мясо-кость да смерть и песни

Потерпи-потерпи...  Бедняцкая, вынужденная, работницына колыбельная: терпеть. Терпеть ради выживания, денег, ещё чьего-либо блага.  Когда Корво проскальзывает за дверь — Сесилия уже не удивляется, когда видит тень на крыше три громких стука сердца спустя.  Просто смотрит на край башмака, изрезанный острым шипом с кровати, которым заканчивался забитый проход на верхние этажи.  Хмурится, не смея касаться плотных пыльных занавесок — с люка было видно, как жуткий стражник-«курьеножка» нарочно стрелял в кого-то. Кабы не тишина, сопроводившая появление Корво, сейчас бы ворвался целый отряд, заподозрив бы «чумное шевеление». Дальше Сесилия просто сжимает губы в нитку, прикусывает щеку изнутри, умоляет себя не задышать слишком громко, как при схватках, когда хныкала младшая.  Страшное, необходимое, дикое правило, когда промываешь растопленной сосулькой лунки от зубов: давай, давай вместе, сестричка, это чтобы не было крови, ты ведь вышла в такой ладно скроенной рубашке, не нужно её пачкать, даже если на губе видны следы костяшек от кулака. Выдержи, не плачь, не доставляй такой радости тому офицеру своим зареванным видом.  Потерпи-потерпи...  Вместо колыбельной, утешения, требования.  Стража шутит про Корво, что крадётся всё ближе.  Сесилия по-прежнему не касается всех занавесок — всё же этот дом нужен, чтобы ей удалось стать такой же незаметной, похожей на эти покинутые комнаты.  Лидия, Уоллес — их не спасли никакие придирки к ней. А её... Корво незаметен. Ей же, чтобы спуститься вниз, пришлось забраться в канализацию, испортить заплатку на штанине, подняться через соседнюю крышу, ободрать и кепку  дабы пролезть между балок — крепкой, тонкой, не ноя, как уже столь быстро покойная Лидия про «тянущую» поясницу. Других штанов нет и лавка закрыта. Уйти до того, как Корво устроит здесь переполох похлеще разборок банд?  Подходить и скрипеть дверью — небезопас... Потерпи-потерпи...  Кричит стражник, кому-то грозясь.  У Сесилии достаёт веры не на себя. Не на то, что будет работа где-то ещё. Не на то, что она избежит гнева гвардейца или чумы через год-другой.  Но.  Быть может, достанет на меньшее и такое же важное?  Сесилия слюнявит карандаш и размазывая его по пальцам, пишет записку.  Доставать ли её? Или отдать лично?  Лучше она оставит в кармане.  Потерпеть, подождать — тем более, так неверно и дрожаще скользит по старой бумаге карандаш.  Потерпи-потерпи...  Сесилия зажмуривается от вспышки, запоздало понимая, что молния просочится сквозь дверь и никакое терпение, сжатые зубы или кулаки не помогут — она видела, как выпившего стражника испепелило разрядным столбом.  Возможно, поэтому он также не заметил, как слишком громко охнув, она сорвала себе мозоль, забираясь на крышу.  Быть может, записка — последнее, что останется от неё, свернувшейся калачиком?  Потерпи-потерпи... Что скажет детям её сестра? Отдаст ли последнее, чтобы купить сигаретную коробку вместо урны ибо та гораздо дешевле, чтобы выдохнуть и обратиться в ней в прах?  А потом прекращается любой «цверк-цверк» и всё закон...  — Корво...— это то, что удаётся разобрать из криков вдалеке.  Пьеро жив. Он вышел. Корво, возможно, не нужна помощь.  Руки отряхивают пиджак и жить становится легче вдоха — значит, она вернулась не зря.  А дальше слышен звук, о котором грезили каждые, кто хоть раз слышали окрик стражи.  Потерпи-потерпи...  И против него — сплетни!  Шёпотом или вслух, тайком или во всеуслышание — каждый тост, байка стишок. Один, двое, трое, ещё удар, смерть или побег, шрам на «откормленной роже» — но условный обязательный знак. Стражу можно побороть. Один звук, которого она не забывает.  Звук проигрыша. Позора. Унижения.  Сломанный стражнику нос.  Сесилию слушали открыв рот: она застала этот звук в пабе.  А теперь...  На улице  падает «курьеножка», как презрительно шепелявит на них сестра. Тихо храпя прямо под её окнами.  Улица затихает так, что слышен плеск Ренхевена.  Пальцы без малейшей дрожи тянутся к занавеске — взглянуть, размазать сукровицу пятном: но все либо спят, либо мертвы.  Накой черт за ними следить, сказала бы мать. Мама, мама, а дядя больше не встанет? Не закричит на нас?  Она скажет дочери, что нет. Что братику дадут эликсир. Что нет причин уходить на работу так далеко.  Потерпи-потерпи...  Было бы ради чего.  Теперь уже можно не терпеть. Можно наконец-то вернуться.  Сесилия вспоминает, что Корво не закрывал дверь. Может быть, за ним такой же след из храпящих, убитых.  А её по-прежнему не заметили.  И выбрасывает записку из кармана — он найдёт её, как нашёл леди Эмили. Как находит ключи, выходы и проднанные Пьеро жемчужины хрустаков.  И раз уж ему достало смелости прийти сюда — достанет и ей.  Сесилия поворачивает ключ в переулок, забытый в дверях.