мясо-кость да смерть и песни

Рычание внизу. Гомон тех, кто не могут её найти. Кровь, конечно же, псы чуют кровь. — Ересь... — успевает прохрипеть в руках Эмили обмякший Смотритель, прежде чем она окропляет его кровью покрытые пылью кусты. «... нужно проверить!» «за ваши преступления...» «за мной, мои собрать...» В голове у нее этот звук словно размазывается, как и другие выкрики — всему виной кровь под пальцами, чавкнувшая у рубашки. Зрение подсказывает Эмили: ближайший кусок хлеба прямо через один перенос, в клинике — только она получила рану, оглянувшись на выкрики у лестницы вниз... Прислоняясь к мосткам, ей оказывается так легко опереться на еще теплое тело, словно с последним своим выдохом забравшее у Эмили последние силы. Пытаясь отдышаться, она заряжает арбалет: без передышки она не... Нет. Сейчас. Наклоняясь как можно ниже, теснее к стенам, Эмили рвет завязки на стальной ревущей маске — быстро, путаясь в седых кудрях под ней. Изо всех сил швыряет её на лестницу — прямо к выбегающему Смотрителю, поднимающемуся в зарешенченном окошке, точно к лучшему из гостей. Тяжело вздыхая, Эмили запускает болт — и Смотритель хватается за плечо, крича, словно зазывая. Конечно же, этого не хватит на всех — но силуэты в её Зрении указывают, что трое — очень мало. Дальше звенит пистолет Смотрителя — прибежавшие лишь один раз попадают вверх, попадая вместо нее в алое от пота лицо. Мясистые щеки простреливает насквозь, дальше дырявит ногу, которую Эмили подпихивает к краю. Следущие же выстрелы она видит сквозь Бездну — прикрывая рану и лицо от порыва ветра из самых шахт. Граната закатывается вперед, опаляя алые ковры, униформу, свист и гул заглушают крики. Больше ничьего лица Эмили не видит — маска пыльная накрывает серым саваном окровавленные лица. Эмили кашляет, допихивая тело вниз, тратя взрывной болт: все ради еще четверых, один из которых молит: — Древняя! Музыка! Быстре... Пуля из его пистолета отскакивает Эмили почти что в ступню, и она отпускает этого неугомонного стрелка вниз — чтобы тот придавил своей свернутой шеей кого-нибудь. Быстрее. Больнее. Больней и необратимей, чем рана над пупком. И тело добивает — только одного, пока двое уже готовят гранаты. Эмили почти жалеет о переполохе, о своей ненужной сейчас находчивости, пока заряжает арбалет неизвестно каким дротиком. Кажется, со снотворным. И точно — никто не кричит, зовя на помощь, не ищет укрытия. Просто свист еще болта с запястья — и вот... Эмили качает вправо — ровно на миг. Но все силы Бездны она расходует на Перенос. Опускается на колени, озираясь измученно — наверное, дикий зверь в крови выглядит лучше? Кажется, один Смотритель жив — не поднимаясь на ноги, Эмили пронзает клинком обоих — умершего поверх миг назад живого. Пока не поднимется столп пыли — она может уйти к лечебнице, ища микстуры, набираясь сил. Или к похлёбке на кухню... Если не тела бы... Да, она не так ранена, нужно лишь пару часов сна в одной из заброшенных комнат, не больше. У чистой воды, повязок и давно оставленной постели, в которую кто-нибудь и не вернется. Хорошо. Тихо... Но что-то заставляет Эмили почти ощериться — дико, отчаянно. Из последних сил она призывает духа из Бездны. Толкается под ближайший труп, пытаясь укрыться — загоняя себя под тела, точно в нору. Но вместо отряда слышит нарастающий гул из шахт и тихий скулёж. Вбежавшие сторожевые псы замирают на миг — и тут же жмутся к ней позади, боясь чего-то ужасного. Один наступает длинной лапой на возможного хозяина, скуля резче, отчаянней и тут же разваливаясь на коленях Эмили. Одна сука с тоскливой мордой — и шитье золотой нитью на краю её рукава алеет от мелкого пятна, выпирающие ребра ритмично давят от дыхания. Не мертва. Оступилась. Всего-то пятнышко от укола снотворного. Эмили опускает окровавленную ладонь на темное ухо, вытирает об шерсть. Шаги на лестнице замирают — трудно расслышать. Но Зрение не подводит Эмили. Оглядывает она еще парочку Смотрителей — рука одного замерла над шарманкой, глаза светлеют сквозь маску. Один из псов лижет Эмили в ухо, и она словно отмирает: выстрел раз, выстрел два, тихо и неважно, когда рядом кто-то ищущие в ней добра на фоне бури снаружи. Пыль оседает новым слоем, а псы прекращают визг. Отнимая руки от воротника, Эмили морщится — все лицо в крови, а живот... Псы смотрят на нее с мольбой, а она ранена. И кажется... Эмили привстает, недоуменно озираясь, точно в нарушение правил, этикета, но понимая: она прикрыла сторожевую псину собой. Рана отпечатывается на светлом пятне у загривка. Все. Нужно бежать, пока те верят, будто Эмили о них позаботится. Пригреет еще раз. Не вынудит так запуганно визжать прямо среди бури, от которой в конце концов закашляет кровью и человек. Но вместо этого Эмили хватает всех троих: пятнистую собаку на плечо, двоих — за ошейники, которые те тянут, словно помогая ей подняться. По-щенячьи прыгая, они бегут за ней, почти провожая до каморки на втором этаже, лишь довольно тявкая, пока Эмили вытирает клинок после спавшего на койке Смотрителя. Кровь из лужи они не пробуют, путаясь у Эмили в ногах — словно она хозяйка их личная, а не правящая теми, кому не место в Дануолле. Даже мясо из похлебки лакают также благодарно, как вылизывают кровь с её пальцев. Эмили хмыкает: нет, это всего лишь сила Бездны. После её крови они точно рванут за ней, безошибочно указав, где она прячется, или погибнув от пули Стенателей буквально через улицу. Микстуру Соколова Эмили приканчивает, оставив пса на койке — здесь ведь ещё двое. Радуется вкусу размягчившейся спелой груши, проверяет повязку — наверху еще кто-то, но здесь... здесь тепло. А рядом... Эмили смотрит на псов. Вспоминает балкон у фотомастерской. И слышит часы наверху. Псы смотрят на неё обманчиво-ясными глазами — но взгляды их осмысленней, чем у их хозяев. Ей не верится, что эта ласка надолго. Ей хочется сна, тепла, сытости поутру. Ветер снаружи кажется всепроникающим. Только если... Наверное, на взгляд Чужого это естественно. Поэтому пара псов идет к ней на руки без сопротивления. Кто-то успевает лизнуть щеку, не замечая, как Эмили переносится сначала перед лестницей, через колючую проволоку, на крышу фотомастерской. Говорят, псы воют на погибших хозяев. Мстят забравшим у них миску, тепло, редкую ласку хотя бы на словах. У неё отняли не меньше. Эти две суки должны вгрызться в неё, очнувшись от принятого ею дара. Толковые уж точно. Только далеко от комнаты, где вышагивает Кемпбелл, Эмили стряхивает пыль со смятой при обыске постели. Придвигается спиной к спинке кровати — наконец-таки с парой часов на передышку, с закрытой дверью и силуэтами голов, немо укоряющими ее за изнурение себя даром Чужого. Но ей тепло, почти как в людских объятиях. Быть может, так и заживают раны богачей от толкового ухода. Да и имитация участия... Наверное, Чужой будет вопрошать её, отчего не кто-нибудь из людей. Но сейчас призрак Бездны тает. Вдалеке нет Смотрителей, Стенателей, холода и необходимости спешить, пока не найдутся силы. Обе собаки ритмично бьют хвостами по полосатому одеялу. Одна разваливается на подтянутых ногах Эмили, обнажая темно-розовое пузо. Быть может, для них это тоже праздное, недозволенное? Эмили смыкает глаза, слыша ритмичное дыхание. Теплая шерсть под пальцами, прижатые треугольные уши, умные глаза — обе псины не судят, кому положено тепло. Просто отдают его, согреваясь сами. Даже Стенатели кажутся менее сплоченными, как бы ни выли на тот же манер. Длинная морда тычется мокрым носом Эмили в лодыжку. Теплый язык лижет это место, точно извиняясь. Пускай у тех блохи. И лапы в пыли. Но даже зверь радуется, когда на него не распространяются никакие Семь Запретов.