Они

Фандорин, проходите… Фандорин, Фандорин, Фандорин… Фандорин? Фандорин — именно эта нелепая фраза отпечаталась с левой стороны на разлёте острых ключиц у Эраста «Ха-Ха-Ха» Фандорина в мечтательные двенадцать. Те самые слова. Тоненькая путеводная ниточка ко второй половинке души. Ах, как он надеятся, как мечтал… Вот, он на экскурсии в Зимнем Дворце. Вот девочка перед ним случайно уронит ручку/телефон/интерактивный наушник с электронным экскурсоводом. Вот он, как настоящий рыцарь, поднимает «платочек» и подобно истинному джентльмену протягивает благородной даме. Их глаза встречаются, сердца замирают, а с губ рвутся одни на двоих слова: — Это ты… В фантазиях фраза с возрастом менялась. Когда матушка, водила его пальцами по своим предплечьям и, почти шёпотом, как самую сокровенную тайну говорила: «Чувствуешь, малыш Эри? Это наша с папой душа…» — он, пятилетний смышлёный малыш, мечтал: «Хочу, как у мамы с папой.» И то, что на руках родителей складывался диалог беспризорника и задиристой аристократки его никак не волновало. Для ребёнка не было ничего прекрасней папиного: — Хей, красивая, дай на ставку! Верну втрое! И маминого: — Прыщавым без расписки не подаю! Откуда малышу знать, как два шестнадцатилетних подростка едва не поседели в тот самый момент от открывшихся перспектив? Эраст повторял папину фразу везде: в садике, на прогулках, в компании маминых подруг. Кто же знает, где затаилась его судьба? И как он, зная что она может ходить где-то рядом, мог так спокойно оставаться не у дел? Уже потом, после довольно смущающего разговора с воспитательницей и возврата всех, скопившихся в ящичке у Эраста, девчачьих, и не только, ценностей, мама с папой рассказали мальчику, что фразы бывают разные. Мамуля, краснея и косясь на папу в поисках поддержки, мягко, но настойчиво рассказывала маленькому мальчонке: — Милый, наш с твоим папой, — быстрый взгляд в строну, робкая улыбка, тронутые розовым ещё совсем юные, девчачьи щёчки, — То есть, не наш. Ой, то есть наш, но не… а наши… в общем… — Давай я, хорошо? — твёрдая рука мягко прижала стройную женщину спиной к себе. Почувствовав его тепло сквозь одежду, а руку, — ту самую, -так близко к своему сердцу, она наконец слегка расслабилась и выдохнула. Не глядя повторяя завитки своих смелых слов, навсегда отпечатанных на его предплечье, она потихоньку возвращала привычное, давно, казалось вбитое в кости, чувство самообладания. Кто же знал, что перед пяти — шестилетним мальчиком может быть страшнее, чем перед дикой сворой обезумевшей родни? Там-то она точно знала, что права. И что любит. И что их «бла-бла-бла» никак не помешает им быть вместе. А сейчас… — Нет, милый, сама заварила ведь… Эраст слушал внимательно. И пусть, то, что его фраза не такая крутая, как у папы (девочки не редко после неё что-то интересное ему отдавали. Особенно жалко было дневник с красивыми наклейками в блёстках и бумажный самолётик), пусть он вообще не узнает её до таких далёких и фантомных двенадцати лет, пусть… а ладно. Пусть он проплакал после этого разговора до конца дня в своей кроватке, а Человек-Паук на простынке теперь знал слишком многое. Теперь знал Эраст. Не просто знал, а знал чего ждать. Теперь у него был необъятный простор для размышлений о том, как прекрасна вторая частичка его души. И какую прекрасную идеальную фразу они друг другу скажут. И они точно-точно скажут её раньше бесконечно-невозможных двенадцати. Что это вообще за число такое?! В семь все его фантазии ограничились лишь одним предложением: «Здравствуй, я — Эраст, а ты — самая красивая.» Хотелось, конечно, сочинить что-то невероятно крутое. Но, оказалось, девочки его возраста и младше быстро утрачивали интерес к чему-то более изысканному. Странно так. Папа маме стихи читал по полчаса, не меньше. А она улыбалась так мягко и гладила его по голове. Они после этого в комнате запирались. Но там Эраст не видел. Но что папа, что мама потом ходили такие довольные… Скорее всего, в этом и был главный секрет. В прочем, не важно. Загадки всегда делали жизнь маленького Эраста интереснее. На первой же линейке все одноклассницы, одноклассники с поправкой на пол, да и вообще все, до кого успел добраться шустрый новоявленный гимназист, узнали, что он — Эраст, а они — самые красивые. Когда ни один его одноклассник должным образом не отреагировал на фразу (стоит отметить, что приемлемой реакцией было: «Это ты, моя долгожданная судьба!»), это ничуть не смутило молодого человека. Пока родители были так заняты знакомствами с чужими мамочками и папочками, Эраст смело и досконально обошёл всех девушек и юношей, которые стояли в перед гимназическими колоннами согласно разметке на асфальте: от первого до одиннадцатого класса. Папочка схватил его за руку и потащил к своим, когда удачливый неуловимый малец уже успел добраться до выпускников. Не удивительно, что на будущий год Эраст, несмотря на сдавленные папины смешки и мамины смущённо-извиняющиеся улыбки, стал любимцем гимназии. Его частенько трепали за макушку, носили на плечах и, даже целовали в детские милые щёчки старшеклассницы. Но он уже знал: надо ждать двенадцати. После линейки папуля твёрдо и чётко, как взрослому, рассказал, что заветные слова появляются только через первый прожитый круг. Двенадцать лет. Да ещё и с условием, что твоя половинка уже в этом мире. Что ж… Он подождёт. Эраст стойко принял этот удар (ха-ха) судьбы. Не ревел: не маленький уже! Целых семь лет! Мама всегда говорила, что надо искать плюсы. Если идёт дождик, значит будет свежо, радуга и много загадок из книжки без картинок, но с жутко интересными историями. И пусть первого и второго нужно подождать, зато оно точно того стоит. И пусть до двенадцати жуткая, непреодолимая вечность, но… Это же столько всего придумать можно для их первого знакомства! Он точно поразит её с первого слова. Нет, взгляда! Нет! Жеста! Она узнает его из миллиардов! Триллионов! Гексалионов! Пусть он и не знает, сколько это. Но папа говорил, что Оооочень много. А его половинка души одна, идеальная. Как у мамы с папой…