мясо-кость да смерть и песни

С каждым разом этого чувства все больше — неодолимей, слаще любой любви и горячее любой ненависти. Хогарта не распирает, нет, он буквально разбухший в воде трупом заполнится всем тем, что это чувство с собой приносит. Она пришла. Она вошла из окна и пускай приподнимает его за волосы, разглядывая предыдущие следы. Ещё бы так. Еще и ещё. Этого желания сделать вдох только с её позволения больше, чем того, которое помещается в груди. — Ты был Вошью, — задумчиво тянет смысл всей его жизни, приподнимая фонарь, — И Отрыжкой. Даже Ботиночком. Марша... Госпожа Марша… Хогарт ждет, когда та, от присутствия которой он чувствует себя наконец-то цельным, выберет ему правильное, должное его деяниям в прошлой жизни, имя. От улыбки дернется шрам на её щеке, резко очерченные ноздри раздуются от нетерпения — да, конечно, он готов, готов быть… — Место! — деловито и споро заключает госпожа Марша, — Сегодня ты будешь просто Местом. Тебе не нужно знать его. Нужно им быть. Готовым. Даже очень… Она предвкушающе растягивает последнее слово. Неужели?.. Хогарт кланяется, коря себя за любование тенью на стене: волнистые короткие волосы, неровное ухо, в котором повинен тот достойный смерти Смотритель… И конечно же, пучок трав в её руках. Хогарт осторожно вытирает полы, где те могли намокнуть, когда он разделывал рыбу на чешуйки и топил в котле ещё живых хрустаков. Милостью госпожи Марши он уберегся от их яда. Время отдавать взамен... все. Но вместо клинка, к острию которого он приложился бы крепче объятия... — Место! Хогарт замирает, зная, каким он ей нужен, когда видит этот взгляд, эти нетерпеливо тянущие за кончики перчаток ладони. Обнаженным, молящим о помощи, с протянутым клинком на краешке пальцев — ведь достоин ли он, чтобы его касались? Когда госпожа Марша подхватывает этот клинок, ничто не важно. Ни крики чаек в порту, ни отблеск заката сквозь ставни, ни жжение поверх старых знаков и шрамов. Она приподнимает кончиками пальцев его подбородок. Неважно, сколь нравилось скульпторам и художницам его лицо. Она снизошла, коснулась. — Госпожа... — выдыхает Хогарт. Он кажется себе погруженным в это чувство. Глупые хрустаки барахтались, отвергая милость госпожи. Всплыли в итоге брюхом, безжизненные перед магией. А её дар… Она почти спрятала улыбку в углах рта, но Хогарт подставляет запястья: конечно. Конечно. Вот кровь. Вот его тело, пухнущее, булькающее от обилия чувства, которым она одарила его, когда он заметил её у рынка. Пускай стекает, облегчая его от этого, избавляя от ей ненужного — желания вылизывать пальцы на ногах, невысказанной мольбы остаться, заказать её портреты также, как и в тот день их встречи… — Ну что ж, — цокает языком Марша, надрезая символ, навевающий сны и мысли о волнах и глубинах прямо в его груди, — ты почти угодил мне. Если, конечно, догадаешься о еще одной моей мечте, когда мы закончим, о забывший меня после Фуги на ферме. Хогарт пытается вслушаться, но в голове блаженно, сладко, пусто, ноет лишь кружащаяся голова — не об этом ли он мечтал? — Ты знаешь, чего я пожелала бы? Хогарт улыбается, различив повеление в её голосе. Шрамик на ухе. Тот самый. В одну из встреч она упорно прятала его то за повязкой, то под волосами. Вот какое желание он мечтал бы исполнить! Нежно, точно клянясь всего лишь в любви, а не желании раствориться в этом обожании, Хогарт произносит: — Я достану голову смотрителя, приплывшего в Бригмор. И целует кровавый клинок, принёсший ему жажду действовать во имя госпожи его и ведьмы. Во рту солоно, но её улыбка слаще всех благ на свете.