Их разлучит смерть

      После той самой прогулки он не обращал на меня внимания. Когда я звала на кофе – снова, будто бы к слову – он сказал, что не может составить компанию – потому что до вечера календарь забит встречами.       Меня будто не существовало – до корпоратива, на котором я застукала его в туалете, нюхающим кокс. Я посмеялась над ним – про себя – он зыркнул на меня в отражении зеркала… В тот период у него все в жизни шло наперекосяк – как он считал – и нужно было что-то сделать.       Я была таким же баловством, как и его кокс. Он не сторчался и не спился, потому что слишком себя ценил – и хотел жить долго.       Я на тот момент уже была одержима им – и облизывалась издалека, злилась на себя – что не могу уже находиться на работе, не думая о нем, все перестало иметь смысл. Мое уязвленное холодностью самолюбие не позволяло снова предложить ему пройтись с кофе – и я ходила на кофе с коллегами, смеялась громче, когда он находился рядом, ощущала себя подростком в пубертате.       В один – прекрасный, несчастный – день он просто шел мимо, я шла к лифтам, он окликнул меня и спросил, иду ли я за кофе… Он попросил меня подождать его. Я подождала.       Потом он стрельнул сигарету у курящих на выходе, он рассказывал, какие все придурки, как его все бесит, как ему все надоело – а я слушала, поддакивала, он был в бежевом плаще и черной водолазке, он был злой и нервный, он сказал, что я пойму его – и потому он доверяет мне свое «нытье».       Я позвала его в бар. Я предложила просто нажраться, как обычно я предлагала всем с поводом и без повода, по привычке. Наш офис был чрезвычайно пьющим, а весь бизнес-квартал буквально кишел барами и ресторанами, не нужно было даже далеко ходить.       Я уходила с работы не позже пяти – чтобы был свободный вечер, потому что жизнь после пяти только начиналась. Он ушел со мной – он просто повторил за мной, взял из гардероба плащ и направился со мной в бар, где, помимо коктейлей, готовили бесподобную ближневосточную еду, ту самую шакшуку со шпинатом.       Позже мы часто завтракали там вместе, на веранде, позже я нашла там второго котенка, которого я называла его именем.       Мы нажрались в говно, было еще девять вечера. Нетвердо стоя на ногах, мы курили на веранде, я придиралась к бармену, спрашивала, как дела у официантов, он хохотал, ему нравилось, что на меня оглядываются, ему нравилось, что я бешу всех…       Он был пьян, он смотрел вполне однозначно, раздевающе, но прикасался только к моему плечу. Я так и не решилась схватить его, за задницу, за что угодно – потому что я понимала, что если бы он хотел продолжить вечер – его бы ничто не остановило.       Он вызвал такси и уехал домой, оставив машину на парковке у офиса, он лишь посмеялся, что я хочу пойти домой пешком. Я была злая и голодная, и одновременно довольная – малым, чем-то новым, чем-то удивительно важным.       Мы начали ходить вместе пить кофе в обед, на улицу, наворачивая круги по окрестностям, мы начали ужинать вместе – после работы, там же, в местных ресторанчиках. Мы каждый вечер пили – достаточно, чтобы опьянеть, достаточно, чтобы со стороны никто бы не догадался, что мы пьяны.       Он проводил со мной слишком много времени, чтобы наивно считать, что он это делает просто так.       Он начал ходить со мной пешком – до своего дома, потому что он жил ближе, потому что нам было по пути и потому что его захватила идея очередного соревнования – на выносливость. Полтора часа пешей прогулки, разговоры обо всем на свете, его циничные шутки, мой громкий хохот, на который оглядываются.       Когда мы проводили вечера по отдельности, я напивалась и ходила домой тем же маршрутом одна… Я знала его дом, я каждый раз обнимала его на прощание – по-дружески и одновременно не по-дружески – и уходила прочь, не оглядываясь.       Каждая улица, каждое заведение, где мы были, пропитаны им. Каждая мелочь до сих пор напоминает его – и особенно его дом, мимо которого я по-прежнему часто хожу.       Однажды он сказал: «Пошли ко мне». На ухо. Когда я обнимала его на прощание. В тот момент я ощутила себя, как барышня из гребаных любовных романов – падающей в пропасть волнительного испуга и торжества. Он держал меня за руку, когда мы шли во двор многоквартирного дома, через калитку, мимо будки охранника – который впоследствии будет прогонять меня с частной территории, когда я начну караулить его у подъезда. Он держал меня за руку в лифте, на лестничной клетке, и отпустил только, чтобы открыть замок.       Он поцеловал меня внезапно, когда развернулся, как только я вошла и захлопнула дверь. Он целовал меня жадно, словно все это время сдерживался, и для меня этот контраст был подтверждением, что я была права – и что он хочет меня, просто никак не может решиться.       Он, действительно, не мог решиться – но не потому что боялся своих чувств.       Его жена и сын были в отъезде до конца лета – он говорил об этом несколько дней назад. Он привел меня к себе – на свою территорию… Это был жест доверия – и одновременной несдержанности, он уже считал меня своей – и ему было насрать на все, кроме собственных желаний.       В этом мы были схожи.       В то утро я проснулась с рассветом, я смотрела в окно – выходящее на улицу, на строящийся элитный жилой квартал, на заброшенную часовню, на панораму сердца города, каждую улицу которого я знала наизусть – и вдруг поняла, что все на своих местах.       Я свободна – и в то же время я не одна.       Он спал и видел сны, он спал так мирно, словно он был святым, и его не должны были мучить кошмары… Я еще не чувствовала себя одиноко – потому что тогда я была кошкой, которая гуляет сама по себе.