники сказал, что Роланд знал совершенно дурацкие анекдоты и любил чай со смородиной. — Давай попробуем, — говорит он тихо. — Мы ничего не теряем.

***

— Ты дурак совсем, — Эндрю тянет его за ворот кофты ближе к себе, оттаскивая от входа в лабиринт. — Помнишь, что я говорил про добровольное мученичество? Не отвечай, я думаю, что твой маленький мозг не вывозит. Оно никому не нужно. Эндрю оставляет на лбу Нила щелбан и тот начинает хохлится, как воробей. Кевин закатывает глаза в стороне, у него какой-то особый талант. Нил даже не видит, но чувствует, как тот это делает. — Отпусти. — Нет. — Отпусти. — Ты с первого раза не услышал? Нет. — Эндрю, — начал было Кевин. — Зат-кнись, — глэйдер, не отпуская кофту, поворачивается к Кевину, угрожая тому указательным пальцем. — Из-за тебя он провёл там ночь. Ты понимаешь это? Нил мог не вернуться, потому что ты потащил его туда. — Я не виноват, что лабиринт начал меняться, — Кевин ощетинивается, напоминая всем своим видом кактус. Самовлюблённый такой. — Эндрю, просто отпусти, мы проверим всего одну секцию и вернёмся. — Я сказал «нет». — Пойдём с нами, — просто предлагает Нил. Это кажется оптимальным вариантом. Он не собирается оставаться в глэйде, но и не хочет, чтобы Эндрю орал на него за то, что Нил пытается решить проблему. — Если хочешь, можем даже за руки подержаться. — Я тебе её сломаю, чтобы у вас симметрия была, наркоман. — Так ты идёшь? — Да. — А за руки держаться будем? — Иди нахуй. — Мы не так близки, но… — Надеюсь, что меня раздавит стеной, — обречённо стонет Кевин.

***

— Я ненавижу это место, — Эндрю с отвращением разглядывает бетонные стены. Нил его понимает, серость убивает изнутри и постоянно кажется, что она наступает и впитывается в лёгкие. — Как и все мы, — кивает Кевин, вдруг выглядя таким обеспокоенным взрослым, что Нил чувствует себя совсем мальчишкой. Он смотрит на парней и понимает, что никогда не сможет поставить себя на их место. Он в лабиринте третий день, почти пустяк, а они два года. Мэтт ещё дольше. По спине пробегают мурашки. Больше никто ничего не говорит. В лабиринте почти мёртвая тишина и Нилу кажется, что это из-за Роланда. И из-за Эрика. И всех тех, кто тут погиб. Странно думать о том, что сейчас он идёт по месту, на котором кто-то мог быть ужален. «Сколько трупов под нашими ногами?» Седьмая секция оказывается такой же убогой, как и всё здесь. Кроме Эндрю. Он кажется чем-то невписывающимся в общую картину и Нил цепляется за него глазами. — Пялишься, — замечает тот. Нил кивает и продолжает пялиться. Эндрю подходит ближе, но больше ничего не говорит, просто стоит рядом и осматривает сектор на предмет странностей. Ему будет проще, чтобы найти странность — нужно думать как странность. Эндрю — странность. Слово «странность» потеряло для Нила смысл. Цилиндр в руке начинает пищать, нарушая ход мыслей. — Что за хуйня? — Кто бы знал, — Нил сглатывает и облизывает неожиданно пересохшие губы. Он поднимает предмет чуть выше и звук становится громче. Сложи два плюс два и получишь четыре, если только ты не идиот. Нил идиотом не был, он водит рукой в разные стороны, слушая то затихающий, то увеличивающийся звук. Эндрю и Кевин смотрят на него как на «странность». Хмыкнув он заключает. — Компас. Или магнит. На звук надо идти. — А кролик-то не дурак. — Именно поэтому я его выбрал, — Кевин горделиво задирает подбородок. — Именно поэтому я ударил его, — фыркает Эндрю. Нил решает промолчать, потому что общаться с этими двумя себе дороже. Через несколько минут они дошли до чего-то, что напоминает очень плохую идею. — Ничего другого я и не ожидал. — Эндрю складывает руки на груди и хмурится. Нил почему-то тоже не ждал, что будет ярко-красная дверь с надписью «выход», так что жуткий тёмный туннель отлично вписывается в его картину мира. А если предположить, что именно отсюда каждую ночь выползают гриверы, так вообще всё на места становится. — Ты совсем придурок? Нил в очередной раз чувствует, как его тянут за ворот назад, стоило только сделать шаг ближе. — А что, ты просто хочешь его глазами сверлить? Думаешь, что он сдастся и первым моргнёт? — рядом в кулак усмехается Кевин. — Эндрю. — Я уже два года Эндрю, — он фыркает и тоже шагает вперёд, так и не отпустив ткань. — Я же говорил: если хочешь, можем за руки… — Заткнись, я тебя ненавижу. Туннель оказывается не длинным, просто тёмным, и заканчивается люком с отверстием, куда, судя по форме, нужно вставить выдранный цилиндр. — Ты похоже жуку член оторвал, который он сюда пристраивал, — сухо говорит Эндрю. Нил делает глубокий вдох и держится из последних сил. Кевин смеётся и даже не пытается этого скрыть. Вот сука. — Это выход, — говорит Нил, поднося «ключ» к «замку». — Нет других вариантов. Он замирает. Пальцы Эндрю сильнее стискивают кофту, касаясь горячей кожи. Нил поворачивает голову и говорит на грани шёпота: — Что мне делать? — Что хочешь, — Эндрю преувеличенно небрежно пожимает плечами. — Я с тобой, так что делай, что хочешь. — Я тоже тут, если что, — недовольно ворчит Кевин. Возможно слова о том, что он дрочит сам на себя не были шуткой. Кевин не терпит, когда его игнорируют. Эндрю закатывает глаза, а Нил улыбается и вставляет цилиндр в отверстие.

***

Говорят, что там, где Бог, там всегда легион бесов. Сначала ничего не происходило. Буквально. Всё та же мёртвая тишина и пожирающая всё серость, отгоняемая только холодными пальцами Эндрю, едва касающимися кожи. Нужен был код. Нужно было забрать людей из глэйда. Нужно было сбежать. Нужно было сказать Эндрю, что он пахнет чем-то сладким, что Нил совсем не помнил. Вернувшись в глэйд с новостями, Нил почувствовал, как сбивается дыхание от вида лица Ники и широкой улыбки Мэтта. Он увидел шок в глазах Сета вместе с проблеском надежды. Увидел в отражении глаз Эндрю свою голову, «горящую» в лучах заката. Увидел, что двери не закрылись. Двери не закрылись? Двери не закрылись. — Какого чёрта? Ники хмурится и закусывает губу. Нилу кажется, что Ники не должен так уметь, его лицо не создано для хмурого выражения. А Ники хмурится. И Мэтт сжимает кулаки и вздрагивает, когда слышится скрежет бетона. Запад. Восток. Юг. Нил судорожно оглядывается на распахнутые двери в другом конце глэйда. Он чувствует мурашки на шее, когда слышит металлический лязг совсем рядом, но в то же время далеко. Кто-то кричит «гриверы» прямо в ухо, выбивая из спокойного строя мыслей. Нил моргает, но всё как будто в замедленной съёмке: солнца вдруг совсем нет, но огонь в глазах Эндрю отражается только ярче, он смотрит на горящий глэйд; за спиной кричат и беснуются остальные парни, пытаясь сбежать от кишащих повсюду гриверов. Те насаживают людей на шипы, будто те ничего не весят. Нил чувствует, что ему на лицо попадает чужая кровь, а сразу после этого чужую руку, тянущую его куда-то в сторону леса. — Шевелись, блять, — Эндрю чуть задыхается. Нил трясёт головой, едва успевая перепрыгнуть торчащий из земли корень. Он замечает Ники, всё ещё безвольным воздушным змеем тянущимся за Эндрю. — Мэтт. Где Мэтт? — Нил оглядывается, но не находит того глазами. Он вспоминает тёплые ладони, оттаскивающего его от ужаленного Роланда. Он вспоминает безопасность и ярко-жёлтый смех. Он сам не замечает, как разворачивается и несётся обратно, слыша в спину только «блять» и что-то, что могло быть бы быть его именем, если бы тот, кто его произносил плакал в горящем лесу и имел голос Ники. Но Ники не может плакать. Плакать и хмуриться. Ники был создан из полуденного песка и цветных кед. — Пацан! — Сет оказывается рядом неожиданно. Он выглядит потрёпанным и чуть подгорелым. Нил бы сказал, что ему так лучше, но сейчас не время комплиментов. Сет напуган, а Нил его почему-то вдруг очень хорошо понимает. — Где Мэтт? — В лазарете, сказал, что там остался кто-то, кто не сможет сам перемещаться. Очевидно. Потому что Мэтт был хорошим. Мэтт был первым, он был в ответе. Он добегает до лазарета и вдруг понимает, как должно быть ощущается разбитое сердце, когда видит стоящего на коленях Мэтта, смотрящего на обрушенную постройку. Вокруг огонь, а в голове воспоминание: он у горящей машины. Повсюду песок и запах соли с гарью. — Кролик! Всё очень быстро и очень медленно. Он тащит Мэтта и слышит слёзы Ники. Видит Сета с лопатой и Эндрю с трясущимися руками. Рядом много зелёного, который точно был глазами Кевина и вес Мэтта становится меньше. Всё очень быстро и очень медленно. Они почему-то в лабиринте. Мэтт кричит, что нужно вернуться к остальным, Эндрю кричит, что остальных нет. Ники смотрит на Нила, а Нил на Ники, потому что не знает, что делать. Всё очень быстро и очень медленно. Кевин, неожиданно спокойно, говорит, что выбора нет и теперь либо в лабиринт, либо напороться грудью на ёбаных гриверов. Дома нет, но осталось немного надежды. — Дома никогда не было, — отвечает Сет, сжимая лопату. — Был только глэйд и помидоры. Веди, придурок. Мэтт — пустая оболочка, но кивает. Нила хватают за руку, сжимая слишком крепко. — Твои побеги — ебатория, — Эндрю скалится и идёт за Кевином. Он трясётся и Нил сжимает его ладонь в ответ.

***

— Вы готовы? — Кевин поджимает губы и подставляет цилиндр к замку. Сломанная рука у него тоже трясётся и Нилу кажется, что это не очень хорошо. — Давай уже, — Сет закатывает глаза и это нормально. Сет стабильный. Сет напуганный и подгорелый, но стабильно раздражённый и раздражительный. Нил легко улыбается. — Тут же код, — Мэтт хмурится. Ники испускает стон мученика. — Это просто, если бегаешь сюда почти каждый день. — Мы знаем, что ты задрот, давай уже. Эндрю тоже стабильный. Кевин кивает и набирает на появившемся экране порядок открытия секций. Нил всё ещё логичный, потому что знал, что так и будет. Кто-нибудь должен погладить его за это по голове. Он косится на Эндрю, но тот выглядит так, будто скорее оторвёт ему голову, а не погладит, даже если всё ещё сжимает ладонь Нила в своей.

***

— Серьёзно? — Иронично. — Пиздец. — Будут ещё комментарии? Они смотрят на белую стену с издевательской зелёной табличкой «выход» в длинном коридоре. Никто ничего больше не говорит, так что Сет выбивает дверь ногой. Довольно грубо и шумно, но Нил понимает: он только что потерял тех, кого называл друзьями, даже если это были просто помидоры. По сторону разгромленный офис и много трупов, почти как в глэйде, только светлее и свинец не в груди, а в голове. — Что тут делают все эти тела? — Да, честно говоря, нихуя, — говорит Эндрю, пиная одно по ноге. «Здравствуйте, дети», — вдруг разносится по помещению. Каждый вздрагивает от неожиданно ласкового женского голоса. Её лицо проецируется на стену. Нил смотрит, но видит только ярко-алую помаду на её бледном лице. Женщина говорит про катастрофу из-за которой люди превращаются в монстров. Эндрю тихо фыркает и говорит, что так всегда было. Она продолжает рассказывать про иммунов, про испытания и про последнюю надежду. Говорит-говорит-говорит, а потом стреляет себе в висок, последний раз разнося по лаборатории: — П.О.Р.О.К. — это хорошо. — У меня больше нет сил удивляться, — спокойно отвечает Ники. Все с ним согласны. Они смотрят на труп женщины, который мелькает на стене в синеватом оттенке. Смотрят и не знают, что делать. А потом всё повторяется: очень быстро и очень медленно. Очень быстро вбегают солдаты и говорят, что пора уносить ноги, пока шизы не добрались до вертолёта; очень медленно Нил осознаёт, что всё только начинается.