Моя родная

Когда ночами он смотрит на неё, лежащую у него под боком, прячущую лицо в ткани футболки на его груди, мысль, что он давно пропал, становится лишь констатацией факта, не особо теперь его волнующего. Всякое беспокойство пропадает, стоит только ощутить её в своих руках — внутри разрастается такое неописуемое чувство удовлетворения, какого он никогда ещё не получал за годы своей службы. Поразительно, что она осталась, узнав о нём всю правду. От одного только вида того, как она спит в его руках, будто забыв, что это руки шпиона, он чувствует себя обязанным держать её как можно бережнее. — Я буду тебя беречь, — шепнул он ей в их первую совместную ночь, когда она уже спала. А он улыбался — она спит и не представляет, сколько подобных откровений услышит и не запомнит, пока будет находиться в своих чутких снах. Он всегда спал мало, поэтому ночами смотрел на неё и признавался тихо, что чувствует себя непомерным везунчиком. Непомерный везунчик, даже несмотря на трагизм ситуации, в которой они оказались. Однако со временем даже он перестал колебаться. Пока позволяют обстоятельства и предоставленное время, он будет здесь. Она будет здесь. А дальше им предстоит вместе решить, что делать. Но ничего не изменит ту истину, которую он осознал, когда впервые в его кровати оказалась она. Обнажённый не только телом, но затем и душой, он, казалось, сначала был даже напуган — хотелось сжаться и сдать назад, натянуть снова свой едва ли пробиваемый панцирь, которым он оброс за эти долгие-долгие годы. Панцирь был его защитой, доспехами, в которых он столько лет оставался безликим героем. Именно с раздетой душой он чувствовал себя ужасающе уязвимым, когда впервые добродушно и ласково звал её и слушал, как его звала она — нежно и с долей смущения. Надеть свой панцирь в тот момент он посчитал чистой воды предательством, ибо обнажена была и она тоже, особенно душой — такой на самом деле ранимой, чуткой и светлой, несмотря на испачканные в чужой крови её доспехи. Его броня бы поранила её. Быть столь уязвимыми друг перед другом сначала было страшно до стоящих дыбом волос на затылке. Её игла бы с лëгкостью убила его в момент опасной доверчивости. Или же она сама насмерть поймала бы пулю его пистолета. Их разделяла граница двух враждующих стран, надеясь стравить друг с другом, но они рискнули жизнями, чтобы понять, что никакой мнимый патриотизм не имеет смысла, когда находишь своего родного человека. Не имеет значения государство, в котором ты находишься, если рядом — твоя драгоценность. Он понял это, оберегая её сон в их первую ночь. И если раньше он хотел достичь мало-мальского мира через неё, то теперь он собирается сделать это для неё. Для неё и их дочери. Подобная смена приоритетов не соответствовала его изначальному мировоззрению. Однако он умел быть исключительно преданным, и преданность эта привязала его к ней подобно поводку, а он не особо возражал. Он держал слово — берëг её, как неожиданно найденное сокровище, надежда на обретение которого, казалось, угасла давно. Стоило ей вернуться с работы — не имело значения, какой работы конкретно, — она первым делом шла в его руки, сначала стыдливо, однако с каждым разом привычнее и смелее, а он чувствовал, как сердце сковывает жгучая, почти болезненная нежность от мысли, что в его объятиях она находит покой. Столько лет он считал, что такого быть не может, ибо его руки были руками шпиона, но в них вдруг ласковой кошкой пригрелась останская наëмница, а он не был против. Лечил её раны и ссадины, втирал мазь в её синяки и целовал плечи, беспокоясь, но не отговаривая — работа всегда была личным выбором, и он уважал этот выбор. Они ходили по тонкому льду, зная, что потом, вероятно, поплатятся болью, но держались за руки, понимая, что не будут жалеть. Она его выбор тоже уважала, когда всякий раз встречала его с заданий, порой излишне опасных. Не выясняла деталей, за что он был бесконечно благодарен — никогда она не лезла в его дела, а он не встревал в её, и это было их дружным, молчаливым уговором. Как-то раз он буквально упал в её руки, как только зашёл поздним вечером в квартиру, пряча кровавые пятна под пиджаком. Для шпиона потеря сознания на улице равняется поражению — его добьют, словно по законам природы, где слабый не выживает. И он из последних сил пытался не рухнуть, удерживая сознание, как воду в трясущихся руках. Однако, попав в квартиру, очутившись в её объятиях, он тут же лишился чувств, совершенно устав бороться. Пришёл в себя от её голоса — она пела ему, лежащему без сознания головой на её коленях, ту же колыбельную, что и в тот странный вечер, когда огрела его сильным ударом ноги в подбородок. — Ты меня напугал, — её тихий голос, несмотря на нещадно болящую голову, он слышал отчëтливо, смотря снизу на её светлое лицо. — Прости, — найдя её руку, он целовал костяшки пальцев в благодарность за заботу, о которой ранее он даже не смел мечтать, всегда полагаясь исключительно на себя. — Но я рада, что ты доверяешь мне, — она гладила его по голове, зарывалась аккуратной рукой в волосы, чего он никогда никому до этого не позволял. — Сомневалась? — Раньше — наверное, — повела она плечом, смотря куда-то в сторону, а потом перевела на него взгляд своих красных глаз. Таких невообразимо красивых, и цвет их одновременно был и пылко нежным, и страстным, и опасным — ровно таким, какой была она сама. — Но ты убеждаешь меня верить тебе. И в тебя... — Я тебя никогда не убеждал верить мне. — Не словами, — качнула она головой, а потом улыбнулась. — Делами. Ты вверил мне свою жизнь — разве это ли не доверие?.. Она не особо смыслила в людской психологии и эмоциях, зная при этом всё о человеческом теле. Для неё многое значило, что он посреди этого опасного мира, об опасности которого они оба уж слишком хорошо знали, спешил к ней, чтобы потерять сознание в её руках. Она рада, что у неё он чувствовал себя в безопасности. Он не знал, что к нему кто-то может испытывать столько нежности. Не знал он и о том, что сам, оказывается, не только мог, но и хотел быть нежным. Он умел любить, и впервые за долгие годы делал это честно, бескорыстно, в какой-то мере даже отчаянно, зная о вероятной безнадëжности будущего. Первое время немного стыдился и, признаться, боялся, порой чувствуя себя робким мальчишкой — поначалу обнимал её слишком осторожно и нерешительно, хотя вынужденного опыта с женщинами у него было много. Однако она не вписывалась в его рамки привычного поведения, с ней он не притворялся и, как бы ни хотелось это признавать, настоящий он иногда тоже боялся. Безликий герой в доспехах на самом деле тоже человек. Изначально такая зажатая и нерешительная, она с красными щеками целовала его шрамы — их было достаточно на его всё ещё молодом теле. И правда — они ведь всё ещё молоды, но уже имеют на себе отметины ветеранов. Поцелуями она будто пыталась сгладить предыдущие раны, а он впервые доверительно подставил шею под чужие губы. Открылся так, как его учили никогда не делать. Шпион не может никому доверять, но рядом с ней он забывает, кем он является. Они лечили друг другу побитые души, и он понимал — её никто не заменит. А он и не хотел никого видеть вместо неё рядом с собой. Так, как он обнажился перед ней душой и телом, он больше не сделает ни перед кем. Ранее не снимаемый панцирь теперь не нужен, когда рядом она. Ей все дарили розы, все считали, что она — и есть роза. А он дарил ей ромашки, ибо знал, как она устала от навязанного образа шипастого цветка. — Почему ромашки? — улыбалась она, держа подаренный впервые букет, как самое ценное сокровище. Часто не особо контролирующая силу, она сжимала их очень бережно, боясь сломать стебли. — Нежность, — ответил он, ощущая вдруг тихий восторг. Конечно, он дарил женщинам цветы — красивые, большие букеты. Зачастую именно розы. И женщины те тоже были рады их получить. Однако впервые он был рад просто от того, что рада она, и увидев, как приятно ей получить эти цветы, почувствовал желание завалить её ими по самую макушку. — Ещё символ семьи и любви. А белый цвет — чистоты. От последнего ей вдруг захотелось заплакать — он заметил, как заслезились её глаза. Сама она считала себя скорее грязной, вымазанной чужой кровью, однако он видел её вовсе не красной, а белой. Дарил вместо роз эти доверчивые, трогательные ромашки, и было это целительным белым пятном среди её чëрно-красной жизни. У неё не было любимых цветов, но после него ими стали ромашки. Раньше он никогда бы не подумал, что будет с кем-то так нежничать. Считал, что война и работа шпиона сделали его слишком грубым и чëрствым. Однако оказалось, нежность в нём была — и много, правда спрятавшаяся и потухшая до лучших времён. Это стало для него неожиданностью — он не полностью умер внутри, не сгорел дотла, в нём ещё осталось что-то. Раз она пробудила в нём это, он считал себя обязанным одарить её этой нежностью с лихвой. А она была очень застенчивая, но в то же время, как оказалось, крайне тактильная — тянущаяся с вечно красными от смущения щеками к его рукам. Он знал, каково это — быть чужим оружием, а потому обнимал её со всей нежностью, со всей своей печалью, ибо понимал её. Она приняла его как Сумрака, а за Сумраком, где-то глубоко-глубоко, нашла его настоящего. Несчастного мальчика с забытым именем, который на самом деле был обижен на него — на себя — за то, что он его забыл. За то, что отказался от него — от себя — и стал жить под чужими личностями, забыв, что у него есть своя. Сумрак был панцирем. Обнажëнная же его душа принадлежала тому забытому мальчику. Он вспомнил себя и был собой рядом с ней — она заслуживала этого как никто другой. И был благодарен за шанс испытать это — неизвестно, надолго ли, но в любом случае именно этот опыт у него будет самым бесценным. А она — его драгоценностью, с которой он чувствовал себя совершенно не таким, каким казался более десяти лет. Он даже не знал, что умеет так. — Милая, — шептал он в исступлении, целуя её — такую открытую и доверчивую. Такое доверие от наëмницы он считал высшей степени своей наградой. — Моя драгоценная... Моя родная. В этом человеке, таком же израненном, как и он сам, он нашёл утешение. Думал, что любить в его ситуации способен только безумец, и он стал им. Безумцем ли?.. Разве безумие ли для человека хотеть любить и быть любимым? Под панцирем Сумрака прятался простой человек, показавшийся впервые за долгое-долгое время. Он может бояться, может быть нежным, может любить. Он дарит ромашки, целует руки, слушает на чужих коленях колыбельные, он живёт. Он — не просто оболочка героя.