смотри

      Лица вокруг размывались от злости, либо же наоборот, резали глаз точностью своих черт. Они вызывали неприязнь, хотелось убежать от чужой праздности и легкомыслия, всеобщего безразличия ко всеобщему. Фёдор искренне презирал пустые лица, издававшие рефлекторный смех, хотя и собственное отражение не жаловал. Первое сентября. Он сидит посреди шумного класса. Звенит звонок, и учительница начинает свою речь. Но Достоевский ничего не слышит, слова превращаются в один большой шум из гласных и интонаций, пока до слуха брюнета не доходит фраза: — У нас в этом году новенький. Надеюсь, вы сможете подружиться. Из-за парты, за которой сидел Фёдор, поднимается высокий белобрысый парень и представляется классу. Николай. Николай Гоголь. У него светлая тонкая кожа с еле заметными веснушками на лице, что так привлекало Достоевского своей неизвестностью. Проучившись столько лет в одном классе и вперые увидев новенького подобная реакция неудивительна. Следующие полчаса как в тумане. Снова размытые лица, белый шум и блёклая пелена во взгляде. Он видел всё, но ни на что не смотрел. Звонок обрушается на головы. Последний звонок на этот день. Ни один из уроков Фёдор не запомнил, перед глазами было лишь смутное воспоминание, смазанная картинка чужого лица, обрамлённого светлыми прядями. В квартире как всегда холодно, одно из окон открыто настежь. Мать поспешно выкуривает сигарету и выкидывает её на улицу. Сын уже в десятый перешёл, нет смысла прятать от него какие-то там сигареты. Юноша поспешно уходит в свою комнату, ему никогда не нравился запах табака. На следующий день Гоголь снова сел с Достоевским. Не прошло и пары минут, как бедного Федю уже вовсю погружали в нелепые истории из жизни. Но, справедливости ради, они были искренними, не изуродованными лишними клише или рамками, коих парень нагляделся много за последние несколько лет. Николай был привлекателен своей непосредственностью. Второе сентября. Фёдор уже вряд ли проведёт этот учебный год в одиночестве.       Их общение быстро перерастало во что-то непонятное и очень близкое. Никто из двоих не боялся сказать что-то не так, ведь для них всё всегда было "так". Если сказано – значит это нужно было сказать. И всё-таки Достоевскому казалось, будто его товарищ совсем им неизведан, несмотря на всю открытость Гоголя. Фёдор понял, что просто разговаривать – мало. Мало видеть и слышать. Нужно смотреть и слушать. Им чертовски нравилась их ирония. Над людьми, над событиями, над чем угодно. Шутить друг над другом было методом исследования, что очень их сближал. — Больше всего человек боится смеха. Смеяться с чужой шутки о тебе – акт доверия. — Выдыхая сигаретный дым в окно, глагольствовал Николай. — Доверия кому? Человеку? — Фёдор отпивал чай из кружки маленькими глотками, словно боясь обжечься. — Миру. И выпей чай уже нормально, он не последний в твоей жизни. — А если последний? — На каждое слово Николая Достоевский находил по тридцать вопросов, что растягивало их вечера в гостях у Фёдора на долгие часы. — Я бы всё равно нормально выпил. В чём смысл последнего удовольствия, если ты обламываешь себе весь кайф тревогой, что создаёшь растягиванием этого удовольствия? — Это расточительно. — Ну да, я мальчик избалованный. — Гоголь улыбается, делая ещё одну затяжку. Двадцать второе октября. Запах табака, оказывается, не такой уж и мерзкий.       Дома невыносимо тихо. Родственники сидят за небольшим складным столом. Все одеты в чёрное, на краю стоит фотография женщины средних лет, рядом рюмка водки и ломоть хлеба. Благо, глухая тишина скоро сменяется пьяным лепетом, слезами не столько горя, сколько счастья. Взрослые с улыбкой приговаривали, что умершая наконец свободна и больше не будет мучиться земной жизнью. Николай как можно раньше уходит с сего мероприятия, отговорившись фразой "я хочу побыть один". Через десять минут он уже стоял в прихожей квартиры Фёдора, пока тот задавался вопросом: — Коль, а ты чего в чёрном весь? Как с похорон. — Заваришь чаю – скажу. Достоевский сопротивляться не стал, пошёл на кухню и поставил чайник. Когда вода наконец закипела, Гоголь подошёл сзади с двумя кружками, а после спокойно сказал: — Вчера умерла мама. По кружкам разливается кипяток, что быстро окрашивается в тёмно- оранжевый цвет. — Ох, тебе, наверное, много соболезновали. — Две ложки сахара в одну, четыре в другую... — Очень. Один ты только не пособолезновал. — Зачем? Соболезнования звучат так, будто ты что-то потерял. Но ты ведь, Колька, с этого только приобрёл, я прав? Гоголь лишь улыбается в ответ, забирая свой чай. Третье ноября. Николай действительно нисколечко не потерял.       Фёдор всегда делал вид, что ему всё равно. Нет, эти оскорбления одноклассников давно не трогают, пластиковые осколки от ручки за воротом и мелом изрисованный свитер совсем не мешаются. Быть может, так думал о себе Достоевский, но причин на то было немного. Снова Фёдор открыл рот. Снова не в том месте и не в то время. — Да ты заебал, так трудно было прикрыть нас? — Одноклассник нависал над партой, облокачивался на неё, будто пытался казаться больше и выше. — Я вам не козёл отпущения. Прикрыл бы – виновным посчитали меня. — О товариществе ничего не слышал? — Правое веко этого паренька дёрнулось, или просто показалось?.. — Не вам мне о нём говорить. Когда дело доходит до издёвок вы, ты в особенности, стоите в ряду первых. — Ладно. Я тебе просто в следующий раз руки переломаю и нормально. Оставалась всего пара уроков. Совсем немного подождать – и вот ты уже стоишь на пороге Гоголевской квартиры. Фёдор впервые в жизни идёт в гости с ночёвкой. Они сделали всё: поиграли в дурака, в шахматы, почитали по ролям, рассказали самые убогие анекдоты из 2009-го. В конце концов оба так устали, что решили ночью действительно спать, а не заниматься чёрт знает чем. До рассвета остаётся недолго. Николай по привычке просыпается, а рядом видит своего спящего друга. Фёдор ворочался, а иногда даже пытался что-то сказать, но выходило лишь тихое мычание. Гоголя это насторожило. Он аккуратно положил руку на чужое плечо и легонько потормошил. Глаза Достоевского открылись моментально. Он пристально смотрел в голубые напротив, словно пытаясь найти в них утешение. — Тебе снился кошмар? — Да. Фёдор машинально начинает ощупывать свои предплечья, внимательно их осматривая. — Я не очень помню начало сна, но в конце они обошли меня кругом и принялись ломать мне руки... Это... Было очень больно... — Эх, Федя... Десятое февраля. Николай обнимает своего друга, понимая, что тому совсем не всё равно.       Федя не понимает, зачем его позвали на крышу. Да, весна, ну и что? Снег тает, солнце светит, а толку? Хотя с Колей он был готов пойти куда угодно. — Надеюсь у тебя нет фобии высоты. — Белокурый с наигранной опаской смотрит вниз. — А то ты ничего не посмотришь. — А что собственно, такого? Я будто весеннего города не видел. — В том то и дело, друг мой, что видел, а не смотрел. Не понимаешь ты всех прелестей жизни! — Не понимаю. — Фёдор пододвигается ближе. — Мне никогда не были понятны фразы наподобие "жизнь прекрасна". — Жизнь действительно прекрасна. — И что мне следует сделать, чтобы испытать это на себе? — Смотри. — Что? — Смотри. Будто всю жизнь был незрячим, смотри и разглядывай. — Легко сказать. — Попытаться тоже легко. Странное чувство. Внутри становится так тепло, будто под рёбрами тоже наступает весна. — А если бы я изначально был незрячим? — Смотреть – это чуть сложнее, чем импульс от рецептора к мозгу. Слепые тоже смотрят, по-своему, как бы противоречиво это не звучало. — Значит, смотреть может каждый? — Абсолютно. Семнадцатое марта. В грудной клетке Фёдора тепло и тревожно, когда Николай рядом.       Чтение прерывает звон в дверь. Достоевский смотрит в глазок и спрашивает: — Кто там? — Мосгаз. — Пройдите. Коля выглядел слегка помятым: волосы запутаны, под единственным видным глазом залёг мешок, а второй закрыт бинтом. — И откуда ты такой красивый? — В ответ Николай выдал лишь лукавую улыбку. — А. Чай. Понял. Сделав один приличный глоток, Гоголь наконец-то начал: — Красивый я такой от батюшки, и я сейчас даже не о генетике. После смерти мамы он начал... Скажем так, культурно выпивать по выходным. Но сам понимаешь, за столько месяцев это переросло в обычное бухалово. Ну... Я его выбесил. Он на меня розочкой замахнулся, хотел попугать чисто, а в итоге задел. Но совсем немного, так что не переживай. Глаз не задело, только шрам останется и всё. Фёдор не знал, как реагировать. А стоило ли? Коля точно не пропадёт. Не в его репертуаре. — Но, кстати, он потом долго извинялся. Вот так вот. Кхм, так о чём это я? Я ведь не за этим сюда пришёл. — А за чем? — Ну... — Николай складывает перед собой руки замочком, и выдаёт без запинок — Тут недавно выяснилось, что я тебя, Федь, люблю. Вот и пришёл признаться и заодно узнать, взаимно это или нет. Просто. Прямолинейно. Непосредственно. Достоевский испытал на себе весь тот кайф, который чувствуют преподы физики и химии, когда ученик максимально кратко и точно рассказывает тот или иной закон. Ни на какие оды любви в тысячах слов Федя не променял признание, что он сейчас услышал. — Коля.. Я хочу смотреть на тебя вечно. — Это "да"? — Ещё какое. Фёдор помнит каждое прикосновение тёплых рук на его спине, каждый поцелуй в шею и, кажется, он был готов раствориться в этом счастье, обо всём забыв. Четвёртое мая. В доме так же тепло, как в груди у обоих.       На улице много людей, но они не отталкивают. Их лица не размыты, им хочется улыбнуться. Двое парней идут, рассматривая всё вокруг. Зрачки жадно впиваются в зелень, в панельки, в людей. Хочется жить. Хочется смотреть. — Нам наверное шею свернут, если за руки возмёмся. — Чуть наклонившись, шепчет Коля. — Если она перестанет после этого болеть, то я согласен. Тем более за руку я возьму тебя. — Какой же ты дед. Ещё и романтик. — А кто научил меня быть романтиком? — Федя медленно направляет их в безлюдный поворот за домом. — К тому же, тебе нравится. — Да. Однозначно. Пальцы переплетаются вместе, и теперь любовники, хоть и всего минуту, но могут идти по дороге не переживая за свои шеи. — Как шрам? Не болит? — Неа, Федь, не болит. Лучше скажи, как ты умудрился в последний учебный день так разозлить компанию. — Они были возмущены, что я положил на них хуй, вот и всё. — Какой молодец. Впереди ещё целое лето. Никому никуда не надо, никому никуда не скоро. Вокруг столько путей, что разбегаются глаза. Но самое главное – у них есть время остановиться, поднять лицо к небу и сказать: Смотри. Второе июня. Как бы странно это не звучало, но Федя рад, что он больше не видит. Он смотрит.