Презумпция невиновности

Тихая ночь все также лежала над городом, который все равно не спал никогда. Лос-Анджелес, город ангелов, в ночную пору погружается разве что в бэд-трип, но никак не в сон. Сердцу было мало места в грудной клетке. Он не верил, что офицер позволяет себе подобное, но перед Богами сейчас мысленно извиняется именно Тодороки, пока офицер бесстыдно облизывается, то и дело поднимая на него глаза. Это было слишком. Шото не понимал, почему это вообще происходит и насколько все происходящее действительно неправильно, в полной мере. К черту, даже если опустить моральные принципы, Тодороки казалось, что офицер спрашивал по чем именно его рот, а не свой. Но он уже сходил с ума от того, как стало жарко, от того, как же, мать его, неудобно, от того, как его руки в наручниках уже затекли за спиной и от того, что он не мог надавить на затылок офицера, представившегося Бакуго, чтобы просто заставить его взять поглубже, без всяких лишних слов, оправданий и болтовни. Названый офицер без принципов и границ действительно остановил служебный автомобиль где-то за углом глухой заправки. Тодороки бы и в голову никогда не пришло, что всего за одну ночь он окажется в том несчастном переулке, его грубо задержат, не станут слушать, его примут за проститутку и ему отсосет офицер полиции прямо в служебной машине. Для такого простого и совершенно обычного, довольно тихого студента, коим себя считал сам Шото, это было безумием, которое можно было бы увидеть только в пошлом подростковом сериале. Тодороки откидывался на сидение, неудобно ерзал, дышал быстро, поглядывая вниз и сходил с ума от жалости, что его руки сейчас буквально пристегнуты. Как он хотел подключить к процессу руки, которым не терпелось также, как и их хозяину. Но лучше так, потому что если бы его руки были свободны, он не знает, что бы смог ими сделать, он точно перешел бы границу. Офицер двигался чертовски, немыслимо уверено в полутьме заглушенного автомобиля, где теперь не светилась даже панель. Темнота. От заправки доходил лишь слабый холодный свет, что проникал в заднее стекло крышки багажника глухими лучами, никак не обнадеживая. Бакуго был хорош в минете, что никак не укладывалось в голове. Много уже членов побывало во рту офицера? Всех своих задержанных он наказывает минетом? — Прошу, расстегните мне руки, - шипел Тодороки, прикусывая губы от вида снизу. Противоречия били из него ключом, и он терялся в них настолько, что уже не различал, что происходит перед его затуманенными глазами. Он просто поплыл в сидении, теряя реальность в ощущениях жара и абсурда ситуации, но стоило только подумать о том, где он находится и что именно творится, в груди все быстрее собирался покалывающий трепет. Это было похоже на сладкий сон, будто вот-вот он проснется в своей комнате от того, как его зовет Фуюми. Проснется с позорным утренним стояком, словно ему пятнадцать и ему просто некуда деваться, когда бушуют гормоны. Проснется с глупым осознанием, что кажется, вчера он слишком пересмотрел сериал про будни копов, и его сознание во сне выдало такую вот отчаянную картинку. Очень возможно, что с ним правда что-то не так, но Шото не мог понять, что именно. Офицер Бакуго неудобно согнулся, продолжая сидеть на своей стороне, он будто даже не боялся испачкаться, не стесняясь показывать то, как ему самому доставляет удовольствие держать на языке тягучую тяжесть с естественным привкусом. Он вынимает член изо рта медленно и мучительно, любовно и сочно чмокая головкой, отчего по Шото мимолетно проходятся мурашки. — Ну уж нет... Будешь говорить, как мне лучше сделать, м? Тодороки потряхивало, его шорты были небрежно приспущены, а моральные принципы безжалостно пристрелены из оружия офицера. Он уделял внимание всему, что считал нужным, резко проводил по длине, рвано надрачивая и наслаждаясь тем, как изнемогал Тодороки. Кажется, он видел и знал, что задержанному студенту что-то такое точно впервой, и ему сейчас до безумия стыдно. Прекрасно. Офицер оставлял горячие поцелуи по длине влажными губами, натирал пальцем чувствительную уретру, игрался с ней языком и хорошо заглатывал, то останавливаясь и пытаясь взять до конца, то насаживаясь быстрее. Он не стыдился поднимать взгляд и встречаться с взбаламученными разнопалыми глазами перепуганного и вместе с этим до ужаса возбужденного задержанного. Бакуго поглаживал свободной рукой его бедро, придерживал резинку шорт, небрежно игрался с ней, оттягивая и тихо шлепая по коже, и каждый раз Тодороки вздрагивал всем телом, как от выстрела, что вызывало у Бакуго очередную порцию самодовольства. В его руках была такая невинность, испачканная невинность, которую хотелось запятнать еще больше. Может быть, он действительно немного понял те слова, когда пацан говорил, что просто запутался. Выглядит он и правда запутавшимся в себе. Но его следующие слова все же удивляют Бакуго, он и не предполагал, что ему ответят. — Тогда... Тогда возьмите, - запыхался Тодороки, снова откидывая голову. Он не мог смотреть ему в глаза и вообще был крайне не уверен в том, что может сказать что-то подобное служителю закона, — Возьмите за щеку. И не нужно было даже опускать глаза, чтобы буквально физически почувствовать самодовольство офицера, — Вот так? Он немного ерзает, но ничего не говорит по поводу неудобства. Бакуго берет плотно, член мокро скользит за щекой, а головка теперь упирается во внутреннюю сторону. Все принципы Шото давно разбились вдребезги, как хрупкая стеклянная ваза в ураган. Он чувствует шершавую ладонь на тазобедренный косточке, он вспотел и кажется, вовсе терял рассудок от старательных и немного грубоватых губ офицера на себе. Такие, какие и нужно. — Да-да, все так, сэр, - шепчет Тодороки, извиваясь в попытке чуть толкаться вперед, — У вас... У вас отлично получается. Разговаривать с членом во рту не очень то удачная идея, и Шото тут же мысленно жалеет, что провоцирует офицера то и дело вынимать изо рта, отвечая что-то такое грязное и опаляя головку горячим дыханием. Он подергивался в руке Бакуго, постыдно поджимался, прося больше внимания его влажного рта, и офицеру это определенно нравилось, будто в нем можно заметить даже каплю садизма, что мелькает в глазах, но прячется. Он одним только взглядом как бы говорил: «Смотри, он хочет меня. Дергается, видишь?». Его ухмылка с самого начала не предвещала ничего хорошего. Интересно, есть статья за совращение офицеров полиции? Если нет, то кажется, скоро появится. — Я чертовски рад... Мог бы практиковаться на тебе вечно, - заговорчески-тихо шепнул Бакуго снизу, плавно опускаясь обратно, и Тодороки боялся, что на долго его не хватит. Голова отказывалась соображать, он чувствовал, что мог сказать что-то лишнее и старался держать язык за зубами, но неприемлемые вещи так и лились с покусанных губ, словно только и ждали своего часа под покровом ночи. — Я еще долго буду вспоминать ваш рот, сэр. Но и тот был не глуп, он, очевидно, принял своеобразный комплемент с тихой, манящей самомнительностью, но не вытаскивал изо рта, снова заерзав. Тодороки опустил давно затуманенный похотью взгляд, не бросая отчаянных попыток толкнуться глубже в жар, но все же пытался понять, что делал Бакуго. Его рука плавно скользнула куда-то во тьму, сливаясь с темной формой. Тодороки не понадобилось много времени, чтобы понять, что офицер сжимает себя через форменные брюки и выдыхает слишком горячо и протяжно через нос, пуская дрожь от паха по всему телу. Гребаные Боги наверняка насмехаются над Шото – одним несчастным студентом, который не умеет состоять в отношениях и страдает от своих личных драм. В его голове был рой пчел из всего самого грязного, что он никогда не позволял себе говорить. Он молчал даже во время «покупной любви», стиснув зубы, но Бакуго, в лице закона и его личного наказания, просто выводил из себя, вынуждая говорить и говорить. Тихо, шепотом, с неожиданной для самого себя хрипотцой. — Сэр, я бы... Я бы хотел вас трахнуть. И тут офицер застопорился, словно не сдержался, резко вынимая изо рта с таким влажным звуком, что был грешной музыкой для ушей. Это показалось так громко в развращенной немоте машины. Хищная сосредоточенность в темных глазах теперь не пугала, Тодороки уже опасно заражался ей сам. До омерзения аморально. — Мило... Мы можем это устроить, но как-нибудь в другой раз, хорошо? - шепчет офицер, а сам тихо-тихо шипит, крепче сжимая себя через плотную ткань брюк, будто бы намеренно мучал себя. Вскоре пряжка ремня завораживающе щелкает, и Тодороки стыдится самого себя, когда понимает, что хочет рассмотреть как можно ближе, как офицер безжалостно трётся о собственную ладонь, прощупывает себя пальцами и жмурится. Шото клянется, что не знал. Он думал, так бывает только в красивом порно, когда у мужчины встает на то, что его берут в рот. Но похоже, офицер был крайне распутным и порочным человеком. Наверное, как теперь и сам Тодороки. Может, пора перестать врать? Глядя на взъерошенного в душном, темном салоне авто мужчину, который пытается взять от момента по максимуму, насаживаться, позволяя грубо использовать себя, пытается уделять внимание и своему возбуждению, Тодороки проклял себя и всех остальных в этом мире. Он хотел взять офицера прямо здесь, прямо в его чертовой форме, без чувства совести, без рамок и границ. Бакуго, находясь при исполнении, вот так просто отключил все фиксирующие устройства, заглушил рацию, оставив отдел в неведении, и начал почти нагло отсасывать своему задержанному в три часа ночи на пустой заправке. Наверное, потом он проблем не оберется. Но сейчас, в этот момент, тянущийся как сладкий яд, только немые звезды были их свидетелями, что смотрели с неба порочными глазами. Они все видели. Тодороки хотел бы подвергаться такой пытке каждый день. Один лишь минет офицера ощущался лучше, чем «купленная любовь» у бара, но он подумает об этом потом. Офицер вдруг молча выпрямляется, сразу же вытирая тыльной стороной ладони рот и гремит чем-то в темной, сокровенной атмосфере салона, где все еще пахнет терпким табаком. Он неожиданно перехватывает Шото за предплечье, заставляя полуобернутся к нему спиной, и Тодороки мысленно ликует, не сдержав выдоха, когда наручники снова щелкают. Неясно, как офицер сделал это в относительной тьме, но его это совершенно не интересует. Сейчас он возбужден до предела, хоть это и так неправильно. Наверное, зря офицер это сделал, потому что прямо сейчас он спустил с цепи цербера, который так старательно прятался, давая знать о себе только изредка, только по ночам, когда становилось уже невыносимо лежать в постели, в которой слишком жарко, когда ноги сводит судорогой, рука с телефоном дрожит, а в наушниках на максимуме надрывается чей-то голос, смешивающийся с мокрыми шлепками. Он будет думать об этом позже, когда снова запрется у себя в комнате и не выйдет на ужин. Сейчас, не думая ни секунды, Тодороки бросается в руки офицеру, который даже не успел убрать ключи, а наручники упали куда-то вниз. Шото впивается в губы офицера мокро, требовательно и возможно, чуточку обиженно, что его до сих пор не поцеловали. Тодороки редко целовался с людьми, тела которых ненадолго покупал, но офицер не был проституткой. У Шото уже не хватало ума подумать, хотел ли этого сам Бакуго, не против ли он, но тот отвечает почти сразу, после секундной заминки, принимая напор также жарко и тесно. Тодороки чувствует собственный вкус меж губ, врываясь в рот офицера и заставляя его чуть откинуться назад от сильного, жаркого давления и настырности. Долго не думая, Шото нежно оглаживает его скулу и во всю пробует губы, изучает с трепетом, облизывает нижнюю, нетерпеливо скользит по горячей, напряженной шее, целует прямо в дернувшийся кадык, и через форменную рубашку пытается нагло облапать крепкую грудь, что дразнит, скрывается от глаз под плотный тканью. — Мне так нравится твой настрой, - шепчет офицер в самые губы, позволяя открыто трогать себя абсолютно везде, и Тодороки понимает, что уже ничего его не сдержит. Он ведет ладонью ниже, не позволяя Бакуго сказать что-то еще, затыкает его настойчивым поцелуем, чувствует запах его сигарет и буквально ловит опьянение. Ладонь, наконец, достигает линии уже расстегнутого ремня офицера, и Шото так жаль, что у них сейчас нет никаких удобств, у них не будет второй попытки, чтобы взять все, забрать максимум, выжать из себя до конца, подчиняя и с удовольствием подчиняясь в ответ. Пряжка снова соблазняюще звенит в тиши, разбавляемой жаром плотных поцелуев. Тодороки чувствует, как напряжение растет, не сбавляя темпы, чувствует, как горячо стоит у офицера. Резкие, нестерпимые движения будоражат его грудь дефибриллятором, и Шото никогда больше не сможет забыть, как это приятно – быть настолько желанным для такого маняще-циничного мужчины без капли приличия в своей рабочей форме. Он чувствует под ладонью горячее напряжение, и стоило только немного прижать руку, как на ладони можно отчетливо ощутить нетерпеливую пульсацию, слово член давно просил внимания. На белье плывет влажное пятно, к которому так и хочется прижаться губами, и Тодороки без зазрения совести ведет ладонь, сжимает и медленно разжимает в пальцах, пока офицер томно выдыхает и прикусывает его губу, явно показывая, что не нужно останавливаться. А он больше и не собирался. Собственные бедра пробивает дрожь, рука прижимается к затылку офицера, притягивая в поцелуе плотнее, пальцы путаются в жестких волосах, пока другая рука высвобождает напряжение, достав чужой член из белья. Тодороки прикрывает глаза во влажном удовольствии, растворяясь в этих секундах, он подстраивается поудобнее и берет рваный темп сразу, заставляя офицера дышать глубже и задыхаться в поцелуе. Но и Бакуго не отставал, резко дернув рукой и грубо сжав Тодороки, он двигает кистью быстро, сжимает и придавливает, чувствуя ту влагу между пальцами, которая совсем недавно была на его языке. Бакуго честно не планировал, что обычный ночной патруль превратится в это. Он сидел в патрульной машине и надрачивал пареньку, которого задержал, которого едва знал, пока тот делал с ним тоже самое. Не подумайте неправильно, у Бакуго есть честь, он честно отучился в академии, сам выбрал профессию, самостоятельно шел в ее направлении, готовый служить стране и порядку, но теперь также честно катался по городу, скучая и переключая радиостанции просто потому, что пока ему не доверяли какую-то более занимательную работу, он выпустился из академии относительно недавно. Патрули в полном одиночестве чаще всего были скучными, но иногда можно было попасть в такую передрягу, что в глазах загорался огонь, сердце колотилось как сумасшедшее, и Кацуки обожал это. Он шагал на это намеренно, с удовольствием скручивая ублюдков и выкрикивая заученные дежурные фразы. Но заехав в тот район и всего лишь чуть-чуть сбившись с обычного маршрута патруля, он и подумать не мог, что наткнется на гребаную шеренгу проституток и заядлых наркоманов – не надо было даже спрашивать, кто они такие, это было понятно сразу. Хоть Бакуго обычно и держит патруль, он тоже успел увидеть многое. Парень попался ему совершенно случайно, но черт побери, это оказалось гребным джекпотом, разбавляя его относительно одинаковые дни на работе. Пацан был робким, но при этом до ужаса горячим, будто две эти несовместимые черты каким-то образом уживались в этой нелепо покрашенной голове, и одна из них то и дело пыталась взять верх над другой. И это отлично, пожалуй, это то, что нужно. Нетерпеливая рука пацана двигалась так, будто у ее хозяина немного поехала крыша. В салоне было невыносимо душно несмотря на то, что окно было чуть опущено. Бакуго чувствовал, как спина покрылась испариной, и теперь рубашка липла к коже, но это все были мелочи по сравнению с этим возбужденным Тодороки, который не выпускал его шершавые губы из плена и кажется, намеривался полностью опустошить офицера Бакуго, вытянуть все, до последней белесой капли. И Кацуки платил тем же, заставляя его страдать в приятном изнеможении, когда сжимал его головку пальцами и буквально выдавливал из уретры смазку себе в пальцы, размазывая ее по длине. Разомкнув безумный поцелуй, от которого уже начинало сводить челюсть, он заглянул в два необычных глаза, застланных туманной пеленой. Черт, действительно разные глаза, вряд ли это линзы. А шрам, этот шрам казался проявлением той самой порочной черты, которая словно проявилась даже на лице, на этом чистом светлом лице небольшим клеймом. Смотря глаза в глаза и облизываясь сладостью, Бакуго поднял руку. И медленно, довольно и протяжно положил палец себе на язык, сомкнув губы и наблюдая, как на лице пацана мелькает куча запутанных эмоций, пока он пытается понять, что творит офицер, смотря в немом неверии, как рыбка на суше. Кацуки пробует естественную, склизкую смазку, которую только что выдавил себе на пальцы из его уретры. Смотрит довольно. — Ты сладкий. Знал об этом? Он ликует от того, как пацан молча сходит с ума, глуповато и будто немного наивно раскрыв глаза, словно никогда не видел такого раньше и не знал, что так можно делать. Это забавляло. — Не слаще вас, сэр. Конечно, это было ни разу не сладко, но офицеру слишком хотелось подразнить юношеский ум, так что притвориться было не сложно. Тодороки, так как уже успел ощутить на себе жаркий рот, напористый кулак и все неприличности, что позволял себе офицер, закончил первым, заполняя подставленную ладонь и тихо выстанывая загнанным дыханием. Его волосы давно спутались и пряди даже липли к вискам, он то и дело запускал в челку пятерню чистой руки и пытался забрать пряди назад, но они тут же спадали обратно, пряча полуприкрытые глаза. Не успев и отдышаться, он с очень уверенным видом вдруг согнулся в три погибели, сделав это так резко, что Бакуго даже приоткрыл рот в немом протесте, когда пацан уверено взял в рот. Ему было очень неудобно и жарко, но он так старался довести офицера до конца, что Бакуго даже подумал о том, что возможно, никто никогда не старался для него ртом так отчаянно. Может, не очень умело, но с огромным желанием, хлюпая и полностью подставляясь. Он возвращал тем же, рьяно брал за щеку, помогал себе руками и даже закашливался, стараясь подтереть лишнюю слюну у нижней губы. Кацуки даже малость растерялся, все еще с ладонью в сперме. Быстро обтереться было нечем, но этого Тодороки сейчас не волновали такие вещи. Он с удовольствием и старанием опускался на длину, бережно убирая зубы, гладил руками напряженные бедра офицера, исследовал и несдержанно сжимал, даже поднимался выше, целуя в пах, проводя вверх языком по светлой дорожке волос до туда, до куда позволяла задранная вверх форменная рубашка. Бакуго не мог такому противиться, хоть и было жутко неудобно, он старался не запачкать ничего рукой, опустив чистую ладонь в двухцветные волос. Сильно не беспокоясь, он резко надавил на затылок, заставив пацана снова коротко закашляться от неожиданности. Но возражений не поступало и более того, Тодороки снова опустился, в попытке овладеть техникой горлового. Про себя Кацуки думал, что это очень и очень, блять, похвально, только вот парень не знает, что практики нужно намного больше. Ничего страшного, юношеское упорство компенсировало отсутствие достаточного опыта. Это было даже более горячо и возбуждающе, нежели если бы парень действительно делал это идеально. Бакуго лишь надеется, что сможет самолично дать пару закрытых уроков. Колени дрожали, бедра инстинктивно толкались вверх, но Кацуки снова брал себя, когда парень делал небольшой перерыв на отдышаться, и проводил головкой по его губам, призывая взять обратно в рот побыстрее. Он сам, запыхавшись, наблюдал сверху вниз с прищуром, насильно задрав подбородок Тодороки, заставляя смотреть в глаза и проводя все еще напряженным членом по его щеке, словно поторапливая. Парень прикрыл глаза, глубоко дышал и был совершенно не против того, что по его лицу требовательно водят влажным членом, тыкают в распаленные губы и прижимают к раскрасневшейся скуле, пока его ресницы трепещут в остатках невинности. — Ну хватит, бери. Ты же такой молодец, правда? Не заставляй меня ждать. — Молодец? Я рад, сэр, - совсем тихо хрипит парень, берясь за основание и от похвалы готовясь снова заглотить поглубже. Бакуго и не думает оттягивать его за волосы, когда они оба чувствуют приближение разрядки. Он держит, но не так сильно, что совсем нельзя отстраниться. Если пацан захочет – он выпустит изо рта, позволив кончить себе на лицо. Но он этого не делает. Парень не выпускает, прикрывает глаза, старается глубоко дышать через нос, когда в уголке его губ скапливается заполняющая рот сперма, что не попала глубже в горло. Он как-то дезориентировано и медлительно подтирает большим пальцем эту густую каплю, когда его кадык крупно дергается. Проглотил. Мать вашу. Кацуки никогда особо не понимал такие вещи, сам не любил глотать и пробовать что-то с чужого тела, но этот крашеный парень уже заставил Бакуго попробовать себя, облизывая пальцы, и сам не боялся пробовать и глотать. Офицер знает по опыту, это не очень здорово, не очень приятно на вкус и просто вязко во рту, но такие мелочи уже кажутся абсолютно неважными. Мнение может и измениться. Бакуго старается угомонить сердце и выровнять дыхание, наконец откидываясь на спинку сидения и упортно не признавая, как сильно в неудобном положении затекла спина. Рука все еще безбожно грязная и сознание медленно опускает его с небес на землю. Жарко, грязно, потно, заправка, машина, рация. Подождите. Да ебаный рот... Отдел. Задержание, и... Сколько вообще прошло времени? Ему звонили на служебный номер? Кто-нибудь уже бил тревогу? Офицер тяжело вздыхает, будто только сейчас понимает где он и что он. Бакуго не поворачивается, но смотрит на паренька, кося взгляд в его сторону. Тодороки с каждым вдохом становится легче дышать и он неожиданно смотрит в ответ так, будто поймал офицера за разглядыванием с поличным. И без дальнейших слов и объяснений он вдруг тянется за последним поцелуем, собирая в нем все оставшиеся крупицы возбуждения, что медленно выветривались из салона ночными порывами в окна. Бакуго отвечает не сразу просто потому, что уже витал где-то далеко отсюда, где-то в отделе с бумажкой о штрафе в руках, но тут же начинает побаиваться, что парень сочтет это за грубость или отвержение. Теперь он точно готов сказать, что пацан действительно ни в чем не виноват. Он не достоин отверждения. Хочет последний горьковатый поцелуй? Пусть получит. Одновременно с тем Тодороки тихонько заправляется, и Кацуки тоже спешно тратит время на застежку ремня, этот поцелуй оказывается другим. Слишком нежным для того, чем они сейчас занимались и как они занимались. Как вдруг Бакуго чувствует, что его перехватывают за запястье, где путается браслет-цепь. И в следующий момент пацан прижимает грязную от спермы руку офицера к своей груди. Господи. Бакуго издает какой-то сдавленный звук в поцелуе, пытаясь отстраниться, чтобы как-то возразить, но пацан не дает этого сделать, все еще держит его запястье и позволяет обтереться об себя. Толстовка тут же оказывается измазанной, когда Тодороки мягко отстраняется, и теперь точно в последний раз быстро чмокает недоумевающего офицера в губы и молча стягивает толстовку, под которой оказывается белая футболка. Офицер в немом вопросе смотрит за действием, когда парень так неловко и робко чуть улыбается ему, едва поднимая уголки губ и как бы говоря одним лишь выражением лица: «Что вы так смотрите? Разве вам бы не хотелось вытереться об меня? Лично мне понравилось даже это». Может минуту, может пять они так и сидели в тишине, что становилась какой-то странно-натянутой. Парень скомкал толстовку на коленях, отвернул голову и смотрел в окно со своей стороны, будто там показывали что-то интересное, а не старую заправочную колонку с несколькими пустыми бутылками рядом и периодически мигающим фонарем. А Бакуго все смотрел на его цветной затылок, ожидая, когда к нему повернутся, но так и не дождавшись, он вдруг хлопает по своим коленям в каком-то заключительном жесте, будто бы они только что закончили какой-то долгий диалог и теперь собираются расходиться. И Тодороки поворачивается на этот звук, так и не проронив больше ни слова. — Ну что, в отдел? Ключи в замке зажигания поворачиваются, служебное авто тихо рычит и приборная панель снова оживляется светом указателей пробега, уровня топлива и спидометром.

***

День тянулся медленно и скучно, Фуюми носилась по дому с новой шторкой для ванны, Нацуо приехал неудачно, попав в день уборки, а отца в который раз неожиданно вызвали на работу, там он и пропадал уже часа три в воскресный день. С кухни тянулся манящий запах пасты с грибным соусом, поэтому через пять минут Шото уже сидел у электрической плиты, как сторожевой пес, но не по собственному желанию, хотя, ему было не сложно последить за их будущим обедом. Посудомоечная машина тряслась и шумела так, будто готовилась к отправке в космос, пока Шото сидел на стуле у плиты с пресным лицом во всей этой суете. — Убери уже телефон, Нацуо, ты не в гости приехал! Повесь штору, на, держи. — Я занят, пусть, вот, Шото повесит, - вскидывает руки брат. Фуюми хмурится со шторой в руках, — У него уже есть задание, он следит, чтобы наша паста не превратилась в черную корку! Брат ставит руки в боки, — Так повесь тогда сама. — Ты мне предлагаешь и штору вешать, и белье из прачки достать, и повесить его тоже мне одной? Все одновременно? А ты чем собрался заниматься? Шото сидел, как в театре меж двух огней, меланхолично-молча наблюдая за разворачивающейся бытовухой своей шумной семьи. Это тут еще отца нет и Тойи. Ну и слава Богу. По дому гулял сквозняк, потому что все окна были намеренно распахнуты, ведь Фуюми сказала, что хорошенько проветривать это важно, хотя окна в такое душное лето не закрывались и так. Кондиционерами они особо не пользовались потому что, опять же, Фуюми сказала, что свежий воздух должен поступать напрямую. Где-то на другой стороне улицы косили газон и даже можно было услышать шум соседского разбрызгивателя для этого самого газона. Вдалеке лаяла чья-то собака, солнце освещало светлую кухню и опаляло лучами белую стойку. Там лежал телефон Шото, от греха подальше, ведь Нацуо прямо сейчас получал из-за своего гаджета. Смысла брать его сейчас не было. Да, точно не было. Но так... Так хотелось написать хоть одно сообщение. Как он там, на работе? Вы не подумайте, нет, Тодороки способен только мечтать, только представлять, что бы он мог сделать, но никогда не делал. Вся эта непонятная затея была для него глупостью и противоречием, но только разлепив глаза сегодня утром, его первая мысль была именно о том «ужасе», что он собирался сегодня сделать. Вот опять. Тодороки никогда не напишет сам, никогда не проявит инициативу первым просто потому, что это было слишком не в его духе. Он мог только витать в облаках, размышляя, как бы могло все сложиться, будь он не таким неправильным человеком. Он уверен, что не страдает социофобией или чем-то подобным. У него были хорошие друзья, компания в универе, он состоял во многих чатах и не испытывал никаких трудностей. Шото мог спокойно общаться, даже публичные выступления давались ему с легкостью, ведь он был активистом в университете. Но загадка его чувств так и оставалась тайной. Грибной соус уже выглядел готовым, и он помешал его лопаткой, прикрыв сковородку крышкой, пока за спиной продолжался местный ситком. — Был бы здесь папа, он бы тебе этим телефоном..! — Что он мне этим телефоном? Твоя штора никуда не убежит, я повешу, как только освобожусь. — Да ты и так ничем не занят! Шото, вот скажи! Младший сын был немного не здесь, снова плавая в своих мыслях и разглядывая соус. В его голове творился полный хаос, и казалось, Бакуго не помогал, а только путал больше. Но с другой стороны, на это можно было посмотреть и по-другому. Прошло целых две недели с его дурацкого задержания, о котором, слава Богу, никто так и не узнал. Офицер - тот еще лживый наглец, так и не повез его в участок, отмахиваясь, что разберется с этим дерьмом сам. А его шутка про «Поехали в участок» была вообще неуместной, но если честно, может быть, офицер просто передумал находу. Тодороки не знает, что сподвигло его все-таки дать ему свой номер, но только потому, что тот сам попросил. Не знает, но догадывается, и догадки пугают его до ужаса, выворачивая буквально наизнанку все нутро и сознание. Они списались на следующий же день. Бакуго, конечно, написал первым, о другом варианте и речи не могло идти. Он рассказал, что отхватил хороший такой штраф и выговор, придумывал в участке, хотя голова в четвертом часу утра не соображала от слова совсем: куда он вдруг делся, куда пропал и что делал, но все равно не договаривал. Бакуго объяснялся перед лейтенантом около часа или больше, а тот грозился довести дело до шефа, но до того так и не дошло, потому что Кацуки умел в нужный момент вести дипломатичный диалог, как сказал он сам. Еще какое-то время спустя они уже общались каждый день о всяких мелочах, Бакуго шутил свои глупые шутки, что вообще-то, были черным юмором, но Тодороки поймал себя на том, что ему нравится, хотя сам себе такого никогда не позволял. Офицер не переставал удивлять, открывая в Шото что-то новое. Вчера он скинул фото узкого коридорчика своей квартиры, где его собака по кличке Динамит безжалостно расправилась со всем тем, что стояло на комоде, и по всей видимости, не угодило ей. Динамит довольно смотрел на только что вошедшего хозяина. Позавчера Бакуго рассказал историю о том, как год назад его облапошили в автосервисе на целых двадцать пять долларов и он до сих пор себя не простил. А позапозавчера Кацуки отправил ему скриншот со своей корзиной в интернет-магазине. Он заказал другу на день рождения всякой нелепой мелочи, включающей в себя кружку с надписью «Я люблю гашиш», плакат с обнаженной женщиной под сорок и трусы в леопардовом принте. Тодороки не мог понять этого человека так же, как и не мог понять почему заливался смехом, смотря в экран телефона. Это было странно. Но возвращаясь к сегодняшнему дню, Шото не верил, что они действительно дошли до такого. Сегодня вечером он должен был прийти к Бакуго в гости. Никаких странных намеков не было, и Тодороки скривился от собственной мысли, что он хотел бы, чтобы они были. Но Кацуки всего лишь ждал его на пару бутылочек пива, так как сегодня он еще работает, а завтра у него законный выходной, но расслабляться он планировал уже с вечера. Принципы. У Шото было много принципов, если помните, и они никуда не делись. Но по какой-то неведомой причине, которая его все также пугала, за две недели он уже успел поговорить об этом с Бакуго, и тот не имел ничего против, чтобы почитать длинные сообщения и высказать свое неожиданно-честное мнение. Сам Кацуки прямым текстом сказал, что не искал отношений и считал это нормальным как и то, что крутится в голове у Тодороки. Бакуго почему-то пообещал, как будто это зависит от него самого, что совсем скоро Шото разберется со всеми своими навязчивыми доводами и все будет хорошо. И еще кое-что немаловажное, что добавил Бакуго: чтобы разобраться в себе, не обязательно снимать проституток. И если честно, Тодороки не любил поднимать эту тему от слова совсем и ему казалось, Бакуго должен был это понимать. Конечно, его откровения не обошлись без того, чем он занимался в том переулке и как на самом деле шел тот вечер до задержания. Шото даже не до конца разобрался в том, почему Кацуки его так просто отпустил, подкинул прямо на служебной машине поближе к его кварталу, но намеренно не к самому дому, как попросил сам Тодороки. Так он вообще был в чем-то виновен или нет? Тогда офицер постукивал пальцами по рулю, смотрел вперед немного задумчиво, но с легкой ухмылкой. И единственное, что он сказал, оказалось презумпцией невиновности. Тодороки похлопал на него глазами, что только позабавило офицера. — Может ты и обвинен, но без доказательств – не виновен. Когда часы безжалостно тикали и время нельзя было остановить, чтобы подумать еще раз, рабочий день Бакуго заканчивался, и совсем скоро Тодороки должен был навестить его впервые. Это казалось чем-то странным и неловким, будто они друзья. Но друзья обычно не дрочат друг другу в машине, да и в принципе, где-либо. Шото до сих пор не знал, что на самом деле их связывало, но конечно, напрямую никогда бы не спросил. Но и это уже не особо имело значение, когда Тодороки молча стоял около его двери уже минуту или больше, неуверенный в том, что действительно должен нажать на звонок. Как бы то ни было и что бы Кацуки не планировал на самом деле, а Шото почему-то был железно уверен, что не планировал он ничего такого, но Тодороки уже стоял у двери. Он принял душ прямо перед уходом, что даже вызвало вопрос у Фуюми, ведь по легенде Шото собирался просто пойти гулять с друзьями, и принимать душ перед прогулкой было странно, но он просто как-то нелепо отмазался. Тодороки понял, что все это время бессовестным был именно он, а если сравнивать их обоих, то он – больше. Если Кацуки будет отмахиваться и неловко отшучиваться, это не будет волновать Тодороки, ведь он помылся, побрился и тщательно подготовился, вообще-то. Собрав всю свою силу и мужество в кулак, он наконец нажал на дверной звонок.