Невидимые шрамы

В мире подземного города большая часть дня была окутана полумраком, не считая те короткие мгновения, когда солнце на поверхности начинало садиться за Стены. Тогда красно-оранжевые лучи просачивались под землю на несколько секунд, и Кушель Аккерман каждый вечер выходила к окну, чтобы успеть увидеть эти мгновения. Лучи солнца не достигали дом Аккерманов, Кушель не могла ощутить на себе тепло, но довольствовалась наблюдать издалека, как грязный серый мир преображался. Кушель никогда не была на поверхности, и дедушка говорил, что ничего особенного там нет. Тем не менее, она часто представляла это место, ее воображение создавало невероятные картины, пока свет отражался о следы песка и камня на сырой земле, рождая волшебные искры. Растения насыщались сочно-зеленым цветом, воздух окрашивался золотом. Витал жаркий, сухой запах раскаленной почвы. Очень скоро сине-фиолетовая вуаль занавешивала это великолепие. В окнах соседних домов загорались огоньки. Это могло бы выглядеть также волшебно, как искры на песке, если бы не ознаменовало собой наступление ночи. Тогда Кушель прекращала свое созерцание, отправлялась зажигать свечи по всему дому. Запирала ставни в окнах и сидела, прислушиваясь. Пламя свечи, что она взяла с собой, подрагивало в темноте, с фитиля летели красные огоньки с шипением. Капли воска скапливались у края блюдца, почти касались пальцев. Сквозь запертые ставни можно было услышать, как едва доносились приглушенные звуки закрывающихся ставен у соседей, как они топали по ступеням на своих лестницах. Эта суета подпитывала и тревогу Кушель. Ей было страшно сидеть одной и ждать, попытается ли кто-то ворваться в дом. Ей было страшно думать, что сегодня брат или дедушка не вернутся. Раздался стук. Желудок свело в ледяной комок от страха. Постучали снова, но в этот раз в определенном ритме, и этот ритм был знаком Кушель. — Кенни, это ты?! — спросила она так громко, что ее голос со звоном отозвался по всему дому. Возникла небольшая пауза, затем последовал ответ. — Да, это я. Кушель побежала на голос брата. Наспех поставила блюдце со свечой у стола, обливаясь воском. Он с жаром прилипал к пальцам, но быстро остывал, отчего и боль была кратковременной и неважной. Многочисленные замки на двери друг за другом отворились, показав темную фигуру Кенни у порога. Кушель была счастлива видеть его, но не бежала обнимать: брат никогда не обнимал ее в ответ и это обижало. — Тебе необязательно кричать, — сказал Кенни, заходя в дом. — Если подойдешь к двери и прошепчешь что-нибудь, тебя через три улицы услышат. — Я знаю, но мне страшно к ней подходить. Пока Кушель говорила, она закрывала обратно каждый замок у двери. Всего их было четыре, и все они были старыми, ржавыми и громко скрипели. Дверь при этом была из дерева. Из него торчали щепки, а местами дерево было поражено черными грибками. Когда Кушель закончила и обернулась, то Кенни уже был на кухне. Именно там было больше всего свечей, каждая из которых догорала на разной высоте. Кенни разворачивал бумажный сверток, который Кушель в начале не заметила. Его длинные руки отбрасывали на стены тени, слово огромный паук. — Что это? — спросила она, глядя на множество коробочек одинаковых размеров. На них была нарисована лента и красиво выписано слово «Сина». Под светом всех свечей можно было рассмотреть наконец и лицо Кенни, хоть оно и было частично спрятано за длинными черными волосами. Кушель заметила воспаленную кожу у глаза и разбитую нижнюю губу. — Что с твоим лицом? — Она посмотрела снова на сверток, затем снова на брата. — Ты опять что-то украл? Кенни считал и пересчитывал коробки, не реагируя на вопросы и не глядя на сестру. Кушель к такому уже привыкла, хоть это ее раздражало, и тем не менее, терпеливо выжидала ответа. — Не надо так кричать, — наконец сказал Кенни, пряча коробочки в бумагу. Его же голос был не сильно тише. — Это сигареты. Я их стащил у торговца, который продает их в кабаки и бордели, а те в свою очередь перепродают посетителям. Туда не всех пускают, так что я смогу перепродавать по одной сигарете вот таким ребятам, и у нас будут деньги. Ну, а лицо… заживет. В голове Кушель мгновенно всплыли худшие варианты развязки такой затеи, и следы побоев только усиливали это беспокойство. — Кенни, не надо… Тебя же опять побьют, и что дедушка скажет? Кенни раздраженно закатил глаза. — Так и знал, что не надо тебе ничего рассказывать. — П-почему?! — Если тебе так хочется, — Кенни сел за стул, закинув руки за голову, — можешь рассказать дедушке, чтобы он сказал мне, как это все неправильно, а потом пошел дальше ломать спину в своих шахтах. — Но так тоже нельзя… Кушель отвела взгляд. Ей не хотелось дальше спорить, чтобы не поссориться. Хотя на самом деле Кенни с ней никогда не ссорился — просто самой Кушель не хотелось говорить с ним какое-то время. Но вскоре приходило разочаровывающее понимание, что только сама Кушель переживает по этому поводу. Кенни то ли было все равно, то ли он не понимал, что его намеренно игнорируют. Из-за таких моментов их общение становилось напряженным и сложным: Кушель было тяжело понять, о чем думает ее брат и что он чувствует. Несмотря на его грубый тон, он не выражал никакой обиды или злости, у него не было намерения задеть Кушель или заставить ее испытывать вину. И то, что Кушель все-таки испытывала эту вину из-за его слов, на самом деле, он понятия не имел. Он мог предугадать ее мысли, действия, реакцию, но он не понимал, что она испытывает. И, кажется, не мог понять, что чувствуют другие люди в принципе, кроме очевидной физической боли. — Ладно, мне надоело это обсуждать, — Кенни зевнул. — Скорей бы уже дедуля вернулся, есть хочется. У Кушель уже было все готово к ужину. У них был еще теплый капустный суп, хранящийся в глиняном горшке: Кушель готовила его весь день. И сухари. Осталось только накрыть на стол, но они не начинали есть без дедушки. Он иногда приходил с работ с свежим хлебом, рыбой, и очень редко, но иногда даже с мясом. Подобные вещи в подземном городе можно было купить, но стоили они слишком много, чтобы Аккерманы могли себе это позволить, ведь здесь не было пекарен, рек или мест, где разводить скот. А там, на поверхности, это были привычные вещи. Кушель как-то спрашивала, почему они не могут жить наверху, почему дедушка даже никогда не брал их с собой. Все, что он мог сказать, это то, что для них это опасно. Это не отвечало на все вопросы, но отчасти было достаточно, чтобы мечта Кушель увидеть мир наверху была умеренной. Раздался стук. Затем снова, ритмичное постукивание по двери. Кенни было встал со стула, но Кушель первой побежала открывать дверь. — Привет, дедушка! — Здоро́во, детишки, — в дом вошел дедушка Аккерман, держа худыми пальцами сумку со сменной одеждой. — Надеюсь, сегодня никто не проказничал? Вопрос был задан в шутку, но Кушель нервно оглянулась на брата. Дедушка в свою очередь проследил за ее взглядом и посмотрел на Кенни. — Кушель очень громко кричала сегодня, — сказал тот. — Я-я не хотела, это случайно вышло… — смутилась Кушель. Дедушка тихонько рассмеялся, неспешно заходя на кухню. Сумку с одеждой оставил в углу, подошел к подготовленному горшку с водой, который Кушель за день набрала у колодца. Намочил полотенце, чтобы протереть руки. Без подсказок и напоминаний, Кушель начала накладывать на стол: взяла с полки единственные три блюдца, предназначенные для еды, налила в них капустного супа, поставила на старый, но чистый стол. Сухари насыпала только тогда, когда каждый уже сел за свое место. — Приятного аппетита! — пожелала всем Кушель. — Приятного-приятного, — ответил дедушка. Ужин проходил мирно в подрагивающем свете свечей. Его сопровождали звуки стука деревянных ложек о глиняную посуду, хруст высушенного хлеба и шарканье где-то недалеко за входной дверью, будто чье-то тело волочили по земле. Стало понятно, что на утро у дома будет найдено медленно разлагающееся тело. Смех и спор пьяниц неподалеку раздавался эхом по всей улице, но ставни в окнах немного приглушали этот шум. Сейчас Кушель уже не было тревожно, потому что брат и дедушка были рядом, и после ужина она безмятежно полоскала посуду в тазу, никак не воспринимая звуки за стенами. Дедушка Аккерман уже поднялся к себе в комнату. Постель казалась сырой от прохлады, но как только он лег под одеяло, мышцы в спине и плечах болезненно расслабились, словно их до этого сжимала невидимая рука. Тепло от съеденной еды обволакивало все тело, и глаза быстро стали закрываться под свинцовой тяжестью усталых век. Странное чувство внезапно прогнало сон. Дедушка Аккерман встал с постели, взял с собой непотушенную свечу. В воздухе витала непривычная тишина. В сердце не было дрожащей тревоги, но что-то тянуло его проверить комнаты внуков. Круг света полз по стенам, облегая их неестественную поверхность, словно эти здания строил не человек. Добравшись до двери комнаты Кенни, пришлось прикрыть пламя ладонью от сквозняка. В окне застыл темный силуэт. — Ты далеко, внучок? Кенни медленно оглянулся, но не спешил спускаться с окна, будто еще обдумывал возможность незаметно уйти. — Привет, дедуль, чего не спишь? — Слазь оттуда, — произнес дедушка негромко, но твердо. Кенни подчинился. В одежде он прятал сверток, и дедушка недолго ждал, чтобы сказать развернуть его. — Кенни, сколько раз я говорил тебе, что воровство — это неприемлемо? — дедушка Аккерман хмуро рассмотрел одну из пачек сигарет «Сина», будто не веря свои глазам бросил ее обратно в кучу к остальным. — Ты должен сохранять честь, несмотря на положение, в котором находишься. Нельзя опускаться до таких вещей. Говоря все это, дедушка лишь ловил себя на том, что повторяет одно и то же, и ничего не меняется. Он смотрел в лицо Кенни и видел лишь то, как эти слова проходили сквозь него, не оставляя никаких отпечатков. Он вспоминал своего сына и его юношеское непринятие. Вспоминал себя самого и то, что вел себя точно также со своим же отцом. Когда жизнь только начинается и все чувства такие сильные, когда воля идти вперед заряжает тело и кажется, что все можно преодолеть одним лишь этим ощущением легкости и свободы, смотреть на людей старше и на то, как в их глазах отсутствует свет и жажда жить — в сердце вспыхивает гнев. Но проблема была в том, что Кенни не злился, не показывал желания спорить и настаивать на своем. Но и мириться, как бы это сделала Кушель, он тоже не собирался. Что это? Дедушка Аккерман пытался понять, что у него в голове. — Я знаю, ты это говорил, — сказал Кенни. Он сидел на своей постели, пока дедушка стоял над ним. — Но я не считаю, что я что-то теряю, когда делаю это. Я могу заработать денег. Ты же уже старый и скоро не сможешь на этих своих шахтах пахать. — Кенни, — быстро вставил дедушка, но тут же сделал долгую паузу. Такта у Кенни никогда не было, и дедушка пытался пропустить это мимо ушей, не показывать задетую гордость. Понадобилось несколько секунд, в течение которых его внук пристально следил за ним. — Я, кажется, понимаю твои опасения. Я… действительно уже не молод, и однажды я не смогу работать также, как всегда. Но не думай, будто я ничего не предпринимал, и вы бы с Кушель остались ни с чем к тому дню. Я откладывал на первое время, а ты мог бы занять мое место. Звучит непривлекательно, понимаю, — тут же добавил дедушка, заметив, что Кенни открыл рот. — но это честная работа на поверхности. — Ты же сам говорил, что это черная работа для самых презираемых членов общества и что нормальные люди туда под палкой не пойдут? — Это говорил твой отец. Кенни показал на лице нечто, похожее на растерянность. Дедушка не знал, что еще ему сказать. Подземный город изначально предназначался для укрытия людей наверху, но в один день он стал гнездом порока. Здесь остались изгнанные и непринятые, и Аккерманы были среди них. Разобщенное общество, каждый из членов которого был наполнен горечью, болью и обидой, не могло не впасть в хаос, где единственной движущей силой будет первобытное стремление выжить любой ценой. Полиция, призванная сохранять порядок, лицемерно поддерживала и преступность в тех случаях, когда это могло принести выгоду, преумножая таким образом порочность этого города. Дедушка Аккерман лишь пытался уберечь внуков от того, чтобы пасть подобно демонам, ослепшим от алчности и злости на мир. — Ладно, пора по кроватям, — сказал дедушка наконец. Его голос осип. Кенни повернулся лицом к стене, обдумывая, как так вышло, что дедушка не уснул в то время, как он обычно засыпает. Кенни достаточно хорошо знал его привычки, чтобы рассчитать все верно. От усталости дедушка засыпал очень быстро, и сон у него был глубокий — разбудить его шумом не так-то легко. Все еще лежа в кровати, Кенни прислушался к шагам, уходящими по коридору. Свет от свечи угасал, комнату обволакивала тень. Стоило прямо сейчас повторить попытку побега, но желания отчего-то поубавилось. Кенни мог ослушаться дедушку в любой момент, но прямо у него перед носом делать это казалось для Кенни совсем неуважительным. А дедушку он все-таки уважал, даже если со стороны этого было незаметно. За угасшим светом свечи зажегся новый свет, и послышались новые шаги. В этот раз менее тяжелые, не шаркающие, более энергичные и робкие. — Не спишь еще? — заговорила Кушель до того, как вошла в комнату. — Не сплю. Чего хотела? Вместо ответа Кушель зашла в комнату и села на край кровати брата. Кенни обернулся и огонек свечи чуть не ослепило его своим невыносимым сверканием. — Давай по-честному, — продолжил говорить Кенни. — Не удержалась и все рассказала деду? Кушель с силой замотала головой, пока ее глаза были прикованы к Кенни, широко открыты и испуганные. — Нет, я ничего не говорила, клянусь тебе. — Ладно, — Кенни обратно повернулся к стене. — Тогда это было совпадением. Оба замолчали. Комнату наполнили уличные звуки, входящие через раскрытые ставни вместе с сырым, холодным воздухом. Топот и разговоры, в которых можно было разобрать каждое слово. Часто перед сном Кенни прислушивался к ним, узнавая таким образом об обстановке в городе. Послышался звук повозки с лошадьми, звонко цокающими копытцами по каменному полу. Кушель вскочила с места и побежала к окну, спешно оставив подсвечник на полу. Она высунулась наружу почти по пояс. — Эх, — разочаровано вздохнула Кушель, — похоже, это через улицу проезжали, не видно отсюда никого. Интересно, кто это был? — Скорее всего, полицаи — лениво протянул Кенни. — Мм… — Кушель переминалась с ноги на ногу, все еще стоя у окна. Уличные фонари не дотягивались до окна, облик Кушель в окне для людей снаружи оставался в глубокой тени. — А может ли это быть… ну, не знаю. Принц какой-нибудь? Ты видел таких людей в местах, куда ходишь? — Чего? Опять фантазируешь о какой-то ерунде? — Кенни усмехнулся. — Я хожу по кабакам и борделям, и никаких принцев там не бывает. Только торгаши и алкаши со шлюхами. Мерзкие, грязные места для отбросов, — голос Кенни изменился, наполняясь отвращением. — И дед еще думает, что плохо таких обворовывать. Да кто они такие, чтобы к ним обращались как-то еще, как не к лохам и мусору? — Это что, сверху сюда никто никогда не спускается? — Кушель старалась не воспринимать сказанное Кенни, как и его внезапно сменившееся настроение. И в то же время хотела получить ответ на свой вопрос. — Полицаи, говорил тебе уже, — Кенни немного отвлекся, но раздражение не до конца исчезло с его голоса. — Но если ты думаешь, будто люди наверху чем-то лучше нас, то они ничем не отличаются. Одеты только в чистое, кожа розовая, да под ногтями грязи нет. В остальном такие же подонки. Кушель посмотрела на свои ногти. Они заметно отросли. Под ними иногда скапывалась грязь, но Кушель их старательно чистила. Однако ей не удавалось до конца отмыть на пальцах черноватые следы в порезах на коже, которые появлялись после чистки корнеплодов от земли. У Кенни ногти были очень короткие, он стриг их почти под корень, чем часто ранил пальцы. Впрочем, он постоянно ранил свои же руки ножом, которым тренировался время от времени: бросал в стену, чем оставил кучу дыр в ней. Ладони были рассечены множеством маленьких белых шрамов, хотя некоторые раны зажили без следов. Кушель оглянулась на брата. Он лежал неподвижно в постели. Его дыхание стало размеренным, медленным. Можно было бы его разбудить и продолжить говорить, но сегодня ей не хотелось так делать. Кушель подобрала с пола подсвечник, задула свечу, которая начала во всю потрескивать и бросаться искрами, понемногу догорая. Легла в свою кровать, стоящую у стены напротив, где спал Кенни. Они часто говорили перед сном, и Кенни всегда засыпал первым. Кушель же еще долго пребывала в состоянии бодрости, много думала и представляла, глядя в потолок. Она обдумывала то, как Кенни назвал «шлюхами» девушек из борделя. Их так называли все, но Кушель дружила с некоторыми из них, и ей было обидно слышать от брата такие слова. Но спорить не хотелось, к тому же, то, чем они занимались для заработка, осуждал и дедушка. Кушель же была в какой-то мере очарована ими. Их платьями с корсетами, обтягивающими талию, отчего силуэт выглядит таким изящным. Красными губами, густыми черными ресницами. У ее подруги Маргареты были прекрасные красно-каштановые волосы, которые она собирала с заколкой, оголяя белые плечи, от которых было глаз не оторвать. Она казалась прекрасной, и было горько видеть на ее лице размазанную помаду и черные подтеки туши и слез на щеках, когда ее грубо брали мужчины прямо на улице. Щеки Кушель зардели в темноте. Она накрылась одеялом и отвернулась лицом к стене, крепко зажмурив глаза. Шум на улице медленно угасал, пока она засыпала.