Цвета золота и крови

Он пленил всех, чьего взора касался. Пленил своим лицом и взглядом, голосом и движениями, изяществом и невидимой, но так ярко ощутимой аурой. Пленил он и самого Правителя: императора, почитаемого равно солнцу. Бомгю держал это солнце в собственных руках. Во всех смыслах. И даже во сне прежде видеть не мог подобной власти, окрашивающей его руки в такой отнюдь не радостный, хотя и броский, цвет — цвет благородного золота и горячей крови. Сквозь высокие окна причудливой вытянутой формы солнечный свет до краёв заполняет просторный кабинет, не оставляя без внимания ни единого уголка. С ненавязчивым теплом он скользит по напряжённому лицу, обрамлённому чуть вьющимися светлыми прядями, и по статной фигуре, мрачно склонившейся над огромным столом из красного дерева с позолотой, но получает в ответ лишь раздражённое фырканье. Смахнув волосы со лба и поправив надоедливую корону, император жмурится от слишком яркого света и с тяжёлым вздохом откидывается на спинку кресла. Пальцы нервно стучат по поверхности стола, от взгляда на которую в голове мимолётом проносятся воспоминания об изученной до каждого миллиметра спине, не так давно прогибавшейся под ним прямо здесь глухой ночью в нетерпении и агонии, и на губах играет грустная улыбка. — Чёрт бы побрал это правление, — шепчет сам себе под нос Чхве Субин, единственный наследник династии Чхве и действующий император без права выбора. Он издаёт ещё один вздох и, опираясь на руки поникшей, наливающейся тяжестью вперемешку с пульсирующей болью головой, собирает в кулак остатки сил и продолжает работу над срочными доносами из армии, где опять происходят какие-то бестолковые волнения. Но, как бы Субин ни старался, дело идёт слишком медленно; словно почувствовав его состояние, хрупкая одинокая фигура в светлых одеяниях безнаказанно нарушает императорский покой. — Ваше Величество, — едва слышно произносит вошедший и замерший в шаге от порога юноша, сгибаясь в лёгком поклоне, и поднимает свой взгляд на усталые глаза напротив. Усталость эта тут же смягчается расслабленной полуулыбкой. — Желаете что-нибудь? Вы с раннего утра беспрерывно трудитесь, вам определённо не помешал бы отдых, — звучит тихо и размеренно, словно мягкий весенний бриз, и в груди правителя разливается упоение. — Ничего и никого кроме тебя, Бомгю, — отвечает император и не может оторвать взгляд от скромной улыбки, что расцветает на сочных алых губах, поцелуями которых невозможно насытиться. — А отдохну только на том свете. — И на кого же тогда вы оставите страну, мой повелитель? — шутливо говорит Бомгю, подволакивая свободные, подобные крыльям рукава рубашки, и бесшумной поступью шагает к императору. — На господа Бога, — отшучивается в ответ обычно суровый и холодный Субин, так поразительно меняющийся рядом с обыкновенным наложником, и прикрывает глаза, чувствуя прикосновения тонких пальцев к затёкшей шее. Бомгю издаёт короткий смешок, ласкающий слух правителя, и принимается разминать и массировать своими умелыми руками крепкие плечи, полные напряжения. — Тебе нужно больше расслабляться, — шепчет он на ухо Субину, опустив всяческие формальности и заставляя того шумно выдохнуть. — Даже в твоих руках я не всегда могу позволить себе такую роскошь, — с горечью в голосе молвит император, чувствуя, как его щеки невесомо касаются горячие губы. — Доверься мне, — раздаётся мягко и сладко. Губы обоих смыкаются в поцелуе, и Субин на время впадает в счастливое забытье, где не прочь утонуть навечно. Между ним и Бомгю шёлковой нитью струится спокойствие и нежность, которыми наполняется уставшее и загнанное от работы сердце правителя, и он окончательно расслабляется, доверяясь тому, кого любит. Вопреки всем устоям и заветам. Бомгю появился в его дворце ещё совсем мальчишкой — бунтарём и непоседой, но за напускной взбалмошностью и гордым нравом оказалось сотканное из мягкости и доброты тёплое сердце, а природная красота и грация вскоре расцвели с такой поразительной силой, что даже самые напыщенные придворные дамы смиренно склоняли перед ним свои головы. А когда Его Величество заметил крохотного, но такого живого и энергичного Бомгю среди танцоров на одном из праздничных вечеров, то более не мог уже существовать спокойно. И на следующее утро юный и невинный покоритель сердец всех обитателей дворца проснулся в почти никому недоступном статусе наложника, а вскоре и вовсе стал среди них единственным фаворитом, пусть поначалу и опасался императора и собственных чувств к нему, зародившихся крошечным зёрнышком в первый же вечер вместе с проявленным к нему вниманием. Субин же и не подозревал тогда, чем это обернётся уже наутро, однако до сих пор ни разу не пожалел о произошедшем — даже тогда, когда год спустя они оба осознали свою фатальную привязанность друг к другу. И сейчас, когда утомлённый обязанностями и собственной властью император вверяет себя всего во власть того, кто в силах хоть немного облегчить его бремя, время, кажется, замирает. От поцелуя приятно жжёт губы, даже когда Бомгю отстраняется и выпрямляется над Субином. Руки его бережно скользят с плеч на шею, а затем — к затылку, словно снимая оковы с уставшего тела, и принимаются поглаживать голову и перебирать пряди светлых волос, пропуская их между пальцев. Бомгю даже дышит через раз, боясь спугнуть такое хрупкое и уязвимое состояние умиротворения и спокойствия у своего повелителя, но на губах его играет мягкая игривая улыбка: такие моменты делают его до безобразия счастливым. Субин тихо и довольно выдыхает, расслабленно запрокидывая голову назад. Бомгю дарит ему ещё один поцелуй, влажный и чувственный, не убирая рук. Боль, что докучала Субину, отступает, а голова становится лёгкой и светлой, прощаясь и с невыносимой тяжестью. И без того немногочисленные внешние звуки понемногу тают, пока под прикрытыми глазами плывут неясные очертания охватывающего правителя сна. В заботливых нежных руках своего любовника Субин погружается в лёгкую дрёму, дарующую такой недостающий отдых, пусть и недолгий. Однако оба ясно осознают одно: никто не посмеет их потревожить и прервать этот трепетный момент. Кроме Бомгю никому не дозволено нарушать покой и единение императора — даже если случится война или небо упадёт на землю. Однако он никогда не упивался этой властью и не пользовался ей, пусть и мог делать это совершенно неограниченно — вместо этого Бомгю просто всегда и всюду тенью следовал за Субином и был рядом каждый раз, когда он в нём нуждался. Так же, как и сейчас. Тихое размеренное дыхание — всё, что нарушает стеклянную тишину в знойном дневном воздухе. Бомгю, склонившись над спящим Субином и отложив на стол его увесистую корону — ещё одна маленькая привилегия — настороженно прислушивается к каждому шороху за массивными дверьми, готовый броситься на любого, кто посмеет нарушить чуткий сон императора, работающего не покладая рук и заслуживающего простого человеческого отдыха. И даже если он сам себе этого не позволяет — Бомгю об этом позаботится. Субин его заботу ценит больше всего на свете и доверяет, как никому. И даже во сне он видит своего драгоценного, любимого наложника, улыбается и заставляет чаще биться сердце Бомгю, охраняющего его покой.

***

— Меня не интересует, что у вас там за проблемы, — гремит голосом император на весь зал советов, отчитывая одного из чиновников. — Решайте этот вопрос и выгоняйте всех охотников на отстрел, и чтобы к завтрашнему вечеру все бешеные лисы были истреблены. Низенький мужчина с полнотой и с проседью в бороде покорно кивает и кланяется, мысленно умоляя небеса утихомирить правителя, поистине страшного в гневе. Остальные вздрагивают на каждом вдохе Субина, выглядящего мрачнее тучи, вот-вот готовой разразиться громом: бесконечная череда проблем и забот и так вряд ли способна кого-то порадовать, а безответственное отношение большинства чиновников к своим обязанностям только сильнее разжигает бурное пламя негодования сурового правителя. — На сегодня всё, — отрезает Субин раздражённым тоном и встаёт со своего места, широкими и тяжёлыми шагами пересекая зал. Каждый стук каблука о мраморный пол отдаётся у оставшихся в ушах ударом молота о наковальню, пока правитель не исчезает в коридоре. Субин влетает в свою опочивальню и обречённо вздыхает, шумно захлопнув дверь; вечер и так затянулся настолько, насколько возможно, а совет был закончен на два часа позже обычного. Сквозь окно не льётся свет закатного солнца — вместо него давно уже холодным блеском сияют звёзды. — Выглядишь таким измотанным, — шёпотом раздаётся из дальнего конца комнаты, освещённой тёплым, контрастно небу, пламенем свечей. Субин неспешно шагает вперёд, к кровати, и устало опускается на неё, не отрывая взгляда от Бомгю. Тот в своих светло-голубых одеяниях с золотой вышивкой напоминает нежный полевой цветок, впитавший в себя оттенки неба и солнца, под которыми распустился, и император наконец приподнимает уголки губ в улыбке — впервые за очередной перегруженный день. — Зато ты выглядишь, как оазис посреди пустыни, — вздыхает Субин с восхищением во взгляде, когда Бомгю с чуть смущённой улыбкой движется к нему своей парящей походкой, позволяя тонкой верхней накидке соскользнуть с изящных плеч с тихим шелестом. — Они опять испытывают твоё терпение, — качает он головой, замечая не только то, как хмелеет взгляд Субина на него, но и старательно скрываемую в нём злость. — И как только совести хватает? — У них нет ни совести, ни головы на плечах, — раздражённо отзывается Субин, окольцовывая талию Бомгю, опустившегося ему на колени. Одной рукой тот мягко накрывает руку правителя, а второй прижимается к часто и тяжело вздымающейся груди, где клокочет и пугает своим рёвом невидимый огнедышащий дракон по имени Гнев. Бомгю этого дракона, в отличие от всех остальных, никогда не боялся и давным-давно приручил. — Потушить свечи? — спрашивает он скорее формально, просто чтобы отвлечь Субина от ненужных мыслей. — Ни в коем случае, — отвечает Субин, нежно проводя костяшками пальцев по щеке Бомгю и заправляя за ухо прядь непослушных тёмных волос. — Хочу тебя видеть. Бомгю взволнованно вздрагивает от прикосновения широких и сильных ладоней, способных враз задушить, если потребуется, но таких нежных для него одного. Субин притягивает его к себе и целует жадно, словно задыхаясь без этих мягких полных губ, отвечающих с не меньшей страстью. Небесный шифон оголяет молочную кожу, спадая со стройного тела, а за ним следует тяжёлый императорский плащ и слои роскошной парчи, так неподобающе и небрежно сброшенные на пол. Бомгю протягивает руки к сияющему в тусклом свете золоту на монаршей голове и аккуратно снимает тяжёлую, давящую корону под облегчённый вздох, откладывая её куда-то в сторону на постель, а затем возвращает ладонь на чужую грудь и смело опрокидывает Субина на спину, опускаясь следом. Тот вмиг меняет их местами, и Бомгю покорно смотрит на грозного императора снизу вверх, пока на его щеках играют в дрожащем пламени свечей тени пышных ресниц. Субин на мгновение замирает из-за этого зрелища, но затем припадает к горячей коже шеи и плеч и целует с дикостью, с неудержимым рвением. Один за другим под его губами расцветают багровые следы, а прикосновения рук и пальцы, двигающиеся внутри изящного тела, доводят его до мурашек и ещё большего желания. — Смелее, — шепчет Бомгю, прогибаясь навстречу и вцепляясь в чужие плечи, — я готов. Субин крепче сжимает тонкую талию и входит в него сразу на всю длину, одновременно с тем прокусывая кожу у ключицы, и в стены врезается, разбиваясь на осколки эха, звонкий несдержанный стон тонкого мелодичного голоска. Ранка тут же начинает кровоточить, но Субин лишь позволяет тоненькому ручейку беспрепятственно прокладывать себе дорогу по хрупкому телу и слегка размазывает кровь на рёбрах, а Бомгю шумно выдыхает и двигает бёдрами. — Не щади меня, — шепчет он на грани слышимости, но достаточно для того, чтобы заставить Субина шумно выдохнуть. — Ты всегда можешь остановить меня, — отвечает он самым нежным тоном, на который способен, так несовместимо дико глядя на блики алой крови на чужом теле. — Я знаю, — улыбается Бомгю. Всегда знал. Достаточно просто обнять лицо Субина своими горячими ладонями и столкнуться с ним взглядом, в противостоянии с которым грозное Его Величество никогда не побеждает. Но Бомгю это не нужно: он не прочь и погибнуть в любимых руках со смертельной хваткой и был бы от этого только счастлив. Потому что даже если Субин и причинял боль, она всегда была для него такой греховно сладкой, что граничила с наслаждением, когда он становился тем, на кого обрушивалась вся неуёмная мощь тёмного драконьего пламени. Бомгю никогда не давал ему сдерживаться. Субин всегда ему подчинялся. Подчинялся тому, кто завладел всем его существом, кто смог приручить его необузданную суровость, разрушительную энергию и внутренний хаос и высадить на выжженной почве сердца бесконечные цветочные поля тепла, нежности и любви, о которых император и помыслить никогда не мог — слишком был уверен в собственной холодности. Забыл, пожалуй, только о том, что он — всё ещё живой человек, слабый, как и все люди, перед самыми обыкновенными человеческими чувствами. Бомгю закрывает глаза и запрокидывает голову, когда Субин делает первый толчок. По негласному разрешению он снова не сдерживается — срывается на быстрый, рваный темп, вбиваясь глубоко и грубо. Все его эмоции, вся злость и гнев шумно бурлят внутри, поднимаются кверху и вырываются наружу, словно лава и пепел из проснувшегося вулкана. Бомгю же не делает ни единого шага назад: когда Субин до багровых следов сжимает его талию, бёдра или запястья, он безоговорочно ему подчиняется; когда он берёт его быстро и грубо, он громко стонет и двигается навстречу, утопая в таком порочном мазохистском удовольствии; даже когда Субин периодически кусает его или расцарапывает ранки до крови, рисуя ею лишь ему одному понятные узоры на стройном теле, Бомгю лишь довольно шипит и жмурит глаза до цветных пятен на внутренней стороне век. — Поцелуй меня, — просящим тоном тянет Бомгю, глядя снизу вверх. Субин, слегка остывая, замедляется, смягчается и наклоняется к нему, чтобы коснуться припухших губ. Бомгю притягивает его к себе за шею и пальцами зарывается в светлые волосы, чувствуя, как по плечу от движения стекает на шёлковые простыни свежая кровь; он медленно, но верно унимает пыл разгневанного правителя, целуя его одновременно порывисто и нежно, пока тот продолжает несдержанно толкаться в него, вжимая в постель всем телом. — Моё сокровище, — надрывно шепчет Субин, когда оба уже почти на грани. — Свет мой… Ещё немного, — выдыхает он Бомгю в губы, чувствуя, как тот, покрывшийся испариной, дрожит в его руках, не сдерживаясь и изливаясь меж телами. Комнату наполняет прерывистый высокий стон, и Субин кончает практически следом, устало опускаясь на помятую постель. Шумное и частое дыхание понемногу становится тише и спокойнее. — Очень больно? — мягко спрашивает Субин у Бомгю, проводя кончиками пальцев по кровоподтёкам. — Нет, — отвечает тот совершенно искренне и безмятежно улыбается, даря искорку света своему императору. — Ты же знаешь, что это пустяковые раны. — Просто беспокоюсь, — с полуулыбкой отвечает Субин, пропуская меж пальцев чужие каштановые пряди, разметавшиеся по подушке. — Всё хорошо, — успокаивающе шепчет Бомгю, с невесомым поцелуем в лоб прижимая к груди своего ручного дракона, наплевав на то, что испачкан в крови — Субину на это тоже откровенно всё равно, как и на упавшую куда-то на пол корону, что была случайно, но безжалостно скинута с постели. — Моя тихая гавань, — на грани слышимости молвит Субин, поднимая взгляд к глазам напротив и накрывая огромной ладонью маленькую румяную щёку. — Моё спасение, исцеление и величайшее за всю жизнь везение, — тихо, вкрадчиво проговаривает он слово за словом, оттеняя теплом и нежностью каждый проносящийся мимо миг короткой летней ночи. Бомгю поджимает губы, а в глазах вспыхивает сияние звёздных скоплений и целых галактик, несравнимых даже с далёкими небесными. Он медленно, устало моргает, мельком задевая пушистыми ресницами край ладони, лежащей на его лице, и дарит Его Величеству ещё одну причину жить своей искренней яркой улыбкой. Субин убирает руку с его щеки. Он заправляет Бомгю за ухо выбившуюся прядь волос, и взгляд невольно цепляется за ослепительный отблеск на порозовевшем ушке. Император с поразительно нежной улыбкой принимается кончиками пальцев играть с причудливой золотой серёжкой с крупным жемчугом, когда-то подаренной им же самим своему любимому наложнику, и в памяти невольно всплывают картины воспоминаний, корнями уходящих в те времена, когда они оба ещё только осознавали свои чувства. От того, что Бомгю был лишь наложником, тогда было стократ тяжелее. Помимо него у императора всё ещё формально оставались прошлые — пусть он и не виделся с ними больше ни разу с того самого момента, когда в его жизни появился Бомгю. И это создавало немалые проблемы: ему неоднократно пытались навредить, выдавая всё за случайности, унижали и открыто выражали свою неприязнь, перестав принимать в свой круг из-за утраты собственных привилегий. Бомгю же никогда не жаловался и всегда продолжал улыбаться, пока Субин очередной ночью не заметил у него на бедре сильный порез, из-за которого он прихрамывал, хоть и старательно пытался это скрыть. Ярость правителя была неудержимой: на следующий же день все и без того немногочисленные наложники и наложницы были разжалованы в низших слуг с самой грязной работой. А те, что причиняли Бомгю боль, чудом избежали смертельной участи благодаря его же просьбам от чистого, не запятнанного злостью и обидами сердца, и вместо казни, так желаемой суровым императором, были просто изгнаны прочь из дворца. Однако для Бомгю произошедшее и рядом не стояло с тем, что сделал для него Субин после этого. Потому что, когда он явился спустя пару вечеров к нему сам, шокируя присутствующих придворных работников и слуг, то ничуть не колебаясь взял его за руку, целуя тыльную сторону ладони, и вложил в неё алый шёлковый мешочек. В нём оказалась изящная, королевская серьга из золота самой искусной ювелирной работы с тончайшими ажурными узорами, похожими на золотое кружево, и крупной, играющей на свету перламутром безумно редкой жемчужиной — камнем, который с давних времён как отличительный знак носили исключительно представители королевской крови. Бомгю без раздумий сорвал с себя крошечное металлическое колечко, продетое в прокол над мочкой уха под самым хрящиком, и Субин своими же руками надел ему самый значимый в его жизни подарок, попутно утирая слёзы с пылающего лица до ужаса растроганного Бомгю. Ведь отныне он — королевская особа, и ему никто больше не смеет причинить вред: тогда этому безумцу придётся иметь дело не только с высшим судом, но и лично с императором, у которого с посягателями на дорогое ему самому разговор пугающе короткий. — О чём задумался? — тихо спрашивает Бомгю, замечая рассеянный взгляд Субина, а на губах играет улыбка от щекочущих прикосновений его пальцев к уху. — О тебе, — вздыхает Субин, думая о том, что, будь он в силах свершить хоть что-то, что разрушило бы все предрассудки, запреты и несправедливые понятия с вековыми устоями, обрекающими любовь на несчастье, то давно бы сделал всё от него зависящее. — Вспомнил о том, как дарил тебе эту серьгу. — Для меня это всё ещё самый поразительный и трогательный поступок за всю мою жизнь, — отвечает Бомгю с нежностью во взгляде. — И самое бесценное сокровище на свете, которое я с себя никогда не сниму. — Даже если это сделаю за тебя я? — посмеивается Субин. — Ладно, тебе можно, — с хитрой улыбкой говорит Бомгю, пальцами пробегаясь с щекоткой по широкой груди перед собой, откуда тут же вырывается несдержанный смешок. — Маленький проказник, знаешь ведь, что я боюсь щекотки, — с наигранной строгостью говорит Субин, сгребая его в крепкие объятия и пресекая все попытки шаловливых ручонок скользнуть по чувствительной коже. Бомгю смеётся и силится вырваться, но в конце концов сдаётся и успокаивается, чтобы просто утонуть в тепле самых надёжных на свете рук, готовых ради его крошечной и никчёмной жизни отнять сотни других, если будет нужно. И хотя Бомгю трудно представить, какое по счёту это осознание, каждый раз оно волнует его сердце, как в первый. Чему вообще равна цена его жизни? Горстке медных монет? Парочке бутонов роз с куста из королевской оранжереи? Или крошечному свёртку простенького необработанного шифона, который в виде ослепительных одеяний покрывает время от времени его тело? Бомгю снова мрачнеет, улыбаясь рассеянно и грустно, и думает о том, что он — явно не тот, кто достоин столь сильной и отчаянной любви, что получает от Субина. Он — император, солнце над целой страной, а Бомгю — всего лишь случайно попавший во дворец бродячий мальчишка с улицы, которому умение танцевать спасло жизнь и предопределило всю дальнейшую судьбу. Почему же его жизнь должна цениться выше других и, возможно, куда более достойных? Бомгю ни о чём бы не жалел, если бы у него её отняли, и больно было бы лишь от одного: Субин без него совсем бы зачах от работы без продыху. Слезинку, что просится наружу, Бомгю умело смаргивает и улыбается, как ни в чём не бывало. В конце концов, он должен быть банально благодарен и просто ценить те моменты, когда Субин рядом — одному Богу известно, какой из них станет последним. И настанет ли он через двадцать лет или часов — не суть важно. Жизнь Бомгю целиком и полностью принадлежит его императору — правителю не только огромной процветающей страны, но и его скромного, преданного и любящего сердца, которое будет с ним до самого конца, потому что ему самому точно так же принадлежит и сердце Субина, такое удивительно хрупкое и уязвимое для своего сурового обладателя со стальным нравом. И точно так же, как Субин всегда защищал и защищает его, Бомгю мысленно обещает продолжать защищать и беречь Субина. И плевать, что не способен на громкие подвиги: для них обоих тихие трогательные поступки и простые мелочи куда ценнее всего остального.

***

— С дороги! — кричит Бомгю, пробегая по залитым слепящим солнцем коридорам со снующими то тут, то там взволнованными министрами, слугами и остальными придворными. На бегу он случайно задевает одну из хрупких горничных и едва не роняет ту на пол, но не то, что не останавливается — даже не извиняется. Бедная девушка шокирована, как никогда: должно быть, неспроста весь переполох во дворце, раз даже Бомгю, само воплощение добродетели, ведёт себя так непривычно грубо. А виной всему — слух о бунте армии против императора, которого, как судачит уже весь дворец, там едва ли не убили, но соваться проверять никто в здравом уме не решается. Конечно, кроме Бомгю. Одна за другой остаются позади все комнаты и залы, где может быть Субин: и зал советов, и его рабочий кабинет, и опочивальня, и даже тронный зал. Но отовсюду Бомгю выбегает с замирающим сердцем и растущей без конца тревогой, потому что императора везде словно след простыл. Бомгю сбегает на первый этаж, потерянно озираясь по сторонам. Из-за угла торопливо выходят бледные стражники, а в коридор откуда-то вылетает короткий, но громкий и сердитый крик знакомого рокочущего голоса, похожего на драконий рык, и Бомгю сам со вскриком отчаяния срывается с места и со всех ног несётся на звук, сшибая по пути своей хрупкой стройной фигуркой двух крепких стражников, тут же с грохотом доспехов падающих на пол. Перепуганный и взволнованный, он буквально влетает в просторную дворцовую гостиную для небольших приёмов и на мгновение замирает на пороге, переводя дух: добрался. — Прочь! — что есть сил кричит Бомгю, не на шутку пугая присутствующих и императора не самим криком и даже не его нечеловеческой громкостью, а тем, что в принципе, оказывается, способен на такое. — Я сказал, прочь отсюда! Выметайтесь! Вон! Пронзительный крик действует на толпу стражников и слуг, как нехилая оплеуха, и все в спешке покидают комнату, с шумом захлопывая дверь. Бомгю же, не дожидаясь даже, пока все выйдут, подбегает к Субину, спотыкаясь о валяющиеся в бардаке части доспехов под ногами и едва не падая. Падает он лишь перед истекающим кровью с нечитаемым выражением лица Субином, опуская ладони и голову ему на колени. — Милостивый боже, ты живой, — шумно и с облегчением выдыхает Бомгю, сталкиваясь с его полным боли взглядом и не сдерживая слёз, которые тут же начинают хлестать из него ручьями. — А куда же я от тебя денусь? — с лёгким смешком отвечает Субин, тут же кривя болезненную гримасу: вдыхать и смеяться больно из-за сильных ран, что не остаётся незамеченным. — Снимай рубашку, — встав с колен и утерев слёзы, говорит Бомгю приказным тоном. — Перестань, — отнекивается Субин, устало вздыхая и не желая его чем-то нагружать. — Господин император, немедленно снимите с себя верх, или я сделаю это сам, — произносит Бомгю ещё строже и копается в широких рукавах, откуда достаёт несколько разномастных склянок, от вида которых Субин хмурится, но всё же слушается и расстёгивает рубашку, стаскивая её, правда, только с одной стороны. Вторая оказывается напрочь прилипшей к телу из-за крови, а рука отказывается двигаться без острой, пронзающей насквозь боли. — Господи… — в шоке шепчет Бомгю, и прежде красные от бега и волнения щёки становятся бледными, как холст, когда он помогает Субину аккуратно, стараясь не задевать раны, избавиться от рубашки. Всё левое плечо и верх груди оказываются исполосованы мечом, а тело покрыто кровью, без остановки стекающей из ран. Бомгю в ужасе осматривает каждую, а затем без колебаний отрывает рукав собственной рубашки и окунает его в ведро с водой, видимо, оперативно принесённое кем-то из слуг. Он тщательно смачивает воздушную ткань, отжимает как следует и принимается бережно промывать раны и обтирать нездорово разгорячённую кожу, которая по краям порезов уже начала понемногу воспаляться. — Тебе нужно обработать раны, — надломленным голосом молвит Бомгю, с трудом останавливая кровотечение из самого глубокого и сильного пореза. — Это ерунда, не переживай так, — останавливает его Субин, перехватывая руку с окровавленной тряпкой. Бомгю остаётся непреклонен. — Нет, — отрезает он, вырывая руку и вставая с места. Бросив ткань в воду, Бомгю незаметно утирает ещё одну непрошенную слезинку и дрожащими руками перебирает бутыльки́ и склянки, пока не находит нужную, и случайно роняет на пол все остальные. — Бомгю, — тихо говорит Субин, даже в таком состоянии думающий в первую очередь далеко не о себе, но едва встаёт с места, чтобы помочь Бомгю, как тут же болезненно шипит из-за вновь захлеставшей кровью раны. — Чхве Субин! — восклицает Бомгю, тут же подрываясь к нему и усаживая его обратно, как непослушного ребёнка. — Успокойся уже и сядь смирно, пока не залил своей бурной кровью весь дворец, и дай же мне, чёрт побери, тебе помочь! Во второй раз за всю жизнь Субин слышит крик Бомгю, и он снова его отрезвляет. Бомгю еле держится, но всё же с нескрываемым волнением на лице принимается обрабатывать его раны едкой травяной настойкой, оборвав себе второй рукав, потому что первый пришёл совсем в негодность. Субин периодически издаёт короткое тихое шипение и морщится, но всеми силами терпит адскую боль, стараясь сосредоточиться не на ней, а на мягких пальцах, касающихся его кожи. Пальцах того, кто в бесчисленный раз смешивает на своих изящных ладонях золото короны и придворной жизни в статусе королевской особы и алую темноту крови, цвета которых отнюдь не радуют своим броским сочетанием. Однако всё, о чём думает Субин — что даже этого могло больше не случиться. — Бомгю, — тихо зовёт он, и в его голосе слышится утомление и отчаяние. — М? — вопросительно смотрит тот, подняв взгляд влажно блестящих глаз, но не отвлекаясь от его ран. — Прости за это, — с сожалением говорит Субин, намекая на происходящее, за что тут же получает осуждающий взгляд от Бомгю, в котором так и читается: «С ума сошёл?!», но он лишь продолжает чуть севшим голосом: — Я должен был быть осторожнее. Бунтующие застали нас врасплох, и меня полоснуло мечами несколько раз, прежде чем стража успела среагировать. Ни времени, ни условий для манёвров не было, и пришлось отбиваться напрямую, из-за чего я разбередил себе все раны, а отчасти и вовсе перестал чувствовать повреждённую руку, — говорит Субин, и Бомгю пугает то, как тяжело ему даётся каждое слово — на его повелителя это совсем не похоже. — И, честно говоря, даже те бои, в которых мне приходилось когда-то участвовать, не пугали меня так сильно. Он на минуту затихает, и Бомгю осторожно, едва слышно спрашивает: — Почему? Субин поджимает губы и глядит на него с таким теплом, с такой любовью со смесью отчаяния, что Бомгю невольно вздрагивает. — Потому что всё, что переполняло меня в тот момент — страх того, что я могу никогда больше не увидеть тебя снова, — признаётся Субин, заламывая брови с полным боли взглядом. — А всё, о чём я думал — ты. Ты и только ты. Бомгю больше не сдерживается. Он откровенно плачет, роняя горячие слёзы на колени императора, и тот протягивает здоровую руку, чтобы стереть их с прекрасного лица, но сам выглядит совсем разбитым. И хотя Субин никогда не боялся снимать непробиваемую броню суровости перед Бомгю, оголяя свою простую и уязвимую человеческую сущность, таким беззащитным он правителя ещё никогда не видел. Потому что впервые в своей жизни Бомгю видит, как Субин плачет. — Я так испугался за тебя, когда все начали суетиться и болтать о том, что тебя чуть не убили… — шепчет Бомгю, давясь слезами, и вяло ударяет кулаком по чужому бедру от отчаяния. — Ты не должен был там быть! Почему ты вообще отправился туда сам лично? — Потому что я всё ещё император, обязанность которого — решать такие проблемы, — грустно улыбается Субин сквозь слёзы, поглаживая чужую мокрую щёку. Бомгю рыдает ещё сильнее. Он что-то бормочет о том, что не пустит его больше никуда, хотя и понимает, что никогда не посмеет решиться ограничивать в чём-то самого императора. Субин же, напротив, понимает, что скажи ему Бомгю и правда остаться — и он останется, запрети он ему что-то — и Субин не посмеет это сделать. Он, Чхве Субин, потомок древнего именитого рода, грозный император и повелитель огромной страны — само небо кажется послушным ему… Ему, всецело принадлежащему обыкновенному наложнику и некогда простому бродяге, сумевшему прорваться в неприступную крепость его сердца. — Ты правда думал обо мне, когда… — вполголоса тянет Бомгю, но не договаривает и опускает взгляд, продолжая обрабатывать воспалённую кожу вокруг ран. Субин, кажется, совсем забывший о боли, только приподнимает его лицо за подбородок и шепчет тихое: — Я всегда думаю о тебе, сокровище. Где бы ни был и что бы ни происходило. У Бомгю дрожат губы и ресницы. Он смотрит в мокрые от слёз глаза напротив и видит лишь чистую искренность, но сказанное всё ещё не кажется ему тем, что должен чувствовать император к тому, чей статус не позволяет даже без стыда показаться с ним на людях. Хотя Субин, конечно, и целовать бы его при всех ничуть не стеснялся. — Но неужели я того стою? — дрожащим голосом вопрошает Бомгю, и Субин тут же хмурится. — Неужели я, простая подстилка, стою того, что ты для меня делаешь и чувствуешь ко мне, и заслуживаю твоей любви? Субин тяжело вздыхает и тихо шмыгает носом. Качает головой с лёгкой улыбкой. Смотрит с теплом и никак не может понять, как Бомгю вообще до такого додумался. — И откуда только у тебя такие мысли? — устало молвит Субин, заправляя ему за ухо прядь растрёпанных волос. — Во-первых, не смей называть себя такими отвратительными словами. Во-вторых, кто вообще решил, что я не имею права любить тебя? Да, ты не рождён аристократом. Но разве это важно, когда сейчас выше тебя официально лишь я, потому что на тебе — знак принадлежности к высшему статусу императорской семьи? — Семьи? — обескураженно шепчет Бомгю с широко распахнутыми глазами, потому что так его Субин никогда раньше не называл. — Семьи, — кивает он с улыбкой. — Пусть хоть весь мир осуждает, пусть я и не могу жениться на тебе и завести наследников — но ведь мои чувства к тебе от этого совсем не изменятся. И тебе вовсе не нужно заслуживать мою любовь, потому что она по определению не должна быть таковой. Иначе это уже и не любовь совсем, сокровище, понимаешь? Бомгю смотрит потерянно, но кивает, сглатывая тяжёлый ком, вставший поперёк горла. Слёзы стынут на щеках, неприятно стягивая кожу, а на руках сохнет кровь от ран, которые наконец перестают кровоточить и прожигать болью грудь и плечо императора. Тот на пробу двигает больной рукой и понимает, что ему понемногу становится лучше, и тихо, искренне благодарит Бомгю за помощь, которую никогда бы не смог оказать себе сам, даже если бы его раны загноились, а рука и вовсе отнялась. — Перестань, — шепчет тот, смывая с тела Субина остатки крови. — Это меньшее, что я могу сделать для тебя. — Однако в относительном порядке я сейчас нахожусь исключительно благодаря твоей заботе, — улыбается тот. — Если бы не ты, меня давно бы уже списали в негодность. — Просто ты такой глупый, когда дело доходит до того, чтобы подумать о себе, а не о своих обязанностях и других людях, — вздыхает Бомгю. — Даже раны мне сначала не хотел давать обработать. И что ты за упрямец такой, скажи? — Какой есть, — смеётся Субин и снова кривится от боли, но уже не такой сильной. Бомгю снова вздыхает и понимает, что он прав — он всегда осознавал это. Осознавал, что, хоть Субина и приходится заставлять иногда принимать его заботу, без неё он вряд ли бы справился и смог тянуть тяжёлую лямку правления огромной страной. — Таким я тебя и люблю, моё Величество, — улыбается Бомгю, вставая с отсиженных до синяков колен и садясь на диван к Субину, чтобы оставить на его губах короткий невесомый поцелуй. — И я тебя, моё исцеление и самое бесценное сокровище, — отвечает тот, здоровой рукой перетягивая его к себе на колени, и целует уже сам — настойчиво и отчаянно, будто Бомгю может исчезнуть в любой момент и лишить его безрадостную жизнь всякого смысла. Ведь это всегда был, есть и будет всё тот же Бомгю, что дарит ему утешение в грусти, спокойствие посреди шторма из гнева или суеты, согревает своим теплом хронически мёрзнущую душу, не перестаёт заботиться о нём и защищать от всего, что может ему навредить, и единственный в целом свете имеет власть над ним, над правителем, над самим солнцем, освещающим целую империю. И хотя оба они никогда не смогут быть до конца свободными и счастливыми, как все обычные люди, хотя им и не остаётся больше ничего, кроме как смириться с этой жизнью, для которой они родились в слишком неподходящих статусах, времени и месте — они сделают всё возможное и невозможное друг для друга, для того, чтобы защищать, любить и просто быть рядом, ценя каждый проведённый вместе миг. И это определённо стоит того смирения, которым они вынуждены сковывать свои судьбы — потому что сковывают они их вместе, вверяя друг другу, а значит, они непременно в самых надёжных руках.