Пламя поглотит лёд

— Эй, тише-тише, — шепот легким ветерком поцеловал влажный висок Дилюка; ладонь Альбериха ласково коснулась дрожащего плеча, — ты не виноват, слышишь? Ты не виноват. Дилюк, словно утопающий, в надежде спастись попытался схватить Кэйю за руку, но лишь воздух прошел сквозь его пальцы. — Вернись! Не оставляй меня! — Он снова остался в темноте совершенно один, лицом к лицу со своими страхами. — Будь здесь, пожалуйста… У Мондштадта было два героя. У Мондштадта было два сына. У Мондштадта была кровь на руках. — Но я не могу быть здесь, так ведь? — Кэйя присел напротив Дилюка, облокотившись о его колени и наклонив голову набок; горестно улыбнулся. — Я так хочу быть рядом, хочу обнять тебя, успокоить, но… — Так не уходи! Вернись… — Дилюк дрожащими пальцами коснулся прекрасного лица и тут же одернул руку — все снова растворилось в воздухе, утонув в ночной тьме. — Ты ведь знаешь, что меня уже нет… Сердце острыми кинжалами насквозь пронзала нестерпимая боль, заставляя корчиться на полу, задыхаясь в рыданиях. Слезы давно уже не текли, горло пересохло. Хрипы и жалобный скулеж — все, что осталось у Дилюка. До крови вгрызаться в потрескавшуюся кожу рук — ничего больше. — Почему тогда ты здесь? Ты ведь здесь, Кэйя! — Альберих сидел совсем рядом. Протяни лишь руку — и вот он. Только ненастоящий вовсе, будто хрустальный. — Ты хочешь, чтобы я был здесь, — Кэйя нежно коснулся огненной макушки: легко потрепал волосы, — но тебе нужно меня отпустить… По щекам Альбериха текли слезы; в его взгляде отражалась вся боль, которая предназначалась им двоим. Если бы его сердце все еще билось, оно бы непременно сжалось и закололо от одного лишь вида Дилюка — осунувшееся бледное лицо, синяки под глазами темнее бездны, растрепанные волосы, помятая, выбившаяся из-под пояса рубашка. Дилюк выглядел жалко. У Рагнвиндра давно уже не осталось сил плакать. С его губ срывались лишь хриплые стоны, напоминавшие больше вой маленького испуганного щенка. Он потерял счет дням — не выходил он с чердака час, день, неделю? Он знал лишь, что запас вина в комнате подходит к концу, и рано или поздно ему придется выйти хотя бы ради того, чтобы пополнить его. — Ты ведь знаешь, что приходила Джинн? — Кэйя, отстраненно стоя у распахнутого окна, всматривался в росчерки ночного мондштадского неба, которое так ласково всегда встречало их с Дилюком. — Она оставила письмо, где попросила тебя прийти на похороны, а еще обсудить детали протокола… — Я не пойду. Мне некого хоронить. — Дилюк смачно отхлебнул из бутылки и уставился в спину Альбериху. — Хоронят тех, с кем должны проститься. А я здесь. С тобой. Кого мне хоронить? — Дилюк… — Кэйя резко обернулся. На его лице Рагнвиндр увидел величайшую скорбь — чернее ночи на Драконьем хребте, тяжелее скал Ли Юэ, — меня… пора… Аделинда стучалась в дверь слишком долго. Скорее, она надеялась не войти, а услышать хотя бы какие-то признаки жизни своего господина. Она каждый вечер приносила еду к двери и кувшин свежей воды. Звала. Но ответа не получала. И на утро уносила нетронутый поднос с едой. Фруктов, оставленных в комнате в закуску к вину, должно было хватить ненадолго. Да и притронулся ли к ним господин, опасливо рассуждала горничная. Прошло три дня, как Рагнвиндр вернулся на винокурню. Хотя, скорее всего он так и не вернулся. Все, что увидела Аделинда в ту ночь — бледного, будто приведение Дилюка, безмолвного и в одночасье постаревшего не на один десяток лет. Вся его одежда была перепачкана кровью — не его; на нем не было ни царапины, но вид его был подобен мертвецу — пустой взгляд, ровное лицо без единой эмоции, кожа — белый фарфор. — Хотя бы скажи ей, что ты жив, — Кэйя раздосадованно покачал головой, посмотрев в сторону двери, — она ведь волнуется за тебя. — Она хочет, чтобы я оставил тебя здесь и вышел. Разве ты этого хочешь? — Дилюк потянулся пальцами, чтобы поправить выбившуюся прядь синих волос Кэйи, но опомнился — исчезнет снова. — Я ведь — воплощение твоих мыслей, твое видение. Как я могу чего-то хотеть?.. — Господин Дилюк, Магистр Джинн снова приходила сегодня. Попросила передать, что похороны будут завтра на рассвете. Ей очень нужно с вами поговорить. Господин Дилюк, вы должны с ней увидеться, она ведь ваш близкий друг, она может… — Аделинда на мгновение запнулась, подбирая слова, — она хоть от части может вас понять. — Передайте Магистру, что я не появлюсь в городе. — Дилюк смотрел на Альбериха, тот лишь разочарованно вздохнул и прикрыл глаза. — Она нашла письмо. И хотела бы лично вам его передать. — Спасибо. Дилюк не мог спать. Каждый раз, когда он лишь на мгновение проваливался в сон, перед его глазами, словно вживую, стояла картина роковой ночи: впереди маг бездны, готовый вот-вот ударить ледяным кристаллом. А дальше все, словно в бреду. Смертоносное пламя Волчьей погибели; один уверенный шаг, выпад; и по мечу алым ручьем стекает кровь Кэйи. Оступился. Всего лишь неверное движение. Роковая ошибка, по которой Дилюк убил того, ради кого готов был отдать собственную жизнь, не раздумывая ни секунды. — Ты ведь сам видел мою смерть, — Кэйя снова сидел совсем близко, положив Дилюку голову на плечо и переплетя его пальцы со своими, — так почему ты убеждаешь себя в том, что это ложь? — Потому что ты не мог умереть. Ты ведь не мог меня оставить. — Дилюк не двигался. Он знал: любое неправильное движение, и он вновь потеряет Альбериха. — Но… Волчья погибель. Ты ведь видел своими глазами. Насквозь… За собором Мондштадта собралось много людей. Каждый из них пришел проститься с прославленным капитаном кавалерии Ордо Фавониус. Кому-то он был прекрасным начальником, кому-то — соратником, кому-то — верным товарищем; для кого-то он был героем, для кого-то — объектом обожания, лишь для немногих — близким другом, и только для одного — душой, сердцем, единственной и самой дорогой любовью. Дилюк пришел лишь под конец. Стоя позади всех как можно дальше от гроба, он смотрел куда-то за ограду. То ли на величавый утёс, то ли на лазурное безоблачное небо, то ли на свободных птиц, так беззаботно летавших над озером. Дилюк пришел сюда не прощаться. Он пришел посочувствовать тем, кто решил отпустить, кто поверил в глупость — капитан кавалерии Кэйя Альберих умер. Слабоумные. — Дилюк… — Джин тревожно выдохнула и поджала губы, едва сдержав подкативший к горлу ком. — Ты… Мне… Я не знаю, что сказать… — Письмо. — Дилюк не кинул на нее ни единого взгляда. Он все смотрел куда-то вдаль сквозь проходящих людей, сквозь горы. — Ах, да, — Джинн на несколько секунд замолчала, сделав глубокий вдох: снова задрожал голос, — кроме письма я нашла кое-что еще у Кэйи, что в документах быть, думаю, не должно. Я отправила посыльного на винокурню. — Спасибо. Теперь отдай, пожалуйста, письмо, и я уйду. — Да-да. — Джинн дрожащими пальцами достала из-за пояса аккуратный конверт и протянула его Рагнвиндру. — Ты ведь не был на похоронах. Не хочешь попрощаться с ним наедине? — Спасибо, но мне не с кем прощаться, Джинн, я никого не отпускаю. — Дилюк, забрав письмо, резко развернулся и поспешил уйти. — Дилюк… — Джинн не ждала, что он отзовется. — Ради него. Не оставляй нас… На мгновение Рагнвиндр замер. Эти слова. Их же он повторял Альбериху из раза в раз, об этом умолял его каждый раз, когда тот исчезал в лунном свете. Оставить… разве может он оставить то, чем так дорожил Кэйя, что они защищали плечом к плечу? — Господин Дилюк, — Аделинда учтиво наклонила голову, встретив Рагнвиндра на пороге винокурни, — посылка у вас в кабинете. Чердак сейчас убирают горничные, прошу прощения, но вам придется пока туда не ходить. — Я буду в кабинете. Меня не беспокоить. — Дилюк, словно не замечая ее, прошел мимо. — Как вам будет угодно. — Ваза? — Кэйя неспешно обошел новый для кабинета предмет. — Мне кажется, или я стал каким-то скучным? Повторяюсь. М-да… — На этот раз она значительно меньше, Кэйя. — Впервые за долго время на лице Дилюка проскользнуло что-то, отдаленно напомнившее улыбку. — Но да. Ты, определенно, повторяешься. — Ты тянешь время, да? — Кэйя обошел Дилюка со спины и ласково обвил его плечи руками. — Открывай письмо. Мне самому интересно, что там такого, что я не мог бы сказать. —Как ты можешь не знать, что там? — Я ведь — плод твоего воображения. Я знаю все, что знаешь ты, но не более. Дилюк тяжело вздохнул. Он до конца сам не понимал, действительно ли ощущает на своих плечах прикосновения Альбериха, действительно ли слышит его бархатный голос рядом со своим ухом. Но страх открыть письмо и не чувствовать даже этого фантома… От одной лишь этой мысли сердце Дилюка болезненно сжималось, а глаза застилали горячие слезы. — А помнишь, что я сказал тебе перед самым походом? — Альберих будто кот потерся о щеку Дилюка, крепче прижавшись к нему. — Ты хотел открыть бутылку одуванчикового вина, которую мы оставили с Праздника вина. — Дилюк посмотрел на бутылку, поставленную в шкафу напротив. — Но мы собирались открыть ее в какой-нибудь важный день, для какого-то события… — «Скорее бы уже закончить с этим заданием. Вот вернемся домой, возле камина откроем бутылочку одуванчикового вина…» Сургучная печать легко разломилось, сухо щелкнув под пальцами Рагнвиндра. Одновременно со щелчком где-то под ребрами глухо отозвалось сердце, после удара оставив неприятный холодок. В конверте лежал один аккуратно сложенный вчетверо желтоватый листок бумаги. Дилюк развернул его медленно, с трудом заставляя руки не дрожать. Кэйя, обнимавший его, широко улыбнулся и начал нараспев:       «Милый Дилюк. Архонты, как же странно это звучит, наверное. Ладно, господин Дилюк. Теперь, когда ты читаешь это письмо, я впервые сгораю со стыда. Удивительно, да? Но несмотря на мой, как ты говоришь, длинный язык, сказать я этого никак не смогу. Боюсь, от твоего вида мне страшно захочется рассмеяться или выпить. А скорее, и то, и то. Поэтому читай внимательно и постарайся не делать вид, будто ты рассчитываешь годовой доход винокурни в неизвестной всему Тейвату валюте… Что ж, не думаю, что нужно говорить тебе, что никого у меня ближе и роднее тебя нет. Хоть ты и говоришь, что рано или поздно мне придется решать, на чью сторону встать, я давно уже решил, о чем не устану говорить тебе. Чего бы мне ни стоило, я всегда останусь рядом с тобой. Будешь ли ты прав, будешь ли ты виновен, станешь ли ты всем врагом — я стану их врагом вместе с тобой. И я знаю, что ты бы сделал то же самое ради меня. Ты никогда об этом не говоришь, но сомневаться мне не приходится…» По щекам Дилюка ручьями полились слезы, падая на письмо. Руки задрожали, опустившись на колени. Знал ли ты, когда писал это письмо, думал Дилюк, что падешь от моей руки… Наспех вытерев лицо рукавом, Рагнвиндр вновь поднял письмо, и Кэйя продолжил его читать, но чуть тише прежнего, словно прозрачнее…       «Конечно, порой, терпеть твое ворчание и старческие причитания иногда требует от меня немалых усилий, а твое наигранное равнодушие… впрочем, не об этом. Помнишь, ты грозился выкинуть вазу, что я подарил тебе? Старательно мне врал, что уже избавился от нее. Я решил, вторая в пару ей, если не усугубит положение и не участит твои угрозы, то точно станет чудесным дополнением первой. Только на этот раз не спеши от нее избавляться… И все же, к сути. Дилюк. Пускай это и не обязательно, это лишь формальность, но позволь предложить мне тебе одну вещь. Ну, потом, конечно, я предложу тебе далеко не одну, ха-ха, но это позже. С самого юношества мы были бок о бок, всегда вдвоем. Против всего мира. Я не успел заметить, когда стал считать тебя частью себя. Твою душу — своей, свое сердце — твоим. Когда я перестал засыпать без твоего забавного сопения и горячих рук на моей… кхм… на моих плечах. В общем, я разучился дышать без тебя. Ну, образно, конечно же…» — Почему же ты говоришь это только сейчас… — Дилюк резко запрокинул голову кверху, больно сглатывая слезы. — Почему сейчас?! — Я знаю, что больше всего на свете ты сейчас хочешь ответить мне тем же. — Кэйя говорил очень тихо, будто стоя за глухой стеной. Но его дыхание продолжало ласково щекотать ухо Рагнвиндра. — Но ты можешь не волноваться. Когда я писал это, я точно знал, что, даже не говоря, ты чувствуешь то же, что и я. — Любовь… — Любовь.       «Я хочу сказать, что давно уже не могу представить своей обычной жизни без тебя. Хотя, почему обычной? Разве нашу с тобой жизнь можно назвать обычной? Я — шпион уничтоженной страны, ты — алкогольный магнат, да еще и тиран по совместительству. Какие же мы с тобой обычные. Самые что ни на есть сказочные! Дураки. Но сказочные. Дилюк-Дилюк, знал бы ты, как сейчас мне страшно это писать и знать, что ты это прочитаешь. Но тебе ли не знать, что я бесстрашен! Куда смелее тебя…» И снова перед глазами Дилюка кровь. Горячая алая кровь на его руках, на одежде. На коленях тяжелым грузом тело капитана Альбериха — бездыханное, недвижимое, замершее навсегда. Широко распахнутый глаз, казалось, глядел одновременно в самую душу Рагнвиндра и с тем же — совершенно никуда. Один лишь неверный шаг, одно слишком быстрое движение… Они даже не успели поговорить. Лишь перекинулись парой хитрых взглядов и ринулись в бой. Такой стремительный и такой жестокий…       «Ладно. Даже для себя сегодня я, на удивление, слишком красноречив. В штабе скоро подумают, что я пишу мемуары. Все, что я так старался тебе сказать в этом письме… Дилюк. Нет того человека, кто смог бы овладеть моим сердцем так, как ты. Архонты, я словно Донна. Признаюсь тебе в своих чувствах, которые не секрет для всего Мондштадта. Да что Мондштадта, — Тейвата. Плевать…» Теперь голос Кэйи звучал совсем тихо, совсем далеко. Он будто вот-вот мог исчезнуть, но продолжал говорить. Взволнованно, радостно, изредка срываясь на истерический смешок. Только дыхания Альбериха Дилюк теперь почти не чувствовал. Лишь легкий холодок, будто от взмаха крыла бабочки.       «Дилюк Рагнвиндр. Я, Кэйя Альберих, официально заявляю тебе. Я люблю тебя. И буду любить, пока звезды светят над Тейватом, пока Ветер ведет нас с тобой вперед, пока воды омывают эти земли, пока бьются наши сердца. И даже когда они перестанут биться. Я всегда буду любить тебя. Поэтому скажи, готов ли ты провести всю свою жизнь со мной? И в горе, и в радости, в болезни и в здравии, в опьянении и трезвости. Станешь ли ты моим сердцем с сегодняшнего дня и навсегда?» Рев. Животный рев, утопающий в хриплых рыданиях. Дилюк впился в письмо пальцами, крепко прижав его к сердцу; покачивался на стуле, будто обезумевший. Дилюк кричал. Кричал куда-то вверх, сам не зная, кому. Без слов. Тот самый крик от нестерпимой мучительной боли, которая пронзала все его тело, душу. Когда Рагнвиндр обернулся, позади него оказался лишь книжный шкаф. Никого не было рядом. Никто больше не обнимал его и не шептал на ухо. Он оказался совершенно один. Только он и этот крохотный листок бумаги, который теперь для него — вся его жизнь. А была ли теперь у него жизнь? Нужна ли она была ему одному? Когда больше не было рядом того, с кем он так желал ее делить. И в горе, и в радости. И в болезни, и в здравии… Небольшая расписная ваза на столе едва качнулась. Не успев опомниться, Дилюк было хотел ее поймать, но та со звоном ударилась об пол и разлетелась на мелкие фарфоровые осколки. Сейчас она была похожа на Дилюка — разбитая, негодная больше ни на что, пустая. Пустая? Опустившись на колени, Рагнвиндр осторожно раздвинул пальцами осколки. На одном кольце был выгравирован павлин. А на втором — поменьше — изящно была выведена ширококрылая огненная птица. Внутри оба кольца украшала каллиграфическая надпись: «Пламя поглотит лед».