Невидимые шрамы

Кенни всегда понимал, что дедушка не будет жить вечно. Наблюдение за тем, как жизнь медленно покидала его тело, было невыносимым вопреки рациональному пониманию неизбежного. Последние месяцы он старался навещать его как можно чаще, оставался как можно дольше, составляя компанию во время его любимых посиделок на крыльце ранним утром, либо перед закатом. Его черные волосы, что ранее были лишь разбавлены сединой, теперь стали полностью белыми, как и борода. Он все чаще спрашивал, где Кушель, как она, и почему Кенни не приведет ее, несмотря на то, что он уже рассказал и об ее решении, и о положении. Говорить об этом второй раз он, почему-то, не мог. — У нее будет ребенок, — только и говорил ему Кенни, как будто в первый раз. — От кого? Что это за человек? — Не знаю, она мне о нем не рассказывает. — Хах, — усмехнулся дедушка. — Думаю, она еще не скоро сможет доверять тебе в таких вещах… после того как ты убил ее первую любовь. — Черт, дедуль, опять ты про это. Я же вроде извинился. Дедушка снова рассмеялся. Последние дни Кенни стал часто видеть его улыбку. Прежде это случалось редко. — Я-то знаю. Но ты должен понимать, что для твоей сестры это могло оказать сильное влияние. Не обижай ее. Заботьтесь друг о друге. Кенни кивнул, но на деле он давно не видел Кушель. Ни в том кабаке, где они встретились в последний раз, ни в «Розе», ни в «Раю». Как и ее старых подруг. Потому ко дню, когда дедушка ушел из жизни, он так и не увидел свою внучку и правнука. В подземном городе тела после смерти принято сжигать, а прах — хранить в доме в знак памяти. Джерри сказал, что на поверхности делают также: пусть сравнительно она кажется огромной, в действительности на всех мертвецов бы просто не хватило земель для захоронения, хотя когда-то только так с близкими и прощались. Кенни вспомнил собственные слова, которые он сказал Ури — что человек после смерти лишь кусок мяса. Он уже не мог быть уверен, что мыслит также. Идея о том, чтобы сжигать дедушку, казалась ему ненормальной. Но закапывать его в землю, чтобы его там жрали черви — было бы еще хуже. Той ночью костер горел так высоко, будто мог коснуться звезд. Они уже не завораживали, а внушали ужас своим холодом и отстраненностью. Кенни не помнил своих чувств, когда мать с отцом арестовали. Он был слишком мал, да и не наблюдал их смерть, не видел тел. Для него они просто исчезли, как если бы люди могли безболезненно покидать мир, не чувствуя при этом боли. Теперь же, то обстоятельство, что он давно не мог найти свою сестру, начинало его тревожить. До этих пор ощущение собственной ненужности для Кушель оттягивало его попытки связаться с ней, за что теперь чувствовал себя идиотом. Он должен обязательно найти ее, и плевать, что она скажет — пусть будет здесь, наверху, где он сможет за ней присматривать. Последняя возможность, которая у него оставалась: попросить о помощи Ури, хотя Кенни с трудом представлял, как тот мог бы найти человека, чье лицо он никогда не видел. Он обратился к штатному художнику военной полиции, чтобы тот зарисовал ее портрет. Едва ли Кенни мог представить себе, что словесное описание внешности собственной сестры будет даваться ему с таким трудом: ее детский и повзрослевший образ в его воспоминаниях смешались воедино, перевешивая то в одну сторону, то в другую. Художнику пришлось истратить несколько листов, внося все новые правки, но каким-то чудом конечный результат идеально передавал ее черты, будто бы настоящая Кушель смотрела на Кенни с бумажной плоскости своим угрюмым черным взглядом. Оплатив художнику сверх уговоренного, Кенни уже был готов отправиться в дом Рейссов, как его настигло осознание. Если Кушель больше не было в том трактире, то вероятно, дела не наладились, и скорее всего ей пришлось вернуться к старой «работе». Мысль о том, при каких обстоятельствах путешествующий по разуму других людей Ури мог застать его сестру глазами другого человека, бросила в холодный пот. Нет… уж лучше продолжить поиски самому. Мир в стенах казался бескрайним, раз уж Кушель как-то удавалось ускальзывать от его взгляда. Кенни обыскал ее по всему подземному городу, и даже на поверхности: он успел побывать в каждом районе всех трех стен, преследуя каждого чиновника или полицейского, который надеялся, что предательство короля останется безнаказанным. Он узнал о некоторых Аккерманах, которые все это время прятались в лесах, и теперь свободно водили своих детей в школу. Кенни не испытывал к ним какой-то родственной близости, вероятно потому, что они были связаны друг с другом опосредованно. Более того, мысль о том, что этой жизни он хотел для своей сестры, а ею живут какие-то незнакомцы, угнетала. Портрет все же пригодился — люди живее и охотнее пытались вспомнить это лицо, чем когда ранее Кенни размыто описывал некую девушку с черными волосами. Прежде он не задумывался о таких явлениях как «врач» и «лечебница», возможно потому, что болеть ему не приходилось: с прирожденным слабым здоровьем в подземном городе было и не выжить. Он видел проявления самых разнообразных и отвратительных недугов, которые обходили его стороной, вроде отмирающих конечности у еще живых людей, и к своему сожалению, отлично помнил этот запах разложения: привычный уже для мертвецов, но вводящий в гнетущее смятение, если тело еще могло говорить. Не так давно по приказу короля под землей был построен небольшой лечебный дом, и теперь можно было не погибнуть от инфекции или болей в животе, как это обычно случалось. С тех пор, как Кенни на службе у короля, в подземном городе изменилось многое, хотя Ури признался ему, что он бы хотел вывести всех этих людей наверх, так как это бы многое упростило. Но те уже давно обжили места и не хотели покидать их, а с приходом улучшений в городе их желание остаться только укреплялось. Лечебница располагалась не у лестницы наверх, как это было со всеми «важными» зданиями, а в центре подземного города, оказываясь в относительно равной доступности для всех жителей. Каменное здание с деревянной отделкой стен изнутри и печами, для поддержания тепла. Здесь Кушель и видели последний раз. Кенни спрашивал о ней у медсестер, называя по полному имени, непривычно ощущая отсутствие каких-либо рисков оттого, что фамилия «Аккерман» произносится вслух. В занятых палатах лежали в основном старики, по состоянию которых было ясно, что здесь они и встретят свою смерть. Они задерживали медсестер рядом со своей постелью, крадя для себя напоследок немного внимания и заботы. Кенни же отвели в другой участок. — Вы отец? — спросила его медсестра, ведя по узким коридорам. Ее тонкий силуэт, облаченный в белые одежды, был местами исслежен кровью. В ее лице застыла вежливая улыбка, но усталые глаза не отражали никаких эмоций. — Что? Нет. — Кенни не понял вопроса. — Я ее брат. — Тогда поздравляю с тем, что вы теперь дядя, — она открыла дверь в палату. — Заходите, только очень тихо. Внутри было очень ярко от большого количества свечей, расположенных в простых, не украшенных кованными узорами канделябрах. Глубокую тишину перебивало тихое пение женским голосом. Девушка с черными волосами, в длинной белой ночной сорочке, держала в руках и мягко покачивала совершенно крохотного младенца, завернутого в пеленку. Кенни едва узнал Кушель, даже когда она подняла на него взгляд, хотя в действительности в ее внешности не изменилось ничего. Только ощущения, которые от нее исходили. — Не знаю, почему, но я как будто знала, что ты все-таки найдешь меня, — сказала она шепотом. Ее лицо было спокойным, каким никогда не было прежде. — Вот он. Это мальчик. Она осторожно привстала с постели, чтобы подойти показать младенца, которого держала в руках. Его крохотную голову едва можно было разглядеть в пеленках. Он спал глубоко, крепко зажмурив глаза. — Это ребенок? — спросил Кенни, стараясь звучать также тихо. — Почему он такой… мелкий? — Ну, он же еще вырастет… — Кушель улыбнулась и снова прижала сына к себе. — Я, наверное, тоже была такой же, разве не помнишь? — Мне было два года, когда ты родилась, что я могу помнить? — усмехнулся Кенни. Он проводил взглядом маленькое существо. Оно даже пугало своей полной беззащитностью, будто достаточно приложить минимальные усилия, чтобы оборвать его жизнь. Кенни был рад, что Кушель не предлагала ему подержать его в руках: одна мысль об этом необычайно напрягала. — Как назовешь его? — Леви, — тут же сказала Кушель. — Я уже решила, что его имя будет Леви. — Как дедушку. — Угу. Как он… поживает? — осторожно спросила Кушель. Часть нее тоже понимала, что день его кончины однажды наступит, и возможно, что была бы счастлива услышать ложь. — Он умер, — просто ответил Кенни, который уже смирился с этим фактом. Продолжая покачивать ребенка, Кушель понимающе кивнула, не меняясь в лице. Но в глазах все же проступили слезы, и покатились по щекам. Она прикусила губу, чтобы не издавать звуков, старательно выравнивала дыхание. — Извини, — тихо сказал Кенни. — Наверное, мне нужно было как-то подготовить тебя к этой новости. — Странно, что ты это говоришь, — усмехнулась Кушель сквозь тихое всхлипывание. — Обычно ты такие вещи просто не замечал и тебе было все равно, плачу я или нет. Интересно, что же такого случилось. — Ты все еще не хочешь переехать на поверхность? — Кенни сменил тему. Отчего-то ее наблюдение его смутило, хотя он не мог бы объяснить самому себе, по какой причине. Он не видел в себе каких-либо изменений, но раз уж Кушель, которая постоянно жаловалась на его «бесчувственность» говорит подобное, то, возможно, в этом была доля правды. — Ты не должна прятаться в этой мусорке. Ладно, это место уже не так похоже на мусорку, как раньше, но все-таки… — Тсс, — Кушель прижала палец к губам. — Тише, а то разбудишь его. Нет, я уже решила, что буду растить его сама. — Ты можешь расти его сама в нормальном месте, — Кенни постарался снова перейти на шепот. — Я читала в газетах, — заговорила Кушель, медленно перебирая слова, собирая воедино множество мыслей, что ее посещали последнее время. — Сначала было объявлено, что Аккерманов признали свободными гражданами. Многие были удивлены этому… потом вели себя так, будто так было всегда. Потом здесь построили больницу… стали следить за тем, чтобы торговцы не задирали цены. Даже привели чистильщиков, чтобы подавлять грибки на улице и в зданиях. И потом приходишь ты, в этом дорогом костюме, как будто принц из сказки. Почему-то у меня ощущение, что ты со всем этим как-то связан. — Не особо, — Кенни отстранил взгляд. — Это все решения короля. Кушель смерила его долгим нечитаемым взглядом. Затем снова перевела глаза на ребенка. — Ты всегда был во всем лучше и сильнее, никогда ничего не боялся. Но это уже моя жизнь, и я ее хочу строить сама. Мне не нужна твоя помощь. Как видишь, я уже отлично справляюсь. Скоро вернусь домой, начну совершенно новую жизнь вместе с Леви. — Ты говоришь об этом так, будто это какое-то соревнование, — с раздражением отметил Кенни. — Но речь уже не только о твоей жизни, но и его. — Не смей меня осуждать, — холодно произнесла Кушель. Ее взгляд помрачнел, был подобен уколу ножа. — Ты не знаешь, каково быть на моем месте и что я чувствую. Тебе не понять, что это для меня значит. Ты всегда жил сам по себе, так и живи так дальше, будто меня нет. — Да ладно тебе так говорить, — Кенни едва сдерживался. — Что за упрямство... Знаешь, что последнее сказал дедуля? Чтобы мы не ссорились. — Но его же больше нет, так что можешь не заставлять себя. — Скажи хоть, где тебя искать в следующий раз, — вздохнул Кенни. Твердое намерение забрать Кушель с собой даже вопреки ее воле начинало понемногу испаряться. Придется попытать удачу в другой раз, когда ее настроение будет не таким враждебным. — Я немало времени потратил на то, чтобы найти тебя. — В нашем старом доме, — коротко ответила она. — Теперь я всегда буду там. Эти слова его немного успокоили, даже несмотря на то, что после них Кушель его тут же прогнала. Кенни успел оставить ей на постели мешочек с серебром и золотом прежде, чем она закрыла за ним дверь. На поверхности его ждала морозная погода. Снег густо покрыл поля и леса, облепив голые ветки и окрасив их из черного в белый. Ярко-красные зимние ягоды развесились по кронам деревьев, словно брызги крови. Кенни впервые видел зиму такой. Не инеем на стенах с черными пятнами плесени, не мелкими грибками с шляпками. И холод был сухим, чуть покалывающим кожу, а не влажным и пробирающим кости. По мере того, как солнце скрывалось за холмами, снег из белого окрашивался в ярко-синий. Огни в домах горели желто-розовым светом. Отовсюду пахло жженным деревом, клубки серого дыма взвывали к небу из каменных труб. В столице в палатках расставляли горячее мясо и супы, заманивая замерзших горожан, что спешили вернуться домой. Темнело быстро, фонари зажигали пораньше, но едва ли в тенях толпы можно было сориентироваться. Кенни топал до часовни Рейссов своим ходом. Не нравились ему кареты почему-то. Хотя высокие сугробы утомляли, и скоро штанины и обувь промокали — снег собрался так высоко, что западал в ботинки и таял там, касаясь тепла ног. В часовне Рейссов в первый день каждого месяца проводились проповеди самим королем. Они предназначались прежде всего для членов королевской полиции, и Кенни долго было невдомек, для чего они нужны. Ури не вынуждал его присутствовать, вот он и не посещал их особо. Само здание ему нравилось: возвышенная башня с острым сводом, высокие узкие окна бросали крестообразные тени на белый каменный пол. Оказавшись внутри, звуки снаружи были совершенно неслышны. Мягкий чистый запах наполнял пространство, как если бы дышалось горячими банными парами. Но когда здесь оказывалась толпа людей, одеянные в белые платья, и как один направляли свои глаза на алтарь, становилось уже не по себе. Это было одно из тех немногих случаев, когда Ури мог показать себя своим подданным не как король, а скорее как священник, одаряющий народ не жесткостью, а милостью, и они это принимали с благоговением. Они почитали его, когда ощущали его отстраненность и недосягаемость, как если бы он был существом из другого мира. Кенни вспоминал, что и для Шверласта именно нечеловеческая форма короля представлялась поводом для поклонения. Ури стоял за алтарем, и свет из окон падал на его лицо и белую тунику туманным свечением, словно солнечный диск за густыми облаками. Его взгляд не был направлен куда-либо: умом он находился в другом месте, он не был рядом со всеми этими людьми в этот момент. В прикрытых веках Кенни видел смену цвета его глаз — снова тот сиреневый оттенок. Он был невыносимым. — Две тысячи лет назад был рожден человек, — произносил Ури. Стальной голос звучал не столь же давяще, как это обычно бывало. А более открыто и спокойно. — Его появление было предсказано божьими слугами, о нем говорили, как о том, кто спасет человечество от его греха. Всю свою жизнь он положил на служение людям: лечил больных, кормил голодных, и даже воскрешал мертвых. Он творил настоящие чудеса во благо всех людей, но его жизнь оборвалась по их же воле: они потребовали казнить его за то, что называл себя сыном божьим, коим и являлся. Эта легенда существовала довольно долгое время в истории народа за Стенами. Она учила их добру и бескорыстью, которое должен совершать человек вопреки любому злу. Возможно, кто-то из вас уже спросил себя: «если этот человек был сыном божьим, почему он не спасся от казни?». Дело в том, что именно эту смерть бог и уготовил для своего сына, он знал его судьбу и раскрыл ее ему. Сын божий жил, зная, как и когда погибнет, и даже то, что его ближайший друг предаст его за день до этого. Он принял свою судьбу, покорно же принял и смерть. Чему же эта легенда может научиться нас, спустя столько лет? Пожалуй, прежде всего тому, что бог в представлении людей прошлого, а я напомню вам, что они верили, что бог един, неоправданно жесток. Впрочем, он был достоин людей, которые ему поклонялись, раз уж они привели к гибели его сына, не веря в его божественность. Чудеса с излечением и воскрешением для них не были доказательством, что говорит о том, как они были слепы. И тем не менее, вопреки их горделивой и бессердечной природе, он принес в жертву столь благочестивого человека, ради них и их спасения. Я хочу, чтобы вы запомнили эту историю, но не как урок о добре и самопожертвовании, а как о явлении немыслимой несправедливости. Никогда не позволяйте вашим чувствам и вере калечить других. Никогда не забывайте спрашивать себя: действительно ли этот человек виновен? Действительно ли он заслуживает смерти? Не тороплюсь ли я с выводами? Порой, какими бы благими ни были наши намерения, какой бы чистой ни была наша вера — даже она может толкнуть нас совершить зло. Так помолимся же за души тех, кого мы ненароком погубили, да пусть более никогда подобное не повторится. Присутствующие склонились в молитве, словно они были едины. Это случилось настолько синхронно, что пара человек, которые помедлили и задержались, сильно бросились Кенни в глаза, но он не придал этому значение. Он только хотел, чтобы эти люди поскорее убрались, и он мог поговорить с Ури. И как только храм опустел, то и дышать словно стало легче. Ури удалился в проход за алтарем, где располагались церемониальная атрибутика и рукомой — там он усиленно умывал лицо, как если бы измазался в грязи. Заметив Кенни краем глаза, растерянно обернулся. — Не ожидал увидеть тебя сегодня. Голос его звучал хрипловато после долгой речи. Вода стекала по щекам и волосам, а блестящие под светом свечей глаза вернули свой истинный вид, подарив Кенни облегчение. — И к чему сегодня была эта сказка? — Некоторые из полицейских слишком многое себе позволяют в последнее время, — Ури мокрыми руками поправил волосы. Он их постриг не так давно и еще не успел привыкнуть к новой длине. — Начали проводить пытки в случаях, когда в этом нет никакой необходимости. Я только убеждаюсь, что они лишь жаждут удовлетворить свою потребность в насилии. — Как это делаю я? — с улыбкой поинтересовался Кенни. — Ты не пытаешься прикрыться чем-то еще, — легко ответил Ури. — Что меня беспокоит в других людях, так это их попытки обмануть других и самих себя относительно своих намерений. Из его носа и вниз по губам пробежала полоска крови, закапала с подбородка в воду в рукомое. — Эй, — Кенни протянул к нему руку, — что это с тобой? — Видеть кровь на Ури ощущалось как что-то неладное. Он протер ее большим пальцем с его губ, пристально разглядывая ярко-красный цвет. — Почему она не испаряется, как обычно? Ури замер от прикосновения. Его щеки и уши зардели. — Я истратил свои силы, — он пытался не дать голосу дрогнуть от смущения. — Сверх того, что могло выдержать мое тело. От перенапряжения лопнули сосуды, и я не могу сейчас регенерировать. — Да когда ты успел их истратить-то? Кенни вытер кровь об свою одежду, затем попытался вытереть лицо Ури с помощью воды. Он не стал сопротивляться, но зажмурил глаза, терпя грубые движения. — Мне неудобно об этом говорить, но… я решил использовать сегодня Силу, чтобы внушить подданным… как бы так выразиться… истинное поклонение, — он стянул с себя белую тунику, оставаясь в обычной белой рубашке и черных брюках. — Мне не нужно их притворство. Будь оно просто бесполезным, я бы стерпел, но оно вредительское. А если часть верхушки будет настолько чистосердечно преданной, то будет проще поддерживать целостность государства. Они будут передавать свои чувства на нижние уровни и… — Я тебя понял, — остановил его Кенни. — Тебе не только приходится держать под сапогом всякий мусор, который много выпендривается, но еще и дурить других идиотов всякими фокусами, чтобы не мешались под ногами своей мышиной возней? Да они и капли твоей крови не заслуживают. — Будь к ним снисходительнее, это все-таки твои коллеги. — Ну, допустим, что коллеги, — согласился Кенни, на мгновение подумав, что повел себя также самонадеянно, как те, кого он презирал. Ощущение себя лучше других смешивалось с ощущением себя ничтожеством, и одно перебивало другое каждую секунду. — Черт, ну нет. Не хочешь же ты сказать, мы все с ними равны? Я сам выбрал тебя, а не ты вынудил меня подчиниться. Ури, чтоб тебя, не думаешь же ты, что я такой же? — Конечно нет, — Ури выглядел несколько растерянным от его реакции, даже взволнованным. — Я ценю то, что твой разум свободен от моего влияния. Я бы сошел с ума, если бы рядом не было хотя бы одного человека, в сознательности которого я бы мог быть уверен… — Тогда скажи, что я лучше них, — сказал Кенни прямо. — Что именно я тебе нужен, а не кто-то еще. Из Кенни слова лезли так, будто он не факты описывал, а пытался убедить Ури в том, о чем говорит. Он выжидающе уставился, сам не зная, чего же хочет от него, чувствуя себя не более, чем псом, которому дозволили жить в доме, а не на улице в конуре. — Подойди сюда, — попросил Ури, сопровождая слова жестом указательного пальца. Кенни подошел, в то же время с усмешкой думая про себя, не пощечину ли он сейчас получит за свою дерзость, потому что Ури протянул свою ладонь вперед в этот момент. Но он положил ее ему на плечо, чуть надавив, чтобы наклонился — достаточно, чтобы их лица оказались на одной высоте. Кенни не мог припомнить случая, когда он был настолько близко к королю, что мог подробно рассмотреть цвет радужки глаз, в то же время опасаясь того ненавистного момента, когда они из небесно-голубого окрасились бы в сиреневый. Будто за ними другой человек, возможно, тоже достойный уважения, столь же могущественный, но эти вещи будто остались позади. Будто тот образ черной тени на фоне солнечного света, говорящий стальным холодным голосом, не терпящим неповиновения, перестал иметь значения. Вспоминая тот день, Кенни думал только о том, как из руки Ури торчал его нож, и кровоточащая рана касалась травы, окропляя ее красным цветом. Почему же он тогда просил прощения? Почему он не мог просто уничтожить его? Как бы то ни было, именно благодаря этому Кенни мог ощущать на своей коже тепло его тела, слышать биение сердца. Это было столь непривычно, что, когда Ури подался вперед, Кенни непроизвольно отстранился, будто боясь сократить расстояние. — Куда же убегаешь? — спросил Ури. Его голос прозвучал вкрадчиво, очень лично и близко, настолько, что вибрации откликались в груди. Он протянул ладони, обхватив ими лицо Кенни. Руки были ледяными от бессилия и холодной воды, но Кенни не стал в этот раз «убегать». Была некоторая властность в его жесте, но она была повязана не на стремлении подчинить, а на желании обладать — Кенни отметил жадность, проявившуюся во взгляде Ури, и то, как он поглощал его, завораживало, как если бы он использовал ту самую силу, которой он способен ставить других на колени. Но глаза его сохраняли истинный цвет. Ури прижался губами к его, большими пальцами чуть надавив на подбородок, вынудив Кенни приоткрыть рот. Жар и влага прикосновения языка пронзили тело, ноги ослабли, будто стали восковой свечой, тающей от слишком горячего пламени. Это продлилось лишь мгновение — Ури отстранился, — а время будто остановилось, растягивая секунды подобно древесной смоле. — Ты лучше любого человека, которого я мог знать. И ты мне очень нужен, потому что когда тебя нет рядом, я впадаю в безумие, находясь в окружении марионеток, — он шептал, прижимаясь лбом ко лбу Кенни, все еще не выпуская из своих рук. — Надеюсь, что ты веришь мне и не думаешь, будто я пребываю в состоянии жалости к тебе и твоей судьбе, и лишь потому твоя жизнь не оборвалась. Кенни сглотнул, приходя в себя. Дыхание сбилось, и он чувствовал, как его лицо начинало пылать под холодными пальцами. — … Ну… вышло убедительно… — только и смог он сказать, выпрямляясь в спине, как только Ури ему позволил это сделать, удовлетворенно улыбаясь от услышанного. Свет, попадающий в окна, преображался из закатного в лунный, окрашивая помещение часовни в холодный цвет. Тепло сохранялось свечами в высоких торшерах, которые могли обличить их силуэты для того, кто проходил бы снаружи. Ури медленно тушил их длинным гасильником, заметно увлеченный этим процессом — как из фитиля уходит дух в виде тонкого белого дыма, что рисовал спирали в воздухе, когда гасильник переходил к следующей свече. Снаружи прибыла карета, а Род уже переминался с ноги на ногу, мучаясь от холода, выпускал клубки пара и с нетерпением смотрел, как Ури закрывал замок часовни. — Давай скорее, я сейчас окоченею, — бухтел Род. — Ты же только приехал. — Ну и что? В карете, между прочим, камин не стоит. Камин не стоял, да и было неприлично темно и тесно для троих человек, один из которых длиной своего тела занимал большую ее часть. Кенни прежде не замечал, насколько, на самом деле, они с Ури близко сидят рядом друг с другом в таких случаях, считал это каким-то неизбежным обстоятельством, над которым и думать-то не было смысла. Теперь же ощущение касания его тела через одежду ежесекундно напоминали о поцелуе, воспаляя желание ощутить его снова, хоть Кенни не понимал еще, как ему к этому относиться: работу мозга заглушали какие-то нечеловеческие, звериные позывы, которым он прежде позволял существовать лишь в виде инстинкта убийства. Еще никогда не хотелось так сильно, чтобы Род каким-то волшебным образом испарился, пока часы мучительно тянулись. Лунный свет прерывался облаками, погружая нутро кареты в глухую темноту, изредка нарушаемую фонарем, который держал у себя кучер. Кенни понемногу начал остывать и осмыслять свои чувства, ассоциативно вылавливая из воспоминаний отвратительные картины, увиденные в борделе «Рай» в свое время. Память о звуках и запахах вызывали рвотные позывы, а ворвавшиеся мысли о сестре только все ухудшили. Ее противоречивое отношение к происходящему, ее собственная тяга к мужчинам, смешанная с презрением к себе и окружающему миру, ложилось черным пятном на образ пугливой девчонки, который ни в какую не уходил из памяти. Белый снег, смешанный с грязью. В доме Рейссов уже были подготовлены камины в зале и спальнях, по коридорам разошелся запах печеного мяса и бульона на кости. Ури предпочел пропустить ужин. Слишком сильным было его желание посвятить вечер другим делам. Кенни стащил из погреба две две бутылки вина: для Ури, чтобы он мог согреться, и себе — чтобы хоть немного снять напряжение после посетивших его мыслей и, возможно, отдаться нарастающим чувствам. Он оставил портрет Кушель в гостевой комнате, которая теперь стала полностью его. Если бы он согласился с предложением Ури о том, чтобы построить ему его личный дом, то, возможно, Кенни бы выигрывал час-два в дороге при возвращении с заданий. Но мысль о том, чтобы пребывать где-то на отшибе в одиночестве его вгоняла в беспокойство. Особенно после смерти дедушки. Шум по утрам успокаивал, даже если этот шум исходил от Рода. Присутствие Ури и вовсе стало для него настолько привычным, что просыпаться в съемной комнате в трактире, по дороге к заданию или из него, и не видеть Ури поблизости, угнетало. — Она очень красивая, — его голос прозвучал несколько опечаленно. Из-за вина он то ли перестал скрывать часть эмоций, то ли их в целом стало разом намного больше. Ури рассматривал потрет Кушель, лежащий на прикроватной тумбочке, чуть наклонившись, но не касаясь, чтобы не смазать уголь. — Чем-то тебя напоминает… почему-то… — Почему-то? — усмехнулся Кенни. — Это моя сестра. Вот и похожи. — Вот как! Может, поставить портрет в рамку под стеклом? Уголь легко смазать неосторожным движением… Ури заметно повеселел, и идея о том, что он мог до этого ревновать, казалась крайне льстительной. Желание снова ощутить близость с ним вылилась на Кенни вместе с едва заметным опьянением от вина — скорее похожее на легкую усталость перед сном, — но он бы не позволил себе прикоснуться к королю самостоятельно, без приказа или разрешения. Тот, теряя равновесие, или же только делая вид, прижался спиной к груди Кенни, поднял лицо, упираясь макушкой в грудь. Его тело было еле теплым даже после алкоголя, через одежду можно было почувствовать легкий холод и дрожь. Запах был слабым. Он был похож на призрака или наваждение, и вопреки попытке быть сдержанным, руки сами потянулись к его груди и шее, убедиться, реально ли все происходящее: нащупать пульсацию в сосудах, биение сердца под ребрами. Его кожа, казалось, становилась теплее от прикосновений рассеченными шрамами ладоней, а дыхание учащалось по мере того, как расстояние между ними снова сокращалось. Кенни медленно поддавался жгучему желанию не только ощутить себя под властью Ури, но и самому обладать им. Он даже мог поверить, что Ури этого хотел не меньше. Выпитого все же было недостаточно, чтобы перестать думать, даже несмотря на то, что запах Ури не вызывал отвращения. Образы мешались, не позволяя расслабиться, и Ури, кажется, заметил это: вопросительно смотрел в глаза между отчаянными и нетерпеливыми поцелуями. С досадой сжал губы, уткнувшись Кенни в шею. — Что-то не так? — Неважно. Просто сделай это, — Кенни наскоро стянул с себя рубашку и брюки, которые Ури успел расстегнуть. Были странные ощущения от того, что он делал, но он не хотел останавливаться. Раздражение нарастало в груди, гранича с подавленностью. — Пожалуйста, а то у меня уже крыша едет. Мольба подействовала на Ури неожиданно: в глазах распалилась жажда, его движения стали грубыми, болезненными. Он впивался в его кожу ногтями до синяков, зубами до крови, будто хотел разорвать на куски и сожрать. Кенни казалось, что он был бы и не против, если Ури распотрошит его прямо в постели — боль и удовольствие притупляли навязчивый бред в его голове, позволяя чувствовать себя примитивным, свободным от страданий. Кенни надеялся, что шрамы от ран останутся.

***

Начало осени было ознаменовано терпким запахом опавших дубовых листьев, разбросанными желудями по земле, что впивались в подошву ботинок. Дождей еще не было, и листья хрустели. Пасмурное небо не уходило в глубокие сизые тучи, а ветер еще не пропитался сыростью и холодом. Свадьба Рода Рейсса прошла в самый спокойный из этих дней, что был даже особенно теплым для начала осени. Ветки деревьев провисали от веса ярко-красных спелых яблок фоне черной коры деревьев и охристо-золотистой листы, через которую ступала невеста в белом платье, словно первый снег. Ее длинные волосы цвета пшеничных колосьев были частично скрыты за полупрозрачной фатой, как и ее лицо, которое Кенни казалось странно знакомым. Она не выглядела счастливой, как и Род, и пусть было несложно догадаться, что брак имел прежде всего деловую подоплеку, Кенни позже узнал, к своему большому удивлению, что невестой Рода была их с Ури двоюродная сестра, а их общей задачей было продолжить род Рейссов, сохранив чистоту крови. Скоро в доме появился первый ребенок — родился мальчик, которого назвали Улькином. Через год родилась девочка — Фрида. У обоих были черные волосы и большие светлые глаза. Их появление было подобно невообразимому ужасу, и Кенни стал часто отсутствовать в доме, по крайне мере, пока они не подросли достаточно, чтобы меньше рыдать по ночам. Шарон — так звали двоюродную сестру Ури и Рода, теперь же она и мать детей второго — едва ли позволяла отцу проводить время со своими детьми, бережливо и даже ревностно оберегая и заботясь о них, словно в мире не было большего утешения. Она с болью наблюдала за тем, как Улькин и Фрида росли и отдалялись, проявляли желание чаще видеться с отцом, играть с дядей Ури, чье дружелюбие, мягкость и терпение по отношению к детям брата не могло не напоминать постоянно Кенни о том, что и у него есть племянник, возможно, желающий увидеть его когда-нибудь. С этими мыслями он и отправился в подземный город, навестить старый семейный дом. Время близилось к вечеру, фонари зажглись по всем улицам, но они не были столько же обыкновенно пусты, как многие годы до этого. Люди свободно то шли по домам, то в кабаки, не спеша скрыться от воров и убийц, даже в качестве привычки, будто их никогда не было и улицы не кишели трупами. Однако странное предчувствие посетило Кенни, когда он приблизился к старому дому Аккерманов. Свечи горели в комнате на втором этаже — мирно, без подрагиваний. На первом же огонь дрожал подобно осиным листьям, отбрасывая нервные блики через щель под ставнями. Было слышно сбивчивое дыхание. Быстро смекнув, что к чему, Кенни открыл входную дверь ударом с ноги. Многочисленные замки разлетелись со звоном по коридору, послышался звук распахивающихся ставен и шевеление тела, которое пытается пролезть через окно. Странно, но Кушель быстро поняла, что пришел именно Кенни, и уже бежала в его сторону, наскоро набросив на себя какую-то одежду. — Какого хрена ты делаешь?! — кричала она, пытаясь ударить его своими маленькими кулаками. — Это ты какого хрена делаешь? — спокойно ответил Кенни, без труда остановив попытки сестры толкнуть его через дверь. — Спятила, что ли, мужиков в родительский дом тащить? Если вздумала вернуться к своей дерьмовой работе, то могла бы хотя бы о ребенке подумать. Кенни прошагал внутрь, протаранив собой Кушель, которой ничего не оставалось, как просто поддаться его силе. Ее лицо, казалось, побелело сильнее прежнего, губы искривились от гнева, пока Кенни пытался поставить на место выбитую дверь. — Я только о нем и думаю, ты, кусок дерьма. Думаешь, от того, что ты раз в пять лет приходишь со своим золотишком жизнь прям преображается? Где же твой шикарный костюм, в котором ты приходил в прошлый раз? — язвительно спросила Кушель. — Неужели прогнали из королевского дворца? — Зашел навестить любимую сестренку, — раздраженно произнес Кенни, поставив дверь на место и убедившись, что придется менять замки. — Где Леви? — Спит наверху, — Кушель скрестила руки. — Так что лучше нам перестать говорить на повышенных тонах. — Я только за. Успокоившись, они сели за стол, где когда-то каждый день ужинали втроем. Кушель, одевшись как слуедует, поставила бутылку с ромом, не предлагала какой-то еды, хотя Кенни чуял знакомый запах супа, который она обычно готовила. Похоже, еду для Леви берегла. А брату — ром и табак. — Мое предложение все еще в силе, — Кенни нарушил тишину. — Тебе не надоело? — Кушель изогнула бровь, будто слушала утомительную чушь. — Я надеялся, что это тебе надоест быть такой упертой. В чем вообще смысл? Губы Кушель растянулись в странной улыбке. Она взяла сигарету из лежащей на столе пачки, закурила от свечи. — Ты правда хочешь знать? — Да уж посвяти меня. — Тебе никогда не казалось странным, что ты решил служить человеку, из-за которого мы жили в дерьме? — заговорила она. Поймав удивленный взгляд Кенни, она пояснила: — В газетах об этом, конечно, не пишут, но я наслышалась от полицейских очень много интересных вещей. И о короле. И о тебе. — Очень интересно, каких же, — спросил Кенни, пытаясь сохранить спокойствие. Но нога начала дергаться под столом. Взятая им сигарета уже несколько минут не удостаивалась зажжению, он все крутил ее в пальцах. — Какая разница? — Кушель стряхнула пепел в пустой стакан. — Ты и сам все о себе знаешь, а вот для меня стало очень приятной новостью, что мы с тобой не такие уж и разные, — она снова улыбнулась, но глаза ее при этом оставались угрюмыми. — Король, конечно, покруче будет, чем какие-то офицеры, которые патрулируют в этой мусорке, но я решила, что не смирюсь с тем, что мы сравнились, и пойду дальше — я буду лучше тебя, я не стану принимать подачки от Рейссов и не буду предавать нашу семью. — Ты сошла с ума, — сказал Кенни, покачав головой. — Я никого не предавал. И этот человек не тот же самый, что сто лет назад, он хочет изменить этот мир, чтобы таким, как ты, было проще жить. — Мне все равно, как ты будешь оправдываться, — отмахнулась Кушель. — Для меня все обстоит именно так, как я сказала. Уверена, если бы дедушка знал, на чем ты зарабатываешь, он бы ни за что не пошел с тобой на поверхность. Кенни не мог это опровергнуть — дедушка в самом деле был не в курсе об его делах. Он скорее всего о чем-то подозревал, но точно не о том, что его внук стал служить королю. Вернулся на поверхность под утро — Кушель не позволила ему остаться, настаивая на том, что он будет мешать Леви спать. Сам отоспался в тратиктире, не желая видеться с кем-либо. «Она не в себе, она чушь несет» — крутилось в голове. Он начинал жалеть, что вообще отправился вниз, что пытался сделать что-то «хорошее» — каждый раз все заканчивалось разочарованием, а возвращение на поверхность — спокойствием и облегчением, будто сбежал от всепоглощающей тени, которая следовала за ним всю жизнь.

***

Спускаясь в подземный город в последний раз, количество пройденных лет постоянно напоминало о себе — фасады зданий, что едва-едва покрывались ветвями живых, не гниющих растений, теперь были полностью покрыты зеленью, как если бы каким-то чудом сюда пробирался свет. Подземный город теперь походил не на катакомбы или погреб, оставленный на года, а почти что копией поверхности, погруженной в бесконечную ночь. Старый дом Аккерманов выглядел брошенным и печальным, в окнах не горели свечи, а входная дверь была приоткрыта, будто и Кушель здесь не было последнее время. Кенни глубоко вздохнул — неужели все началось по новой? В этот раз он не брал с собой портрет сестры — он хранился под стеклом в его комнате, лежа в деревянной, расписной раме, которую Ури заказал для него под размер листа с портретом. В нем казалось, будто Кушель дочь аристократов, а не потерявших свое положение воинов прошлых лет. Кенни был в растерянности. Он не сомневался, что оставленных им денег должно было хватить на достаточное время, даже если бы Кушель не могла зарабатывать сама. Если бы только, конечно, не случилось что-то непредвиденное, что потребовало бы больших трат. Каждый раз свои поиски Кенни начинал с «Рая», но с последнего раза изменилось если не все, то многое. Появилась барная стойка, за которой размещалось бесконечное чисто разнообразного алкоголя. В зале стояли игральные столы, а проститутки сопровождали игроков-полицейских, сидя у них на коленях, словно бы для них уже перестало быть постыдным связываться с подобными женщинами. Общий дух этого места был наполнен сигаретным дымом, шумом бокалов и смехом, будто бы это был самый обычный кабак, но расхаживающие по свободному пространству девушки, заметно укоротившие свои платья, расставляли все по своим местам. — Кушель? — переспросил мужчина на регистрации. — Ты, наверное, про Олимпию… Она приболела и пока никого не принимает. — А я свободна, — к Кенни прижалась незнакомая девушка. — Да отвали ты, — сказал было он, но в глаза бросился сверкнувший под светом свечи блик. В сжимавших его предплечье белых пальцах было кольцо. Серебряное, украшенное тонким узором из ягод винограда. — Где ты это взяла? Кенни схватил ее руку. От резкости девушка испугалась и отпрыгнула назад, но Кенни держал ее ладонь настолько крепко, что одного движения было достаточно, чтобы сломать ей палец. — Я нашла его, я не крала, честно! — тут же закричала она. Половина гостей в зале обернулась, следя за Кенни. Пару полицейских встали из-за своих мест, намериваясь вмешаться. — Как давно «Олимпия» не принимает клиентов? — Кенни обернулся с вопросом к мужчине в регистратуре. Тот настороженно следил за происходящим, будто не мог убедиться, стоит ли ему принимать что-либо, или же с Кенни можно договориться, и он сам уйдет. Но, услышав вопрос, он тут же ответил: — Где-то месяц… Нет, больше месяца. Сейчас, — он полез в записную книгу, которая лежала у него раскрытой на столе, начал листать ее. — Месяца три прошло, да. Я… могу дать адрес, где она живет… если не сбежала опять, конечно… Кенни отпустил девушку — та потеряла равновесие и упала на пол. Полицейские осмелились подойти помочь ей только тогда, когда Кенни покинул зал. Ему уже было все равно на кольцо. Если надо будет, то в следующий раз просто отрежет ей палец, чтобы вернуть его. Адрес, указанный тем человеком в регистратуре, привел к наиболее отдаленным участкам подземного города, находящимися в самых оледенелых уголках, где, однако, воздух был сухой, и оттого холод не был столь же невыносимым, и зимой иней не покрывал камень, грибки не покрывали черным следом поверхность зданий. Дом Кушель стоял одиноко средь сросшихся друг с другом сталактитов и сталагмитов, напоминающие собой пасть волка. В окнах не было ставен, и только куски ткани закрывали черные глазницы проемов. Из дома не исходило никаких звуков или запахов, будто в действительности там никого быть не могло. Не было замков на двери, которые бы препятствовали кому-либо входить. Не было разделений на комнаты — она была одна. И спальня, и кухня — печь стояла холодная, обставленная малочисленной посудой. Кровать у стены была занята лежащим в ней телом. Скелет, обтянутый кожей, обнаженные зубы на черепе. Черные, иссохшие волосы аккуратно лежали на подушке, будто кто-то их пригладил. Кенни не хотелось верить в то, что он видел, но иначе интерпретировать происходящее было невозможно. — Сильно же ты исхудала, Кушель, — пробормотал он. — Она мертва, — ответил ему голос из темноты. За кроватью сидел ребенок. Столь же сухой и исхудалый, но еще живой. Отросшие, излохматившиеся черные волосы рассекали его белое лицо, оставляя видимыми большие серые глаза. «Она мертва». И ее ребенок оставался здесь, прячась в тени, в ожидании собственной гибели. В его глубоко печальных глазах была только бесконечная скорбь и никакого желания бороться за свою жизнь. Для того, в чьей жизни не было никого, кому он был бы нужен, и не могло быть иных чувств. Воля покинула тело — Кенни сполз вниз по стене, потеряв силу, что удерживала его на ногах. Он теперь видел, что переоценил решимость сестры, и совершил ошибку, оставив ее на произвол судьбы. Как считал ее всегда слабой и глупой, так ему и стоило мыслить дальше вопреки ее попыткам доказать обратное — брату или же самой себе. — Тебя зовут Леви, верно? — заговорил Кенни, обращаясь к ребенку. Он равнодушно кивнул. — А вы кто? — спросил Леви через несколько секунд, но это более походило на проявление воспитания, чем на его собственный интерес. — Я Кенни, — ответил он, следя за реакцией ребенка. Но в лице Леви не проскочило ничего, что могло бы сказать, будто ему это имя знакомо. — Я друг Кушель, — решил он представиться так. Если сестра не посчитала нужным рассказать Леви об его родственниках, то так тому и быть, хотя Кенни было невдомек, чего же она хотела этим добиться. Леви остался сам по себе, окруженный тьмой смерти, и то, что Кенни нашел его до того, как судьба смилостивится над ним, было настоящей удачей. — Пошли, — сказал Кенни, вставая с пола. — Тебе нельзя здесь оставаться, иначе тоже погибнешь. Он не знал, что ему с ним делать. Леви был настолько истощен, что едва держался на ногах, когда Кенни протянул ему свою руку. Из одежды на нем было только нечто, похожее на женскую кофту, тянущуюся до пола, а ноги были босыми и каким-то чудом не окоченели, пока он неизвестное количество времени просидел на полу в холоде. Леви не спрашивал, куда они идут и что теперь с ним будет. Он только с удивлением и любопытством шел рядом, держась за руку Кенни, время от времени поднимая голову, будто проверяя, не снится ли ему все это. Надежда и какой-то проблеск жизни в его глазах отчего-то делали больно в груди, и эта боль отличалась от чувства осознания смерти Кушель. Пусть Кенни ее больше никогда не увидит, но, по крайне мере, ее страданиям пришел конец. А вот Леви… ему еще жить. И Кенни не мог обещать ему, что эта жизнь будет хороша. Он не чувствовал никакого контроля над происходящим, отчего беспокойство барабанило в голове. В «Кабане» теперь заведовал другой человек — Джерри стремительно старел и уже не справлялся с целым кабаком. Кенни с удивлением отметил, как Маргарета разносила выпивку по столам — теперь ее одежда наконец стала более закрытой, а вид в целом порядочным. Не меньше его удивило и то, что никто из знакомых Кушель не видели прежде Леви, и они тоже были ему незнакомы, будто он находился в изоляции ото всех. — Он такой милашка… — протянула Маргарета, наблюдая за тем, как Леви еле сдерживаясь поедал свой суп и хлеб. — Как тебя зовут? Вместо ответа Леви отвернулся, усиленно жуя. — Он не говорит с набитым ртом, воспитанный потому что, — пояснил Кенни. — Еще он слишком голодный, не доставай его. — Прости, кушай-кушай, — снова протянула Маргарета, странным образом искажая свой голос. Пусть Леви не выглядел расположенным к разговору с чужаками, скоро он немного привык к Маргарете, и та охотно болтала с ним, даже если не получала ответа, и всячески одаривала вниманием. Кенни вспоминался день, когда он навестил Кушель в больнице, и то, как Шарон обращалась со своими детьми — все они, как одна, будто души не чаяли в этих маленьких беззащитных существах, именуемые детьми. Казалось, что ничего не могло сделать их счастливее, чем возможность заботиться о них, посвятить им свою жизнь. Кенни же ощущал только беспокойство — едва ли Леви может себя защитить, что же будет с его будущем, когда им придется расстаться? А расстаться все равно придется — Кенни не видел в своих планах держаться рядом с ним до конца своих дней. Но и просто оставлять все как есть он тоже не мог. Раз уж Маргарета была в таком восторге от ребенка, Кенни попросил ее уложить Леви спать — заплатил на несколько суток вперед за комнату. Его еще предстояло нормально одеть и постричь, но пусть пока просто наестся и спит. Кенни пока спать не собирался. Ему бы стоило вернуться к Ури и предупредить, что его не будет на работе какое-то время, но он не был уверен, что стоило отлучаться, пока Леви слишком уязвимый. Возиться с детьми Рода было и то проще — на них не было отпечатка горя и одиночества, и глаза не сияли надеждой и благодарностью, будто им жизнь спасли. Это были вполне обычные дети, какими, пожалуй, и должны быть дети — счастливые и беззаботные. Глубокая ночь в кабаке была шумной, но оттого было даже спокойней. Кенни сидел за стойкой, обдумывая, как обучить Леви самообороне в кратчайшие сроки, если ему от силы… сколько же ему лет? Сколько вообще прошло времени? Пять? Шесть лет? Или того больше… Маргарета крадясь спускалась по лестнице со второго этажа, будто в основном зале не стоял пьяный грохот. Найдя Кенни, подошла и сообщила, что Леви все-таки уснул после того, как долго плакал. — Это ребенок Кушель, да? — спросила она. Белки ее глаз были красными, а макияж на веках размылся. — Он очень на нее похож. — Я нашел его рядом с ее телом, — признался Кенни. — Бедный ребенок… — ее глаза наполнились слезами. — Ты же теперь заберешь его с собой наверх? — Я хотел кое о чем тебя попросить, — сменил тему Кенни. — Кушель не рассказывала ему обо мне, так что и ты не вздумай ляпнуть. Иначе убью. Маргарета замерла, но затем отстранилась и скрестила руки, будто обидевшись. — Угрожать не обязательно. Не хочешь — не скажу. Но мне кажется, что он бы очень обрадовался, если бы узнал, что ты его дядя, а не какой-то случайный мужик. — Для его выживания это не играет роли. Маргарета не была согласна, но ее мнение Кенни не волновало. Для него было ожидаемо, что с ее точки зрения текущие эмоции играли более значительную роль, чем то будущее, которое Кенни пытался проконтролировать и обеспечить. Он уже знал и решил, что не останется с Леви. Сказанные пару лет назад слова Кушель пронеслись в голове. «Ты бессердечный, тебе нельзя доверять детей». Тогда ему было плевать, но теперь отчего-то заныло в груди. Последующие дни Кенни пытался научить Леви пользоваться ножом. Пусть он был еще совсем мелким, но при нужных навыках он бы мог использовать свои размеры как преимущество перед более крупными противниками — за счет ловкости и скорости. Кенни показал ему как правильно держать нож. Как метать. Как нападать и резать, но не был уверен, что готов предоставить ему первую жертву, на которой бы он мог как следует опробовать новые знания. Леви, казалось, неплохо справлялся с основами, но по понятным причинам ему не хватало физической силы. Не хватало воли и жажды убийства, которые бы гарантированно позволили победить в любой битве. Возможно, Кенни бы и не думал, что Леви должен уметь подобные вещи, если бы он не был Аккерманом. Он пытался пробудить в нем его силу. Он был уверен, что только благодаря ей он до сих пор жив — в противном случае, он был погиб под дулом ружья, которое на него направил полицейский, когда Кенни пытался вывести сестру из борделя «Рай». Дедушка говорил, что мало кому из Аккерманов за последние сто лет удалось пробудить свою силу. Вот только он не сказал, как это делается или почему это происходит. «Какое бы ранение я ни получил, я буду жить, пока и желание жить существует в моем сердце. В этом мы с тобой похожи. Используй это знание» — вспоминались ему слова Ури, и казалось, что где-то здесь должен быть ответ. Он помнил до последнего мгновения, что испытывал в тот самый день. Похоже, в этом была некоторая сверхъестественная, нечеловеческая природа, подобно той, которая является частью силы Ури. Интересно, если повторить обстоятельства, которые случились с ним, пробудится ли сила Аккермана в Леви… Оставалось только проверить. Спустя недели Леви начинал понемногу приобретать здоровый вид, а спустя месяцы на нем не оставалось внешних следов пережитого, не считая его по-взрослому угрюмый взгляд. Он практически жил в съемной комнате в «Кабане», даже следил за порядком в ней, самостоятельно проводя уборку, поскольку, как выяснилось, никто больше этим не занимался, и лишь для вида вытиралась пыль в других комнатах перед поселением гостей. Маргарета была в восторге от «малыша», как она его называла, и временами приводила подруг полюбоваться им. Леви не выглядел счастливым от такого обилия внимания, но и одиночество заметно разбавилось. Других детей в округе особо было не найти, потому большая часть его новых знакомых были люди возраста Кенни и старше, и те в его отсутствие успели научить Леви играть в карты на деньги. Наблюдая за тем, как он постепенно превращается в относительно обычного ребенка, было и успокаивающе, и в то же время тревожным перед тем, что предстояло сделать. Кенни было достаточно появиться в дверном проеме «Кабана», чтобы Леви тут же оставил стол со своими новыми «друзьями». Не имело значения, для чего он его звал — паренек просто был рад его видеть. Но в этот раз в нем был еще и интерес. Подойдя к Кенни, Леви тут же вытащил из кармана смятый лист. — Что там у тебя? Надеюсь, это не расписка о том, что кто-то вместо денег за проигрыш в карты продал тебе день своей жизни. — А что, так можно? — искренне удивился Леви, осторожно разворачивая листок. — Можно, но смысла в этом нет, — прояснил ему Кенни. — Так что там у тебя? — Вот, — Леви показал ему старую листовку, на которой был изображен частичный портрет Кенни, большая часть лица которого была закрыта шляпой. — Это же ты! Тебя ищет полиция? — Так это было сто лет назад, — усмехнулся Кенни. — Значит, ты уже сто лет не стираешь свой плащ? — Эй, это для устрашения. Это же пятна крови полицаев, а не просто какая-то грязь, — сказал Кенни, но для Леви это прозвучало неубедительно. — Можешь забыть об этом. Где ты вообще это нашел? — Нашел, пока убирался в кладовке, — задумчиво сказал Леви, продолжая рассматривать портрет. — В кладовке? Леви, только не говори мне, что ты бесплатно убираешься в кабаке за других? — Но там же грязно… — Да какая разница? Не вздумай просто так делать что-то для других, иначе тобой потом будут пользоваться. Леви непонимающе уставился, убрав листовку за спину, несколько виновато отстранил взгляд, хоть и явно не до конца понимал, почему то, что он сделал, Кенни считал неправильным. — Пойдем, пора тебя кое-чему новому научить. Леви охотно последовал за ним, радуясь, что тема с уборкой закрыта. Они уходили подальше от людных мест, пока количество зданий не сократилось до редких единиц. Кенни шагал далеко впереди своим обычным ходом, за которым Леви едва поспевал. — А почему тебя искала полиция? — решил он спросить. — Потому что я убил слишком много их людей. — Они были плохими? — Плохими? — переспросил Кенни, будто впервые задумавшись над этим. — Почему ты так решил? Может, я просто псих, которому нравится убивать? Они остановились. Кенни знал, что за его спиной Леви стоял и смотрел вопросительно, даже без опасливости, потому что он слишком доверял ему, как только ребенок и может доверять тому, от кого зависит его жизнь. Он обернулся, но посмотреть Леви в лицо пока не решался. Кенни пытался сохранять хладнокровие, в то же время озадаченный, почему же это стало так тяжело — не поддаваться чувствам, когда прежде у него это не требовало никаких усилий. Может, не требовало, потому что и чувств не было? Или они были слишком слабыми, чтобы оказывать на него такое воздействие… Что же изменилось? — Леви, как ты думаешь, — начал говорить Кенни, опустившись на колено. — Почему твоя мать умерла? Вопрос застал его врасплох, и Леви, сложив руки в нерешительности, тихо предположил: — Потому что она заболела? — Это само собой. Но дело не только в этом. Она была слабой и не могла постоять за себя. И по этой же причине она не смогла защитить и тебя. — Но ты же сильный, — тут же с надеждой сказал Леви. — Ты сможешь меня защитить. Кенни помрачнел. Ему стоило поторопиться, пока остатки решимости и бессердечия не покинут его. Он достал из внутреннего кармана старого плаща револьвер, который все еще носил с собой. Скорее как напоминание, нежели то, чем бы он в самом деле стал пользоваться. Леви внимательно проследил за движением блестящего оружия в его руке. Когда дуло уставилось ему в лоб, оттенок страха коснулся его лица. — Я не всегда был сильным, — продолжил Кенни. — Когда-то я был похожим на тебя, только я все еще пытался полагаться на свои силы, не задумываясь над тем, могу ли вообще победить. Это привело меня к тому, что моя жизнь оказалась под угрозой. Как твоя сейчас. Но я выжил, потому что победил. И ты должен победить и выжить. Доставай нож, который я тебе дал. Леви послушался, не отводя взгляд от револьвера. Страх пронизывал его тело, и он начинал дрожать. Тяжелый нож почти выскальзывал из его рук. — Т-ты же не серьезно? Ты же сейчас шутишь…? — А разве я выгляжу так, будто мне весело? — голос Кенни был холодным и отстраненным, что вводило Леви в не меньший ужас, чем наставленное на него оружие. — Отнесись со всей серьезностью, потому что от этого зависит твоя жизнь. Я сосчитаю до трех… мамочка же научила тебя считать, я надеюсь? Иначе это будет проблематично… Раз. Кенни бы предпочел не смотреть ему в глаза, потому что отчаяние в них отличалось от того, что он мог видеть у своих прежних жертв. Те просто боялись скорой смерти. Леви же переживал и чувство предательства, сопряженное с болью от его осознания. И медленно проступающий гнев, чем больше Кенни упоминал о Кушель и чем более пренебрежительным был его тон. — Два. Счет дошел до трех. Кенни нажал на спусковой крючок, и прозвучал лишь щелчок, когда барабан переключился на следующее вместилище под снаряд, каждый из которых был пустым. Конечно же, он вытащил все пули прежде, чем начинать свой спектакль. Но Леви даже не мог подумать об этом в тот момент. Импульс в теле толкнул его вперед, подобного молнии — он ударил ножом туда, где должно было быть сердце — если бы только Кенни не успел уклониться достаточно, чтобы эта рана не убила его в ту же секунду. Сила, которую Леви при этом приложил, заставила ребро хрустнуть. Он тяжело дышал, взведенный адреналином. Его маленькое сердце колотилось подобно птице в клетке. Понимание произошедшего на него снизошло мгновенно, и он поднял широко открытые глаза. Кенни дышал прерывисто, стараясь унять боль, пронизывающую все тело, пока теплая кровь покидала его, стекая по рубашке. — Молодчина, ты все правильно сделал, — выдавил он из себя слова, рассеянно похлопав Леви по голове. — Ты больше не слабак. — Кенни, у тебя кровь! Леви осмотрел свои руки, на которые брызнуло темно-красными каплями. — Да я в курсе, не ори ты так... Впрочем, Кенни и сам впервые за очень долгое время видел собственную кровь, еще и в таком количестве. Встать на ноги без стреляющего ощущения в мышцах между ребрами было невозможно, а кровь пульсирующими движениями выходила из колотой раны, с каждым учащенным биением сердца все быстрее. — Ты теперь умрешь? Леви больше не поднимал глаз, задумчиво глядя на лезвие ножа. Все те чувства, что пробудили в нем борьбу, будто снова улетучились, оставив печаль и тоску. — Кто? Я? Да меня так просто не убить… я не какой-то там поганый полицай, — с усмешкой сказал Кенни. Он закрыл рану тканью плаща, за многочисленными пятнами крови едва ли можно было отметить этот — медленно проступающий, блестящий на свету, если только не быть особенно внимательным. Он отвел Леви обратно в «Кабана», заказал ему еды и мяса побольше, сам решил отлежаться до вечера, пока мелкому не захочется спать, чтобы уйти ночью незамеченным. Слабость в конечностях сопровождалась холодом, а влага на рубашке только усиливала это противное, липкое чувство. В голове не было мыслей, только хаотичные образы и воспоминания, будто он видел беспокойный сон наяву. Ему не становилось лучше. Рана не прекращала кровоточить. Но, как только скудно попадающий в подземный город свет стал еще беднее, Кенни встал на ноги, не обращая внимания на боль и слабость, стараясь не смотреть в сторону Леви, что вопросительно следовал за ним взглядом. «Ты прекрасно справишься и без меня, не надо так смотреть, будто я тебя лишаю всего» — думал про себя Кенни. Думал, спускаясь по скрипучим ступеням вниз по этажу, пересекая наполненный людьми зал, что грохотали бутылками и кружками. Направляясь к лестнице на поверхность. Нечто тянуло его вперед, вынуждая шагать дальше и дальше. Почему он не может просто умереть прямо здесь?... Взгляд полный одиночества преследовал его до самого верха. Он начал исчезать только тогда, когда перед глазами самого Кенни не начала навязчиво проступать тьма — казалось, прошло много, много часов, прежде чем это наконец случилось. Прежде, чем каким-то чудом его ноги донесли сквозь лес и поле в темноте к дому Рейссов, где огни еще не прекратили гореть. Сколько же он отсутствовал?... Несколько месяцев прошло. Что же… хотя бы не несколько лет, иначе бы можно было и не возвращаться. Кенни даже не мог предположить, которой час, не спит ли Ури. Он вошел в дом, едва управляя руками, чрезмерно шумно хлопнув дверью. Шум бегущих шагов по коридору медленно приближался, эхом раздаваясь в голове, как в каменной пещере. В глубокой темноте загорелось пламя свечи, направляясь к Кенни почти что вплотную — аж глаза прищурил оттого, насколько было ярко. Он разглядел силуэт Ури. Даже успел увидеть его лицо, но не осмелился всмотреться в его взгляд. — Где ты был все это время?! Его голос был словно еще один удар в сердце. И боль, и обида, и подозрение, и гнев, которые он даже не пытался скрыть. Но будь он даже сдержаннее, Кенни все равно стал хорошо понимать его настроение и чувства, как и других людей. Раньше он даже не задумывался об этом, как и говорила Кушель. Теперь же по какой-то причине он видел едва заметную печаль, довольство, искры подавленного гнева. Похоже, поэтому боль была такой сильной. Леви был еще совсем ребенком, но в его глазах Кенни уже успел увидеть и увядающую волю к жизни, и надежду, и отчаяние. И чувство брошенности. Мольбу не оставлять его снова в этом отвратительном месте. — Черт бы тебя побрал, Кенни, я уже думал, что убью тебя, как только увижу… — продолжил говорить Ури. Его едва сдержанный крик превратился в шепот, и даже не глядя ему в глаза Кенни понял, что они наполняются слезами. — Ха-ах… Ха-ха-ха, — он неожиданно для себя рассмеялся, о чем тут же пожалел, когда боль в ребрах напомнила о себе. — Ты ведешь себя как ребенок… Где я был? А почему же тебе было не поискать меня своими фокусами? Или боялся увидеть что-то, что тебе бы не понравилось? По лицу тут же прилетела звонкая пощечина. В ушах зазвенело. — Эй, я же пошутил, — Кенни рассеянно потер место удара, пока губы непроизвольно растягивались в глупой улыбке. — Не думаешь же ты, что я в самом деле могу так с тобой поступить? Он не искал прощения или оправданий, он хотел быть наказан чем-то еще, кроме разъедающего чувства вины. Это ведь вина, не так ли? Боль от чужой боли и понимания, что ты ответственен за это. Как же невыносимо… Жжение в щеке даже было приятным на фоне этого кошмара, но обижать Ури по чем зря тоже не хотелось, пусть от его ревности и капризов Кенни ощущал себя по-настоящему нужным. А когда тот протянул руку снова, но в этот раз, чтобы погладить щеку, а не ударить, сердце окончательно размякло, будто снежок у камина. — Ты какой-то бледный… — отметил Ури, хотя было странно, что он мог заметить это на свете единственной свечи. — И холодный… Его ладонь соскользнула с щеки на шею, коснулась груди и наконец добралась до пятна свежей крови — влажной, теплой. С морозной весенней ночи запах был приглушенным, едва уловимым, каким обычно и был запах от этого старого плаща. Теперь же железо ударило в нос, и сердца коснулась тревога. Больше Ури не стал ничего спрашивать — он под руку отвел Кенни в его комнату, уложил в постель, стянул плащ и рубашку, чтобы посмотреть на рану. За обилием крови было не рассмотреть, какой же она была все-таки маленькой, располагаясь в столь опасном для жизни месте. Кенни прикрыл глаза, погружаясь в умиротворение, вслушиваясь в беспокойные движения Ури, что то разжигал камин, то бежал будить слуг, чтобы те съездили за доктором и приготовили останавливающий кровь отвар. — Прошу, только не умирай… — Ури больше не покидал его постель, лежа рядом и пытаясь согреть своим телом. — Я этого не вынесу… — А что ты можешь сделать? Прикажешь жить? — попытался отшутиться Кенни. — Если бы этого так работало, то я бы этим воспользовался… — сдавленно пробормотал Ури. — Что ты за человек… появляешься из ниоткуда, потом исчезаешь, ничего не сказав, и теперь хочешь снова оставить меня… — Он прижался сильнее, пряча лицо за плечом Кенни, которое уже насквозь пропитался его слезами. — Ты нужен мне… ты мне очень нужен… По какой-то причине, вопреки слабости и полному отсутствию контроля над своим телом, Кенни не тревожился, не испытывал страха или ожидания неминуемой смерти, которая до прихода в дом казалась ему даже желанной. Он как будто на время забыл, что по ту сторону от подземного города было нечто, что все это время держало его вдалеке от родных плесневелых стен, с горкой зарыв стремление к ним вернуться. Это же и тянуло его сквозь тьму и холод, вынуждало продолжать идти вперед и жить. Он был спокоен. Тело Ури распалилось как печь, становилось даже жарко. Кенни понял, что он не умрет. Он не может умереть, по крайне мере, не сейчас. Не раньше, чем Ури покинет этот мир. — Не брошу я тебя. Обещаю. Кенни повернул голову на подушке, кое-как видя Ури через пелену мешающихся прядей черных волос. Его глаза и веки были красными от непрекращающихся слез, и Кенни с трудом верилось, что он в самом деле так горюет из-за кого-то, вроде него. Когда слуга, отправленный за доктором, вернулся, за окном уже светало. Род нетерпеливо стучался в комнату, пытаясь попасть в нее первым, чтобы предупредить любые возможные неловкие ситуации, уже давно приняв, что за вид отношений сложился между его братом и его верным помощником, только вот кому-либо еще об этом знать было не обязательно. Даже доктору. На стук никто не отвечал, и Род позволил себе открыть дверь самому. Камин уже погас за ночь, и в комнате стояла прохлада. В постели Кенни лежал накрытый одеялом, пледом и даже шкурой животного, чего Ури всегда презирал, но, похоже, в этот раз поступился со своими принципами. Сам же Ури лежал над этим многослойным сооружением, свернувшись в клубок. — Просыпайся, доктор приехал, — Род дернул брата за плечо, затем бросил взгляд на Кенни. Он был бледным настолько, что губы и веки посинели, но грудь поднималась и опускалась. Не помер. Значит, и с Ури все будет в порядке.

***

Дети Рода росли. Затем рождались новые. Кенни уже с трудом переносил их присутствие и особенно количество, когда оно достигло пяти, решив, что все же предпочел бы жить отдельно от их основного семейства. У Рейсса старшего остался охотничий домик в лесу, куда Ури давно предлагал ему переехать и, похоже, время наконец пришло. Вдали в тишине и окружении запаха хвойных деревьев было особенно легко забыть обо всем, что находилось за их пределами. Вспоминалось лишь изредка. Портрет Кушель все еще хранился у него, пусть и не висел на видном месте. И вскоре в командовании отряда разведки появились отчеты об особо эффективном солдате, позволившим снизить потери состава, что привлекло внимание всех формирований. Особенно, конечно, королевской полиции. Никакой фамилии не фигурировало в документах, одно лишь имя, но у Кенни не было сомнений, о ком шла речь. Подросший Леви появился на поверхности, облаченный в плащ с «крыльями свободы», как называли их герб простые граждане. Ранее они нередко возмущались факту существования корпуса разведки, но с появлением Леви среди их солдат, казалось, и простой народ проникся к ним с уважением, а к Леви — особенно. Странную он судьбу себе избрал, но Кенни был за него спокоен. — Ты только погляди на их командира, — сказал он Ури. Они с балкона ратуши наблюдали за тем, как недавно назначенный командир разведки и его приближенные солдаты покидали здание после переговоров с чиновниками. — Не успел вступить в должность, как уже с планами по финансированию приходит. — В целом, запросы у него разумные. — отметил Ури. — Захват гиганта и дальнейшие эксперименты над ним, в целом, могли бы предоставить им какие-то важные данные. Хотя бы такие, которые бы сохранили жизнь солдатам в следующей вылазке. Это, на самом деле, довольно старый план, но до сих пор его никто не мог реализовать. — Ну, с этим новым «сильнейшим воином человечества», как его называют, теперь у них есть все шансы, — произнес Кенни, пытаясь прозвучать язвительно.   — Гордишься им? — улыбнулся Ури. — Кем? — с наигранным непониманием спросил Кенни. — Племянником своим, конечно же, — Ури нахмурился. — Не думаешь же, что я не заметил, как вы похожи? И сила его, впрочем, тоже говорит об его происхождении. — Ну… я рад, что он не подох, — сдержанно ответил Кенни. — Да и народ его любит, солдаты уважают. Жить можно. Но не опасно ли это для тебя? Я имею в виду, то как их командир пытается подкопаться к тайне. Ты знаешь, я могу убить его в любой момент. — Пока Эрвин Смит не опасен, — Ури задумчиво наклонил голову. — Хотя его стремления и желания, определенно, в будущем могли бы повлиять на целостность государства. Но это будет в будущем. А сейчас… по правде говоря, даже немного отрадно смотреть на то, как в сердцах людей загорелась надежда. Это времена, когда достаточно веры в великое и светлое будущее, чтобы быть счастливым, даже если в реальности всех нас ждет ад. Я рад, что в эти времена ты оказался рядом со мной. Кенни кивнул. Он тоже был рад, но в глубине души он все еще не мог найти себе покоя. Пусть Леви был жив, здоров и ведом мечтой, произошедшее с ним безусловно оставило на нем несмываемый отпечаток. Портрет сестры тоже будет постоянным напоминанием о совершенных ошибках, мрачной тенью в воспоминаниях. Его разъедало ощущение, будто всем, кто ему дорог, он причинял одни лишь страдания. Даже Ури, который стал для него не только светочем, но и утешением. Но именно потому, что Ури был сильнее любого, кого он знал, Кенни не пытался убежать и избавить его от своего присутствия. Слабый сильному не нужен, а вот наоборот… очень даже.