Big in Japan

      Как говорится, береги платье снову, а почки смолоду. К вещам я относилась ничуть не аккуратнее, чем ко здоровью, а потому в свои девятнадцать, стоя в совершенно несолидном растянутом свитшоте, забрызганным какой-то непонятной субстанцией, и дешёвых выцветших джинсах, у аккуратного столика в кабинете бесплатного нефролога, получила направление на имплантацию одного очень востребованного на чёрном рынке органа. — Скажите, у вас есть родственники? Я задумалась. Мама умерла, когда мне было пять. Папа спился год назад, и отхватил хороший такой инсульт, с надлежащим летальным исходом. Сестра завещала мне отцовскую квартиру и сбежала от всего мракобесия, происходящего вокруг нашей семьи в Москву. — Нет. Доктор вздохнул. — Вы двадцать девятая в очереди. До операции не дотянете. Жизнь студента медицинского университета — это одно сплошное оскорбление, пережив которое даже самые большие энтузиасты разочаруются в профессии и подсядут на антидепрессанты. И нормального человека, причастного к врачебно-учебной фантасмагории, и каждый час призывающего смерть, как подругу свою, чтобы больше не мучиться, должны были обрадовать эти слова. Но где-то глубоко внутри у меня что-то ёкнуло, переклинило и возродило любовь к жизни. — А жаль. У вас такая фамилия красивая. Цветаева. Как у поэтессы. И сама вы неплохо выглядите, даже с отеками. Но, что естественно, то не безобразно. Тем более, как начнём терапию, эффект от заболевания немного спадёт. — премило улыбнулся мужчина, словно бы пытаясь смягчить удар. — У Марины была младшая сестра, Анастасия. Тоже писательница. Меня родители в честь неё назвали. — Мало прожила, наверное? — деланно сочувственно поинтересовался врач, тут же пояснив: — Раз её творчество не на слуху. — Иронично, но она как раз-таки оказалась живучей. — И про себя добавила красноречивое «А я, нет». — Неужели доноров так мало? — У нас шестьдесят процентов населения — это одуванчики божьи, бабулечки и дедулечки чутка за семьдесят. Старение населения, оно такое. Даже не будь у них религиозных убеждений о том, что без почки они в рай не попадут, вы бы на их подношениях долго не протянули. — А молодёжь? — А у этих принципиальные родители. Бывают, конечно, редкие случаи, когда их человеколюбивые дочки-сыночки завещают органы пациентам ещё до смерти. Но и тут ловушка. Родственники понатащат адвокатов, будут до потери пульса оспаривать. Короче, проблема федерального масштаба, не то, что городского. Я усмехнулась. Приятный врач, честный. Позаимствовать почку у сестры вообще не было вариантом. Марина, тоже названная весьма оригинально, меня после такой просьбы самолично в котёл на девятом кругу отправила бы, да ещё и перекрестилась от греха подальше, и была бы чертовски права — ибо нефиг выпрашивать внутренности у людей, с которыми вы никогда не ладили. — Есть ещё вариант. Берите друга или молодого человека, и езжайте в Швейцарию. Там разрешена трансплантация без кровной связи. В Швейцарию, ага. Где операция в среднем стоит, как две моих… Чёрт, шутки про почки ещё никогда не были такими грустными. И ладно бы это в этом заключалась единственная проблема. — У меня нет молодого человека. И никто из друзей не согласится. На том наш разговор был закончен. Спустя неделю я познакомилась с такой странной вещью, как диализ. Странной по той простой причине, что кто-то мог не слезать с него до конца жизни, спокойно себе продолжая вести вполне качественное существование и без этих ваших фильтров в организме, а кому-то, вроде меня, такая чудесная штука должна была перестать помогать очень-очень скоро. Ну а ещё он сам по себе не был таким уж приятным удовольствием. И, наконец, его появление ужасно неуместно свидетельствовало о том, что часики у меня тикали с небывалой скоростью. Оставался только один выход. Дядя Зураб. ***       На самом деле, никаким дядей он мне не был, только папиным весьма хорошим другом — но так уже с детства повелось, что за ним прикрепилось это гордое звание, подразумевающее определённую ответственность за тех, кто его так называет. Марина после совершеннолетия на связь с Зурабом не выходила, чего точно нельзя было сказать обо мне. Я настолько часто встречала на пути своём жизненном проблемы, что ему, после кончины отца, отдыхать не приходилось — он их решал. Со всей серьёзностью, со всей ответственностью, он подходил к этому, как к своеобразному моральному долгу. А может быть просто пытался окупить свою вину за то, что не смог спасти друга от проклятого алкоголизма и его губительных последствий. Как бы то ни было, Зураб был единственным моим близким человеком, готовым прийти на помощь в трудную минуту при любых обстоятельствах, а потому посвятить его в тайну моего заболевания и попросить совета являлось чем-то само собой разумеющимся. Тем более, у Зураба имелась замечательная жена, и если его и можно было в чём-то обвинять — так это в том, что он не уделял ей должного внимания. Кызалтун прекрасно готовила. Настолько божественно, что даже лапша быстрого приготовления, съеденная в перерыве между парами, впервые за два-три дня, обыкновенно не приносила мне такого удовольствия и насыщения, как её стряпня. И Кызалтун умела поддержать морально. Это женщина была единственным спонсором остатков моей студенческой адекватности. Я не помнила своей матери, но почему-то искренне верила, что она была чем-то на неё похожа, и в тот момент, не считая здоровой донорской почки, больше всего на свете нуждалась в её тёплых объятьях и тихих утешающих словах. — Где запачкаться успела? — спокойно спросила женщина, поглаживая меня по рукаву кофты с забавным изображением Микки Мауса, которого перекрывало несколько красноватых пятен. — Не знаю. И чем тоже без понятия. — Мы обязательно что-нибудь придумаем, слышишь? У нас ещё три месяца, это очень много. — уверила Кызалтун, сжимая мою руку в поддерживающем жесте. — Не переживайте, домой приду, в стиралку кину. Как новая будет. — Ты же понимаешь, о чём я говорю. Всё уладится, успеется. И донора тебе найдём, и в Швейцарию отправим, если нужно будет. Правда же, Зураб? — обратилась она к мужу. Тот не излучал подобного оптимизма. Идея-фикс, взять по почке от этого семейства была сразу же мною отвергнута. Во-первых, моя совесть подобного поворота не простила бы, во-вторых, противопоказаний в медкартах у этих двоих с лихвой хватило бы ещё человек на десять. И, на этом, кажется, наступила всеобщая точка преткновения. — Может останешься, переночуешь у нас? Утром позавтракаешь нормально, тебе сейчас важно правильно питаться. — мягко предложила женщина, снимая с деревянной вешалки моё пальто. — Не стоит. — отмахнулась и хлопнула дверью прежде, чем хозяева квартиры успели что-то сообразить. ***       Прошёл месяц. Я всё чаще ловила себя на мысли о безвыходности ситуации. Доктор озабоченно качал головой, перебирая листы с результатами анализов и советовал поднапрячься. Опухшие ладони и ступни едва втискивались в ботинки и перчатки, а ещё ужасно болели при соприкосновении с ними. В институте мне всё ещё трепали нервы. Но теперь, по крайней мере, я больше не шутила о том, как хочу уйти с этого света. — У меня есть один знакомый… — фраза Зураба, которая вселила в меня небывалую надежду. Если бы ещё этот знакомый не работал в подпольной клинике, под начальством какого-то ужасно важного криминального авторитета. — Миллион. По старой дружбе. — отрезал странноватого вида докторишка в перерыве между методичным выпусканием дыма. — За эти деньги найдём донора, проведём операцию и предоставим комнату для отдыха после. Я закашлялась. Не столько от запаха табака, на который мне повезло иметь аллергию, сколько от размера запрашиваемой суммы. Посмотрела на гаражи за спиной новоиспечённого собеседника, где по словам Зураба находилась импровизированная мафиозная санчасть. Было что-то невероятно странное в этом выгодном предложении. Неверяще покосилась на мужчину. — Почку перед операцией покажем. — заверил меня он, отбрасывая дешёвый бычок куда-то в сторону. Спасибо и на том. Свиную подложить у них не выйдет. «Яжеврач» в моём лице проконтролирует. Оставалось найти где-то спасительный миллион. Какие у меня есть варианты? Трасса? Вебкам? ***       Я со слезами на глазах наблюдала за тем, как Зураб передаёт свою гордость — малиновую девяносто девятую, в руки другого владельца, и получает от того несколько сотен тысяч, купюрами. А потом ими же, вместе с остальной суммой, припрятанной в огромных чёрных тканевых сумках, расплачивается с подпольным доктором. — Оперативненько. — похвалил врач, проверяя содержимое баул: — Мы перезвоним вам где-то через неделю. Проверим, подойдёт ли донорская почка. Я до сих пор не могла поверить в то, что скоро мой организм будет функционировать, как прежде. А ещё в то, на какие жертвы пошли Зураб и Кызалтун ради меня. Они продали машину, заложили драгоценности в ломбард и отдали все финасовые запасы, отложенные на «чёрный день», во имя жизни знакомого студента-раздолбая, с непонятными жизненными ориентирами. Я тоже внесла свою лепту в будущую операцию, шатаясь по квартирам больных и ставя им капельницы за деньги, но мои заработки были ничем по сравнению с суммой, предложенной маленькой семьёй дяди Зураба. Почка подошла. Мальчишка-донор, явно невольный, выглядел до ужаса напуганным и разочарованным в жизни. Но рассуждать об аморальности моего поступка было некогда, и незачем: так или иначе, он оказался бы на операционном столе и лишился бы какого-то органа. И так уж получилось, что этот орган понадобился мне. А вот не надо было бандитам задалживать, авось, и не встретились бы. Операцию назначили на следующий же день после маленькой диагностики и проверки на совместимость. — Прикинь, мы с тобой, как соулмейты. Наши почки предназначены друг для друга. — пошутила я, пытаясь приободрить несчастного юношу перед страшным днём трансплантации. Он сопроводил меня взглядом, каким обычно смотрит преступник в глаза следователю, поймавшему и посадившему его. Мне предложили переночевать в импровизированной клинике. Палата была свободна, аккурат для того, чтобы я смогла привыкнуть к атмосфере этого странного заведеньица. Перед сном меня навестил медбрат, оповестивший, что проводить операцию будет тот самый подпольный доктор, ассистировать ему какая-то неизвестная мне женщина-хирург, а сам он наградит меня уколом снотворного, дозу и состав которого я также посчитала важным уточнить. Почку, правда, мне так и не показали. Врачи приняли решение оперировать нас с парнишкой параллельно, и не то, чтобы я была очень против. Главное, я видела донора, слышала донора, просматривала анализы донора. А ещё понимала, что он не лежит мертвенным пластом, а шевелиться и говорит по-человечески, а не хрюкает или мычит. ***       В два часа дня, мне вкололи субстанцию, призванную успокоить и погрузить пациента в глубокий наркозный сон. Мышцы омертвели, дыхание стало редким, а в моей голове поселилась мысль, что сейчас должно начаться нечто… Важное. Но я никак не могла понять, что. Нежданно, по моему телу прокатилась волна адреналина, мне стало страшно. Сквозь темноту, ласковую и привычную, я разглядела странный свет. Звуки! Какие странные резкие и громкие звуки меня окружали! Выстрелы. Это точно были выстрелы. Куда я бегу? Зачем, почему, каким образом? Меня хотят убить? Сонная пелена перед глазами изредка сменялась мокрым асфальтом. В определенный момент я остановилась, смотря, как земля подо мной алеет. А потом снова наступила темнота. *** — Очнулась. — констатировал кто-то. Я всё ещё находилась в состоянии полудрёмы, но смогла уловить низкий голос, где-то недалеко от себя. В нём было что-то странное. Как будто я одновременно понимала, что человек рядом говорит, но воспринимала это иным образом. Не сразу, а через несколько каких-то сложных операций. Будто читала субтитры… — Вы можете открыть глаза? Мне точно не показалось. Противное ощущение двойственности. Он говорил на каком-то другом языке, и я его понимала, улавливала в памяти похожие слова и соотносила, хотя, готова была поклясться, что слышала его в первый раз. Ответила на вопрос усердным подрагиванием ресниц. Веки разлеплялись постепенно, не давая мне сразу разглядеть помещение или человека, вступившего со мной в контакт. Он иностранец, так? Но откуда он здесь? Здесь — где? Задалась третьим закономерным вопросом, разглядывая незнакомое мне убранство. Это комната отдыха после операции? Внешне помещение напоминало добротную спаленку, с большой кроватью, вытянутыми зашторенными атласом окнами и дорогими фактурными обоями, но никак не больничную палату. Уж точно не ту, в которой я находилась до операции. Попыталась сфокусироваться на лице незнакомца, облачённого в медицинский халат, но сильная боль в районе рёбер катастрофически помешала. У меня там болеть не должно. Там мне точно ничего не резали. Не должны были. Я ужаснулась, мгновенно запуская руки под одеяло и ощупывая неизвестный шрам в районе правого лёгкого, затем спускаясь на место, где должен был находиться разрез для трансплантации и… Обнаруживая там девственно чистый кусок кожи, без каких-либо следов стороннего вмешательства. — Вы, что, суки, сделали?! — крикнула, со всей возможной в моём положении, дури, схватив неизвестного за кусок кипельно-белой материи и чуть было не порвав её. Наконец-то встретившись с диковинными сиреневатыми глазами доктора, выражающими лёгкое недоумение, я немного успокоилась. Кажется, он не был в курсе причины моего недовольства. — Госпожа Цветаева, давайте вы перейдёте на японский, и я всё вам объясню? — вернув самообладание и сложив руки в примирительном жесте, спокойно уточнил врач. Да, объяснения мне бы не помешали. Но японский? Никогда не увлекалась азиатской культурой. Одеждой, едой, музыкой… Языками, чёрт возьми. Почему я его понимаю? Кивнула, избегая словесного контакта. Японский, японский… Как по-японски будет «да»? Мозг нежданно заработал по принципу переводчика, подбирая ранее неизвестное мне слово и, тем самым, ещё больше запутывая. Между тем, доктор присел на край кровати, озабоченно рассматривая моё приподнятое на подушках лицо, искривлённое в раздумьях. — Вы были ранены, и мы спасли вас. Нам пришлось провести операцию, чтобы изъять пулю. Но теперь вам придётся пробыть здесь некоторое время, пока ваша сестра не выйдет с нами на контакт. — медленно, стараясь делать акцент на каждом слове, чтобы до меня дошло, оповестил мужчина. Сестра? Да, какого чёрта я вообще оказалась замешана в делах сестры?! Теперь она наверняка скроется где-то на северном полюсе, только бы случайно не встретиться с этими странными людьми и только бы не увидеть меня снова. «Спроси у него, где ты» — прошелестела полезная мысль в голове. — Где я? — немного неуверенно повторила формулировку, следуя подсказкам встроенного на подкорке словаря. — В Йокогаме. — невозмутимо ответил доктор, делая какие-то пометки в небольшой книжице с тёмно-серой кожаной обложкой. «Что-то на татарском. Или на японском?» Я запрокинула голову, мысленно ругая себя за халатное отношение к урокам географии, и протянула: — Это слово мне ни о чём не говорит. Последнее место, которое я помню… — задумалась, стоит ли упоминать подпольную клинику: — Мой родной город. В России. Лицо собеседника не выражало ничего, но вот в его странных глазах читалось одновременно и торжество, и глубокое расстройство — бьюсь об заклад, я такое видела впервые. Как будто только что сорвался план всей его жизни, но заместо этого он мгновенно придумал новый, ещё более совершенный. В ту же секунду, он вновь погрузился в записи. «Должно быть, после операции прошло много времени.» — подумалось мне. Я успела выучить другой язык, впутаться в сестринские проблемы, уехать в другую страну… Но почему я всего этого не помню? И где шрам от первого хирургического вмешательства? — Вы же доктор, правильно? — скомкано спросила я, на что получила сдержанный кивок. На сей раз, собеседник не удостоил меня даже взглядом, что-то напряжённо выводя на бумаге: — Проводили осмотр? Делали анализы? Оторвавшись от прежнего занятия буквально на секунду, он обобщённо констатировал: — Да. Все ваши показатели сейчас близки к норме. — Что с почками? — С почками? Ничего. С ними что-то должно быть? — незаинтересованно отчеканил врач. — Мне проводили трансплантацию. — после этих слов он окончательно захлопнул ежедневник и полностью сосредоточился на нашем диалоге. — Вы уверены? Никаких следов нет. — Вот и я о том же! А они должны быть! — изо всех сил выдавила некоторое подобие возмущения, преодолевая очередной приступ боли. — Тише, вам сейчас не стоит напрягаться. — елейно произнёс он, замечая мои страдания: — До попадания пули, вы были абсолютно здоровы, за исключением наличия некоторых рутинных неврологических заболеваний. Оснований для трансплантации не было, а если бы она была проведена — мы бы это непременно заметили. — В каком смысле… Не было? — к моему горлу подступил неприятный холодный комок. Что вообще происходит? — Возможно вы бредите. Я могу выйти, и дать вам несколько часов на отдых, прежде чем мы вернёмся к нашей беседе. — сообщил он, вставая и аккуратными движениями поправляя штатив, на котором держалась капельница. — Подождите! — уверенно одёрнула его я: — Мне кажется, вы знаете что-то важное о том, как мне удалось попасть в эту ситуацию. Тот пожал плечами и ухмыльнулся, прокручивая винт возле прозрачного мешочка с таинственной жидкостью. «Опять в небытие.» — успела подумать я, прежде чем взгляд перестал фокусироваться на его движениях. Пространство вновь перестало быть единым, разделяясь на отдельные непонятные звуки и всплески света, а позже вовсе погрузилось во мрак. Но я больше не чувствовала спокойствия. В кромешной темноте, мне было невероятно страшно. Хотелось поверить, что всё происходящее вокруг меня — бредовый кошмар. Бандиты, выстрелы, погони… И таинственный доктор с вкрадчивым бархатным голосом, длинными тёмными волосами и глазами экзотичного цвета. Что-то мне подсказывало, что доверять последнему — себе дороже.