мясо-кость да смерть и песни

— Когда родилась старшая, я вспомнила, как страшно в темноте. Билли ждёт. Разговор сонный и откровенный по-вечернему — оттого она и стискивает зубы, чтобы не сжать уже стершимися перчатками обманчиво надёжный край карниза. В Карнаке «очень холодно» — это значит, что ей будет очень жарко без её плотного плаща, а разживаться новым, тонким, получится лишь послезавтра: пока у неё есть алиби всего лишь воровки, подтасовывающей заодно и пару бумажек. До момента, когда будут деньги на оружие. Плащ был не выброшен — ветра оказались промозглые в течение целого месяца. Подкладка от него пошла на бельё во время плавания да и под него тоже, что поделаешь: выбирать тогда не приходилось. — Я никогда не боялась вставать, не тревожилась, пока не просидела месяц одна, дожидаясь возвращения Джереми. — Да-да, — отвечает камеристка этой болтливой кормилице, наверняка отворачиваясь от пары бледных ламп в открытой спальне и явно сонно моргая, — Проходит, проходит... Билли не вглядывается в их лица: тьфу, а не силуэт. Не чета прежнему профилю, ради которого не нужно открывать глаза. Сдержанно кривится: сонное сопение слышно лишь с одной стороны узкой кровати. Выглядывает: у неё не так много времени, если есть ещё один не уплывший подальше диск луны и всего пара часов, чтобы черкануть записку до рассвета за четыре часа пути отсюда. Ноги каменеют на втором шаге: где-то наверху слышится такое же беспокойное шуршание ткани, как минуты назад. Затем открывается окно. Билли ускользает прямиком на ковёр, ведущий в спальню. Хватает ключ на тумбочке, запирая сопящую прислугу. Подбирает себе упавшую бутылочку: в спальне ярче горит ворвань, освещая клыкастые края тесëмок на тёмном балдахине — вышитая над постелью река-герб не слижет алым в этом свете языком хозяина, отсутствующего на постели. Добыча пока не требует яда и клинка, а зажиточный супруг всё ещё пьяный в борделе. Билли делает мысленную зарубку на будущее: подмешать это «успокительное детское снадобье» в виски ещё раз. Когда доведётся, раз уж в условиях «оставить живым» и «срочно до завтра». Наверху дребезжит детский плач — Билли предусмотрительно закрадывается на трубы вентиляции в коридоре, шагами отмечая своё погружение в тишину, подальше от звука, на который сбегается достаточно нужных глаз и ушей: в этот раз не было удачного момента отвлечь. Вглядывается, чует запах свечей и сургуча, который плавится ради множества бумаг. Тайная комната в библиотеке, за два поворота до кабинета. Соскальзывает мимо портрета юной девушки в розах на шее и зелёных кружевах — о да, похожи, похожи, но ей точно не спутать. Легко меняет местами копии — и когда она была девчонкой, которую это забавило? Рыщет более надежными пальцами в поисках не скрипучего в этом душном и пыльном месте окна: щелчок и звук открытия двери начинаются ровно тогда, когда Билли готова залипать от досады, что не плачет никто из прежде крикливых детишек — хоть хозяйские, хоть у прислуги. И обрываются, когда рев заставляет поморщиться: спасибо, ей хватило видеть упирающееся существо в белом костюмчике с крыш, наблюдая за Даудом, а никак не слышать «важный объект». И раз уж Билли слышит кашель — таким поперхиваются, точно слюной — то легко забирается на карниз: кто-то топает вниз. Слышен торопливый плеск, быстро открывается дверь: ванная комната? В Карнаке и ночные вазы таскают даже сюда, хоть и не ей судить: спала Билли за эти месяцы лишь иногда в кровати. — Бесси, — слышит она через раскрытую дверь, — Ты никак не развяжешься с этой мразью, Бесси... Билли смотрит в отмеченную синяками спину: история, которая теперь уже не станет её собственной, даже если бы все брали её в горничные наперебой. История, из-за которой становится ясно, почему так ярко из-под ночной рубашки просвечивает бельё. История, в которой Билли видит беззащитную спину и замерший взгляд куда-то в сторону. Когда-то это заканчивалось очевидно: «всех, без исключения». Дротиком, звуком падения, после которого останутся храп и кровь на плитке. Хрипом и попытками прокусить перчатку и осевшим грузом плоти в руках. Аккуратным выстрелом в основание шеи. — Бесси... Билли смотрит и не прерывает цепочку, которое уже разматывает её готовое к прыжку тело: шаг, захват, спрятать с подраной рубашкой углу или измазать кровью. Бесси, эта почти или уже состоявшаяся — такие вещички дарят до первых внебрачных детишек — любовница, отходит от зеркала, пятясь с отрешенным видом. Один прыжок — и всё, никаких лживых стонов, только «красная улыбочка на горле», как говорили о тех, кого находили после клиента в переулке. И без прежней силы испаряться на другой карниз дерево, этаж, Билли знает: сейчас сломать пару костей не стоило бы ей ни брызгов крови, ни хрипа, ни клинка. Эта служанка была под самым носом — Билли видела розовую выпуклую родинку за ухом, желтизну синяка на выступающем позвонке. Будь она сейчас в иной и одновременно прежней ипостаси — всё прошло бы тихо, легко. Девчонкой она хвасталась Дейдре, что задушит с помощью лески, к которой они вечно искали крючки в порту. Сейчас бы можно было бы даже задержаться, повязать на горле ленту из волос — для лишней суматохи со слухами про «довели». Её уже о таком просили, хоть и Дауд иногда отказывался брать «такую глупость» на заказы. Бесси смотрит также: незряче и бездумно. И резко роняет голову, словно та отвалилась на ходу. Билли досчитывает до трёх: нет, она стоит. Незачем беспокоиться о шуме. Незачем задерживаться — ещё есть момент ускользнуть более удобным путём: в предместьях очень редко можно встретить часовых солдат и Дануолл пока не спешит отправить никакое оружие подальше от и так разорённого чумой Гристоля. Выходить приходится этажом выше, цепляясь за удивительно прочные выступы с мраморной виноградной лозой, скрывающие решётки вентиляции. Именно тогда, глядя на тёмно-зелёные в свете ворвани листья Билли вспоминает, как это называл Рексел. «Нужно сдерживаться — это веселье гончей. Ей хорошо, когда она знает, что сейчас вцепится в кого-то, вырвет плоти на зубок». Вечно поднимающего указательный палец Рексела, Рексела-святошу, сбежавшего из Аббатства, Рексела-рябого Дауд пошёл выслеживать сам. Билли заметила и до него: Рексел отходил от каждой подкачки днями, неизменно ошеломляя всех благодушием, растягивавшимся на недели и дни. А труп был свежим, Дауд кивнул тогда: вон, тот же клинок, маска Смотрителя на нищем. И всплыло грязной мутью в голове: про сроки смерти, про «нужно сдерживаться», растекавшееся на несвязные откровения решившему по-пьяному бубнеть Рексела, выпивавшего лишь с ней наедине, про самые долгие задания, когда требовалось изобразить нападение банды или выбор самых неожиданных целей... Рексела Дауд лишил маски, а затем опалил лицо — чтобы не оказывать никаких похорон «фанатизму и безумию». Только вытащил болты с пояса. Дженна и Харли смотрели на его тело, Билли видела с крыш. Кивнули чему-то своему, Харли пнула останки носком. И выдохнула натужно, как сейчас, когда отвечала замученному раной новичку: ее промысел — не безумен. Просто точен, как и всегда. Быть может, в месяц Тепла она будет работать на контракт уже здесь или по соседству. Соскальзывая в клумбы у выхода, Билли отчётливо слышит жалобное: — Да, я видела, видела! У Бесси были руки в крови, она душила, душила, вцепилась мне в горло! «Бесси», как оказывается, зовут Кори. Именно так зовёт её хозяйка, говорящая с выхолощенным нотариусом, который шепелявит под нос о «положенной доле имущества для супруги». Бесси от этой новости улыбается своей хозяйке чуть теплее, чем положено просто для заискивающего выражения лица. А глаза у неё оказываются не пустыми. Просто холодно ловят мимолётный взгляд Билли. Взгляд-сталь. Никакой необходимости сдержать свои порывы. Даже если руки её явно ближе к метле да щетке, чем к клинкам.