Они

Этого. Просто. Не. Может. Быть. Не с ним. Не сейчас, не тогда, и, желательно, - никогда! В гениальной голове, вечно наполненной нескончаемым потоком мыслей, на маленькую бесконечность образовался абсолютный вакуум. Иван всегда знал, что это произойдёт. Пусть никто из взрослых и не пытался объяснить дерзкому юнцу принцип соул-связей, маленький Бриллинг никогда не гнушался пользоваться своими явными преимуществами: наблюдательность и быстрый ум. Он прекрасно знал, что спрашивать - себе дороже. И, если соседи просто игнорировали наглого мальца(после парочки особенно удачных выводов), то от отца можно было ждать чего угодно. Не иметь за плечами чёткого плана действий пугало почти до слёз и трясущихся коленок. Маму маленький Ваня помнил смутно. Кажется, она его любила. Как это - любить, будучи ребёнком разобраться оказалось довольно сложно. Он слышал, как девочки шептались про бабочек в животе. Представив огромный рой насекомых в своем хрупком маленьком тельце, юнец со всей неистовой решимостью пообещал себе: никогда и ни за что! Ни в жизнь! Мерзко-то как. Но у мамы же точно никаких мошек в животике не было! Когда она перед сном укладывала его себе на грудь и читала интересные истории про титанов и Богов, никто противно не жужжал под ухом. Только в ровном ритме билось мамино сердце. Она точно его любила. Отец как-то в порыве очередного запоя проорал в полупьяном бреду, что: " ...эта заумная сучка, души в тебе, отродье пятнистом, не чаяла! В гробу крышку пробила бы, если б знала, что тебя мне скинут! Сука! Мать твоя..." Иван всегда хвалил себя за умение вычленять нужное и отсекать лишнее. То, как сильно "папочка" ненавидит свою обузу он знал всегда. А вот нежный милый образ единственной небезразличной к нему души уже начинал казаться выдумкой отчаянного детского воображения. Сжимаясь ночью под одеялом и слыша, как озверевший отец с грохотом и матами выплёскивает свою злобу на всём, что видит, маленький Бриллинг комкал в холодных, закоченевших от страха пальчиках тонкую простынку и вспоминал. Вот она держит его крохотные ладошки в своих и гладит рыженькие пятнышки: "...в тебе так много света, что он пробивается наружу, как лучики у Солнышка. Ни у кого таких нет, мой Свет..." Вот она бежит за ним, почти догоняет, но он же отличается умом и сообразительностью! Наших так легко не возьмёшь! Залезть на дерево было просто и гениально! Мама-то в юбочке куда полезет? А с вершины и свои условия ставить можно. И ничего он слазить не боялся! Просто ставки повышал! Вот она... Тогда было много людей. Все в чёрном. Ходили, говорили друг с другом о всякой ерунде. Ваня слышал и запоминал. Удобно быть в глазах других маленьким и несмышлёным. Авария... какое горе... ребёнка закрыла...Живой! А на кого... Обрывки фраз, незнакомые дяди-тёти... - Привет, малыш, я твоя.. -...я твой... Он никого из них не видел в живую. Мама показывала на фотографии, грустно улыбалась и говорила: "Не общаемся уже давно, хоть и родня". Они не нужны были семье. Зато, как Ване разъяснили позже, уже после отца, в детдоме, им очень были нужны мамины деньги. Но до вожделенного детдома нужно было дожить... В семь отец не повёл его в школу. Ваня предположил, что "папаня" просто не знает сколько ему лет. Это было не ново, было ожидаемо, а потому успокаивало и вселяло уверенность. Он взрослый и самостоятельный. И справится сам. Он нашёл себе школу. И не просто школу, а целую гим-на-зи-ю. Частенько прибегал к высокому забору с толстыми стальными прутьями, забирался на каменное основание и смотрел на величественное здание с барельефами неизвестных ему, но, по-видимому, очень важных персон. Иван наблюдал за ученикам в парадной форме и мечтал, как красиво она будет смотреться на нём с его умными глазами. Не чета легкомысленным младшеклассникам, гоняющим за забором чей-то пакет для обуви вместо мяча. Задача была не простая. Гимназия хоть с натяжкой и тянула на "школу по месту жительства"(всего лишь 5 остановок. Пустяки), но необходимо было даже в первый класс сдавать экзамены на поступление. Отрыв в глубине старого шкафа с газетками парочку желтоватых, но абсолютно чистых тетрадок, младший Бриллинг пошёл на поиски информации. Как не странно, его поразительная наблюдательность чаще мешала установке контакта с другими людьми. Мало кто хочет при первой встрече с милым ребёнком на предложенную конфетку услышать в ответ: "А ваш любовник не обидится? Это же его любимые. Я прав?" - коротко о том, почему путь к соседям - десять лет как женатой паре, - был заказан. Но Иван точно знал, кто ему нужен. Наблюдая за двором гимназии, он приметил, что иногда гимназисты собираются небольшим кружком и решают домашние задания, сидя на мраморных ступеньках. Нужно было просто внимательно слушать и запоминать. Что может быть легче! Однако, спустя несколько недель постоянного наблюдения за крыльцом Ваня едва не плакал от отчаянья: затея, которая изначально казалась невероятно гениальной, обернулась полным фиаско. Он не мог понять, что обсуждают дети постарше, не мог запомнить столько новых слов и, сколько не пытался записывать, корявые буковки просто не успевали выстраиваться в предложения. А потом начался дождь. Мальчик бежал, прикрывая собой вожделенные тетрадки. Вскочив на ближайшее крылечко под козырёк, Иван со страхом и надеждой приоткрыл первую страничку. Может пострадала только обложка? Ну пожалуйста. Неверие. Злость. Отчаяние. Даже те крохи информации, что он уже успел раздобыть, были смазаны, стерты. Его старания. Его труды. Его планы. Всё оборачивалось прахом. Может у него такая судьба? Всё время лететь, стремиться к высокой цели и постоянно падать в грязь. Грязь! Господь! Если отец увидит, во что превратилась его одежда и ботиночки, то выставит за дверь не просто на пару часов(такое уже бывало), а на всю ночь. - Свиньи живут на улице! - иногда Франц вспоминал, что происходит из древней аристократической семьи. Эта присказкой ещё его прадед крепостных зимой на снег гонял. И обнищавший дворянин как можно чаще пенял сыночку, что тот должен быть благодарен за свою благородную "не чета твоей мамашке" фамилию. Ваня уже не замечал, как по бледно-розовым щекам катятся не дождевые капли, а солёные горькие слезинки. Зато заметила она, его дряхлая спасительница. - Околеешь, малец. Заходи. Давай-давай, не меньжуйса. Как с фонтанов Петергофских, на сквозняк же мокрющий. - низенькая старушка в круглых очках с толстенными линзами настойчиво тыкала в Ивана сложенным цветастым зонтиком и тянула с собой в подъезд. Уже сидя в одном исподнем, завёрнутый в тёплое пуховое одеяло, мальчик вдруг понял: она учитель. На это указывало всё: хрестоматии с учебниками на полках, рабочий стол близко к окну, разные ручки в стаканчике, фотографии с целой оравой детей, грамоты... - Что не так уж и страшно у меня, да? - спросила женщина, вернувшись с кухни и всучив ему в ручки теплый чай с какой-то сладкой ягодой. - Ты, конечно, молодец, что сразу не дался. Но на будущее: лучше уж домой и без оглядки, чем к незнакомцу в дом. - старушка хитро подмигнула из-под очков - А вдруг я деток преманиваю и на ужин зажариваю? - Вы - учитель начальных классов Гимназии №2. Детей никогда не было, муж погиб при исполнении. Из этого можно сделать вывод, что вы просто не хотели оставаться в одиночестве. Пожилая женщина присела в креслице напротив, удивлённо приподняла брови. Уголки её губ дрогнули, а лапки морщинок у глаз стали ещё заметнее, когда она, прищурившись, спросила с немалой долей удивления: - Ты откуда знаешь, малёк? Ситуация заставляла волноваться. Это было необычно. Никто и никогда ещё не спрашивал Бриллинга-младшего по какому принципу он делает выводы. Списывали на неуёмную детскую фантазию. Он подозрительно глянул на женщину. Она вопросительно глянула в ответ, но, казалось, и малой доли враждебности в этом взгляде не было. Уж по этой части Ваня считал себя специалистом. Мальчик хлебнул чай, вдохнул, выдохнул и выпалил, как на духу: - Сборник хрестоматий может указывать на наличие детей или внуков, однако, никаких признаков нахождения детей, да и вообще других людей в этом доме нет. В стаканчике на раковине одна щётка, обувь в прихожей только на вас, застелена одна кровать. Но зачем тогда хрестоматии? У вас плохое зрение и осанка, что является профдеформацией многих педагогов. В шкафу фотографии вас вместе с другими детьми в парадной форме второй Гимназии. Там много фотографий, но ученики везде самой младшей возрастной группы. На основе всего этого, я решил, что вы просто не можете быть кем-то другим. - Поразительно! - старушка не отводила взгляд от ребёнка. - А про мужа? - она чуть сместилась вперёд, чтоб заглянуть мальчишке в глаза. Ваня упорно смотрел в свою чашку. Реакция была странной. Не по плану. Неожиданно. Щёчки начинали гореть. Он быстро глянул из-под тёмной с оттенком рыжины чёлки. Спрятал глаза снова и тыкнул пальчиком на комод в углу комнаты. - Там, в первом ящике... Пожилая женщина вдруг светло улыбнулась: -Любопытный значит. - как-то слишком довольно отметила она. Ваня вскинулся. Приоткрыл рот чтобы начать извинятся, но увидел то, чего совсем не ожидал: на него не злились и не пытались в чем-то уличить. Прикрыв улыбающиеся губы ладонью, старая учительница тихонько посмеивалась. - Это хорошо. Гимназист? - спросила всё с той же добродушностью женщина. - Нет, - Иван уже и забыл, как тут оказался. Совершенно потерянным взглядом он нашёл на батарее свои размокшие листочки в каракулях. - И, наверное, уже не буду... - Ну это мы ещё посмотрим. Грех такого умельца в обычную шарашку отдавать. Нам и самим олимпиадники нужны! - с бойкостью, какая бывает только у людей, всю жизнь работающих с мелкими неуловимыми сорванцами, заверила она. - Как звать-то? - Ваня, - ещё не веря тихонько прошелестел малец. - Как-как? - Иван Францевич Бриллинг - уже твёрже. - Вот. А то я старенькая, не слышу. Что ж, Иван Францевич, можете звать меня Сима Самуиловна... Через много-много лет, приходя на аккуратную ухоженную могилку, уже не бедный забитый мальчишка, а высокий, красивый, статный мужчина будет класть небольшой букетик на холодный камень и тихо-тихо говорить больше себе самому: "Спасибо, баба Сима" Спасибо, что сама провела его по гимназическим коридорам. Сама отдала его документы: мол, родитель единственный болен сильно, переживал за мальчонку, вот со мной пакет и передали. Сама его, дрожащего и бледного с дому забрала. Пьяная драка, упал неудачно. Сама со всеми заведующими/директорами переругалась, чтоб ребёнка хоть не ей, так гимназии оставили. Куда вам детё, Сима Самуиловна? Уже восьмой десяток доживаете! Спасибо, что когда он в свои двенадцать взмыленный, разгорячённый и очень злой будет вываливать ей: " Мой соулмейт, мой... он полный! Полный! Эраст!" - она усадит его, шатающегося из угла в угол, потного в то самое кресло, всучит ту самую чашку и спокойно спросит: "Покажешь?" - он покажет. И будет краснеть как никогда прежде. А она, уже почти восьмидесятилетняя, внимательно изучит каждую буковку и скажет: -Перепутать такое с простым "привет" просто невозможно. Твоя половинка души всего лишь такой же гениальный мальчишка, как и ты, - и улыбнётся так нежно и грустно, потирая заднюю часть шеи, где уже давно поблекла её собственная судьба. И подросток, впервые после полного дня смешочков в детдоме и школьной раздевалке, вздохнёт, проведёт пальцами по заветным словам и улыбнётся. "Здравствуй, я Эраст, а ты самая красивая" Он точно не перепутает.