Потерянные боги

Тишина сильнее бури,

ибо она была вначале и будет в конце,

и сама буря родилась из тишины.

Эрих Мария Ремарк

Если бы Гиацинт знал, что такое быть учеником Аполлона, то предпочел быть сброшенным с горы еще ребенком. Дни тянулись медленно и однообразно. Как только луна сменялась солнцем, бог становился требовательным наставником: стрельба из лука, тренировки на выносливость, попытки понять и принять божественную сущность. В конце этих безумных дней Гиацинт просто валился с ног. Зато не было гадких, проникающих в самые глубинки мыслей. Сознание оказывалось настолько истощенным, что Гиацинту хватало сил только на то, чтобы дойти до ложи. В этом, несомненно, была своя радость. Оставаться наедине с собой совсем не хотелось. Он думал, что тогда яд успеет расползтись по кровяным сосудам и проникнуть в самые потаенные места. Гиацинт словно находился в лабиринте собственных страхов, где выхода не предполагалось. Все тайны, что были скрыты за толстыми ширмами, сейчас открылись. И он не понимал, как должен реагировать. Именно поэтому тренировки до потери сознания стали дне него настоящим спасением: он стоял на огромной горе и смотрел вниз, где тысячи змей стремятся добраться до него. Они, безусловно, смогут сделать это. Позже. Не сейчас. И это эфемерное укрытие приносило ему такое же поддельное ощущение спокойствия. —Вставай, царевич. — требовательно произнес Аполлон. Гиацинт поднял голову и увидел силуэт возвышающегося над ним бога. Выдавив подобие улыбки, он встал с теплой земли. Весь вид Аполлона источал невозмутимость и строгость. Гиацинт понимал, что их попытки сближения откатились к исходной точке после того ночного разговора. Шатен чувствовал, что виноват, но никак не решался заговорить с богом. Точнее, Аполлон всячески игнорировал и не стремился к этому разговору. За всю их тренировку он мог сказать пару фраз, а потом исчезнуть: «Доберешься сам», «Если можешь языком трепать — значит и десять кругов пробежать сможешь», «Уйди уже с моих глаз», «С такими навыками победы тебе не светит, царевич» Гиацинт прекрасно осознавал свою причастность к такому поведению бога, но терпеть его равнодушие становилось все тяжелее. —Твоя задача на сегодня… — протянул Аполлон, задумавшись. — Созерцать. —Созер…что? — темные брови приподнялись в немом вопросе. Не выдержав, Гиацинт с оттенком раздражения продолжил, — Издеваетесь? Осталось два дня до испытания, а вы продолжаете говорить загадками! Почему мы никак не развиваем мою… — он замялся, видя отчужденность на чужом лице. — Помните я ведь остановил стрелу тогда! Давайте вы опять нападете на меня или… создадите мне смертельную опасность, а может… —Довольно! Казалось мощный голос бога был слышен всем Дельфам. Аполлон устало потер переносицу. Все с этим царевичем выходило сложным: разговоры, тренировки, даже молчание. Сплошное кудрявое противоречие. Аполлон взглянул на него. Гиацинт растерянно глядел себе под ноги и не решался поднять взгляд. Что-то в этом виде смягчило бога. —Ладно, царевич, скажу попроще специально для тебя. — с насмешкой начал бог. Гиацинт недовольно посмотрел на него, — Без понимания себя ты не сможешь отследить исток этой силы. Ты думаешь, что в любой опасной ситуации в тебе вдруг проснется могущественное подобие бога? — спросил Аполлон и уловил в темных глазах непонимание. Они словно говорили: «А что разве не так?». Бог обреченно вздохнул. — Как ты такой наивный еще жив? Чтобы пробудить в себе силу ты должен уметь отслеживать любые изменения вокруг. Скажи мне, ты слышишь, откуда идет дуновение ветра? Видишь шелест листьев? Чувствуешь, как дышит все вокруг? И главное: можешь сказать мне, что ты из себя представляешь? Такое обилие вопросов кажется заставило Гиацинта переосмыслить все свое существование. Он отрешенно смотрел на Аполлона. —Как и предполагалось. Ты слишком юн для такого. Что это? Разочарование? Гиацинт сжал руки в кулаки. Аполлон явно не верит в то, что из этих тренировок выйдет что-то стоящее. Хотелось кричать от ощущения слабости в себе. Почему все смотрят на него так? С этим безжалостным высокомерием. Гиацинт сорвался с места в сторону густого леса.

༒

Артемиде всегда нравилось изучать что-то новое. И сейчас, разговаривая с человеком, она ощущала, что это новое приносит ей истинное наслаждение. Фамирид был воплощением того, к чему всегда стремилась богиня. Его душевная легкость и открытость настолько привлекли ее, что она не могла сопротивляться зарождающимся узам дружбы. Они сидели на ступенях около храма и позволяли себе наслаждаться теплым солнцем. —Артемида, вы только послушаете, как красиво писала Сапфо! — восхищенно говорил ей поэт. — Словно ветер, с горы на дубы налетающий, Эрос души потряс нам… Богиня с улыбкой наблюдала за этим порывом настоящего творца. Он так старательно стремится познать это человеческое чувство, которое называют любовью. Артемида ощущала, как борется бунтующая душа с желанием прикоснуться к запретному плоду. —Я как-то виделась с Сапфо. — задумчиво произнесла богиня. — Мы разговорились и она призналась, что без ощущения любви в себе не смогла бы и строчки написать. Фамирид с грустью окинул взглядом Артемиду. Он чувствовал, что внутри у него давно цветет любовь. Но как он может выразить ее на пергаменте, если для всех она порочна? Запретна. —Ты, верно, очень влюблен в Гиацинта. —Конечно, мы ведь друзья с детства и он столько для меня сделал… —Эта не та любовь, которую тебе хочется? — проницательно заметила богиня. Вопрос Артемиды звучал как нечто само разумеющееся. Словно в этом не было ничего такого, что так волновало Фамирида. Щеки поэта заалели, и он стремительно перевел взгляд обратно к стихам. Произнести вслух искреннее сердечное признание казалось чем-то неправильным, совсем непонятным. Заученные слова «я им очень дорожу» и «он для меня лучший друг» до ужаса надоели измученному чувством поэту. —Вы правы, я влюблен в него, как влюбляются мужчина и женщина. — на одном дыхании проговорил Фамирид. От этого признания самому себе на душе стало легче. — Это, должно быть, странно? От вопроса поэта Артемида тихо рассмеялась. Это дитя казалось таким потерянным, что поневоле хотелось укрыть его от злых людей, внушивших ему такие ужасные порядки. —Милый, я богиня, — непринужденно начала Артемида, подложив руку под голову. — Для меня не существует ничего странного. Ваши человеческие мерки правильного и неправильного мне совсем неинтересны. — она беззаботно улыбнулась и другой рукой погладила белоснежную щеку поэта. — Я рада, что у тебя есть человек, который заставляет сердце биться чаще. У вас же так это называется? Фамирид с благодарностью смотрел на Артемиду. Такие слова приободрили его. Он должен признаться! Как только увидит Гиацинта точно признает... —Какой же невыносимый юнец! Аполлон, явно раздраженный, появился прямо напротив Артемиды и Фамирида. Но поэту было абсолютно все равно на настроение бога. Его волновало отсутствие возлюбленного. —Где…Гиацинт? — растерянно спросил Фамирид. Бог даже не удостоился обратить внимание на поэта. Все его мысли были заняты выходкой одного царевича: он ведь просто взял и сбежал! И лучше Гиацинту никогда не находиться, потому что терпение Аполлона действительно лопнуло. —Сестра, идешь со мной. Артемида встала и направила взгляд, полный сожаления, на Фамирида. Этот мальчик действительно заслуживает быть счастливым. И богиня решила, что должна помочь ему в этом. —Мы обязательно найдем его, дорогой. — искренне пообещала Артемида, поглаживая поэта по златым волосам. — Нельзя же терять свою музу!

༒

Очередная бессмысленная выходка. Попытка закрыться: не от Аполлона, родителей и народа. От себя. Гиацинт знает, как глупо выглядит: один среди тысячи колыхающихся деревьев. Это успокаивает. Здесь не надо нести обязательства, думать о последствиях совершенных решений. Все ждут от него подвига и обдуманных действий. Он заявил о себе и пропал: слег на дно, остался осколком чужих надежд. —Глупо. — глухо прошептал Гиацинт, глядя на проблеск света, проглядывающий через густоту оливкового дерева. Страх — древнее зло, преследующее человеческий род. Он сопровождает людей с младенчества: не дает детской любознательности одержать вверх. Во многом это гадкое чувство спасает от безрассудства. Но иногда оно разрастается, сковывает и парализует. Хватает за шею и не дает дышать полной грудью. Страх — вечный спутник короткий жизни человека. Из-за него разбиваются мечты, рушится полноценность жизни во всех проявлениях. Фобос подпитывается им. Живет благодаря ему. Но сейчас Гиацинт чувствовал, что страх не достанет его, не проникнет глубоко в душу и не растерзает юное сердце. Что-то совсем другое, новое начало пробуждаться в нем. Он лежал на душистой ворсистой траве. Все вокруг цвело и пахло жизнью. Дельфы словно не шли в потоке времени. Сюда не просачиваются: заморозки, войны, людские переживания ни о чем и обо всем. Гиацинт ощущал каждую травинку под собой. Странное, но приятное ощущение захлестнуло его. Растительность пронзила все тело и одновременно стремилась залечить иссохшие раны. Он прикрыл глаза, чтобы углубить его: поддаться неизведанному чувству неподвластности момента. Забыться. Ощущения усилились в тысячу раз. Кажется Гиацинт издал удивленный вздох. Об этом говорил Аполлон? Прочувствовать жизнь? Слиться и стать единым целым с целым миром? Это правда незабываемо. Гиацинт видел перед собой естественное течение природы. Ее превосходство и независимость от людей. В ушах разносилась полифония звуков: могучий рев моря, пульсация земли, размеренное дыхание облаков — все слилось в единую картину эстетического созерцания. Чувства обострились до предела. Гиацинт видел, как ястреб взмахивает крыльями в поиске добычи. Он чувствовал голод птицы. И он знал, что сейчас его с интересом рассматривают. —Это вы, Артемида? Гиацинт раскрыл глаза и увидел лицо прекрасной богини. Белокурые кудри спадали на обнаженные очерченные ключицы. «Они ведь так похожи, а я даже не замечал» — подумал Гиацинт. Он приподнялся на локтях, чтобы принять сидячее положение. —Я рада, что ты жив и здоров, Гиацинт. — с неподдельной добротой сказала богиня. — Кажется ты смог кое-что понять в себе. Зря брат и милый мальчик так волновались. —Аполлон волновался? — с недоверием спросил Гиацинт. —Он страшно зол. Несвойственны ему такие порывы. — ответила Артемида и уселась рядом с шатеном. Так просто и по-человечески. — А это значит, что он ужасно волновался за тебя. — с улыбкой заключила она. —Простите, что вам пришлось… — он неловко почесал затылок из-за изучающих изумрудных глаз. — Искать меня. Я веду себя слишком заносчиво. Светлые брови богини устремились вверх. Какое-то время между ними воцарилось молчание. Артемида видела, какое сияние исходило от этого юного тела, когда она нашла Гиацинта. Богиня поняла, что ей нельзя допустить того, чтобы этот внутренний свет погас. —Знаешь, когда брат был мальчишкой, он тоже часто сбегал от Пана. —Что? —Он вечно бесился, когда выходило не так, как хотелось. — воодушевленно продолжила Артемида, не обратив внимание на округлившиеся глаза царевича. — Пан всегда говорил, что силу необходимо контролировать. Братец грубил ему, называл себя самым сильным и пускался прочь, куда глаза глядят. — богиня начала смеяться. Кажется эти воспоминания пробудили в ней забытое тепло. Гиацинт представил себе юного Аполлона, который вел себя так капризно и эмоционально и, поддавшись влиянию Артемиды, тоже начал посмеиваться. Неужели и бог солнца мог совершать такие глупости, свойственные человеку? —Спасибо вам, Артемида. Богиня посмотрела на него с нежностью, словно видела перед собой кого-то другого. Она протянула руку и прошлась длинными ногтями по юношеской щеке. —Брат желает тебе только хорошего, Гиацинт. — ответила Артемида. — Я знаю, что он может казаться равнодушным. Таким его сделал мир. — едва уловимая грусть проскочила в умиротворяющем голосе. — Но он всегда наблюдал за тобой и пытался оберегать. Не только из-за Дафны, милый. Не только. Такое откровение заставило сердце застучать чаще. Всегда оберегал? Не из-за Дафны? Что происходило после смерти сестры? Горькое осознание прошибло Гиацинта. Он тоже потерял ее. И не только Дафну. Сколько Аполлону пришлось видеть смертей тех, кто стал дорог? Невозможность понять боль могучего существа отдавало жгучим отчаянием. «Сколько раз я грубил ему, напоминал, пытался задеть?» — думал Гиацинт. Внезапно небо засверкало. Ветер усилился, деревья начало клонить. —Кто-то разгневал его… — с надрывом произнесла богиня. Артемида преобразилась. Казалось, что она превратилась в статую: многовековую, нетронутую. Она задумчиво глядела на небо. —Пошли, милый, тебя ждет твой друг. —Постойте! Аполлон, где он? — Гиацинт вскочил с травы вслед за обеспокоенной богиней. —Он… придет в храм позже. Должен прийти.

༒

Жизнь всегда стремится преподнести человеку урок. Урок, который обязательно разобьет, выпотрошит изнутри и растопчет в грязь все амбиции и желания. Кого-то он закалит, заставит двигаться дальше и жить так, как не получалось никогда. Другого такой урок сделает живым мертвецом: без цели и стремлений. Такой человек обречен бродить в мире без смысла: он будет отсчитывать дни до естественного окончания страдания. Страдальцу неподвластно понимание своей судьбы. Он будет просыпаться с гадкой плешью в сердце и искать причины. Но этих причин никогда не существовало. Был один урок, разрушивший привычное течение жизни. Такие уроки вполне свойственны человеку. Кто из них не испытывал душевные терзания? Кто не кроил из старого что-то новое и необходимое? Но должен ли такое испытывать бог? Стоя перед разгневанным отцом, Аполлон чувствовал, что его урок никогда не будет пройден… —Как ты смеешь проворачивать все у меня за спиной?! Кажется этот вопрос прозвучал уже не раз. Аполлон не мог слышать крики отца. Его естество тянулась туда, где не было мнимого величия. на Землю. Для Аполлона Олимп давно перестал быть местом спокойствия и сближения «мудрых» добродетелей. Был ли он когда-то таким? Уже неважно. Бог испытывал непривычное для него ощущение: оно собиралось в районе груди и стремилось разрастись. Тело не поддавалось контролю: хотело сбежать. Сквозь эфемерно-белоснежные стены дворца проглядывали ночные тени. «Артемида нашла его?» — с опаской думал Аполлон. — «Мне нужно быть там» Из странных размышлений его вывел густой порыв ветра, хлынувший прямо в лицо. —Смеешь не слушать? Зевс действительно был зол. По всему до бессмысленного пустому пространству с потолками, устремленными в безграничное небо, разносился звук грома. Аполлон, собрав все возможные силы, посмотрел на источник этого хаоса. —Что я должен сказать, отец? На его лице не проявилась ни одна эмоция. Через пробы и ошибки он понял, что пытаться достучаться до могущественного и непобедимого Зевса — бесполезно. —Я запрещаю тебе вмешиваться в дела людей. — с абсолютной твердостью выдал главный бог. — Их дворцовые игры тебя не касаются. Займись тем, что предначертано тебе. Сколько раз мне повторять, что от людей нет никакой пользы?! —Зефир тоже вмешался. Также на поклоне тут стоял? — не сдержавшись, ядовито-иронично спросил Аполлон. Не все ошибки он способен понять. На удивление Аполлона, с конца зала послышался смех: тихий, выражающий негласное превосходство собеседника. С каждой секундой он становился громче, невыносимее. Аполлон стоял неподвижно, и когда прямо перед ним возвысилась высокая фигура, казалось, что он не был встревожен. Божественная оболочка Зевса. В ней не было ничего человеческого. Огромная тень отражала ужасы и пороки всего мира: кровопролитие, насилие, сомнения, страхи — вся она состояла из этого. Аполлон знал, что перед ним не отец, а прошедшая через все безликая масса. Такое воплощение божества является перед смертью человека, чтобы заключить в подземное царство мертвых. И только тогда человек осознает, кому все время поклонялся. Люди думают, что за все противоречия, что царят в душах, тут их встретят те, кто никогда не испытывал этой грязи. Тот, кто является подобием этой ужасной тени, навсегда оказывается в заточении своего создателя. Именно поэтому Аполлон не появляется на Олимпе. Он знал, что такое сидит и в нем. Не желал ее пробуждение. —Глупый, глупый, маленький бог. Эта тень говорила голосами всех мучеников. Привычная человеческая речь смешивалась с надрывами, плачем и утробными звуками. Аполлон сжал руки в кулаки. Несмотря на то, что он ожидал такого от Зевса, как всегда оказался не готов. Нельзя быть готовым к тому, чтобы наблюдать за страданиями тех, кого он так пытался оберегать. —Такой сильный, но какой же глупый! Так боится за беспомощных! Аполлон начал отчетливее слышать детские плачи. Он прикрыл лицо руками. Нет. К такому нельзя подготовиться. —Прочь! Прекрати это! Оторвав руки от лица, Аполлон замер и не смог сдержать протяжного вздоха. Перед ним стояла мать. Прекрасная титанида Латона. Мысленно бог осознавал, что все иллюзия. Обман отца. На этот раз Зевс придумал самую изощренную пытку для сына… —Аполлон, я ждала нашей встречи. И голос был ее. Нежный и обволакивающий, как пение утренних птиц. Феб снова оказался в плену разума: на острове Делос под шум прибоя ласковые материнские руки проходили по его золотистым волосам. Латона оказалась около него. Аполлон не мог пошевелиться. Женщина прикоснулась безупречной ладонью к гладкой мужской щеке. —Как жаль, что мой сын оказался таким слабым! Аполлон закрывает глаза, чтобы сбросить с себя забвение. Открыв их, он видит то, что еще долго останется в памяти. Изуродованное тело матери: ее нутро было распорото, один глаз вытек, пухлые ноги, все в ссадинах и шрамах. Феб тяжело дышал, но все так же не мог сдвинуться с места. Чувство отвращения захватило его. Если бы он мог, то выблевал содержимое желудка, закричал и забился в истерике. Но он не человек, а одно из воплощений этого ужаса. Изящная рука, лежащая на щеке Аполлона, превратилась в месиво, состоящее из волдырей и костей. —Мой сын глупец! — страшным ревом закричала то, что было образом его матери. — Выбрал любить людишек! Глупец! Глупец! Они склонны любить подобных себе! Голова пульсировала. Аполлон закрыл глаза. —Они никогда не выберут тебя! Все вокруг двоилось. Двоилось. Двоилось. Давно потаенные воспоминания нахлынули на Аполлона:

Любить

Они склонны любить подобных себе

Аполлон, даруй мне смерть, мне невыносимо жить без него

Ты же мой друг, прошу, сделай это ради меня!

Никогда… я не смогу быть твоей

Я боюсь твоей силы

мне остается только подчиняться

виноват … Ничтожество

Аполлон!

Я буду рядом

Ты…

не приближайся

Убьешь?

Ненавижу

Любить тебя?

Не хочу…

Я боюсь

Убей меня

верни ее!

Слабый

Подобных

Не выберут

—Перестань! Перестань! Перестань! Перестань! Перестань! Перестань! Мощный сияющий поток сотряс дворец. В этот миг пространство вокруг наполнилось треском и грохотом. Звериный рев Аполлона разнесся по всему Олимпу. Сила, что вышла из него, стерла то нечто, что притворялось его матерью. Открыв глаза, бог ужаснулся. Половина его тела исчезла. На замену ему начала зарождаться тень, состоящая из мрака и боли. Понимание всего произошедшего охватило Аполлона. Именно этого добивался Зевс. Сделать его подобием, состоящим из ненависти, из страха. Нет! Он не даст сломить в нем остаток света. Его божественное воплощение должно гармоничным и безопасным источником того, чего так не хватает в мире. В попытках извлечь из себя гнойную тьму Аполлон обратился к согревающему и успокаивающему. Он вспомнил о добродетельной сестре, о их неразрывной связи, о игре на лире хитрого Гермеса, ставшим его любимчиков из братьев, о своих музах. Эти воспоминания смогли приглушить лишь половину той тьмы, которая окутала его. Неожиданно перед ним появились наглые темные глаза, кудри, развивающиеся на ветру, до смешного обиженный вид, буйный нрав и непосредственность. Но этот же образ совместил невероятную внутреннюю силу, изящную красоту и готовность жертвовать всем ради других. Феб видел перед собой, с каким трудом образ тренируется до истощения. Видел восхищенные красивые глаза при виде трудящихся людей. «Гиацинт» — с удивлением подумал Аполлон. Однако именно от этих воспоминаний все тело наполнилось теплом. Мгновение и бог обрел свою привычную форму. Объяснить себе, почему своенравный царевич смог излечить мрак, сковавший и взявший над ним вверх, Аполлон не мог. Он решил для себя, что выбраться из покоев отца сейчас важнее. Зевса нигде не было. В пустынном дворце было холодно. Аполлон знал, что он видит его. Именно поэтому, собрав последние силы, Феб закричал в всеобъемлющую пустоту: —Я не прекращу участвовать во всем, пока Зефир не расторгнет сделку! Аполлон закашлялся. Выброс такого количества силы не пошел ему на пользу. Но после мучений, которые были заготовлены отцом, остановиться было невозможно —Ваш путь неправильный. Мы должны быть наставниками для слабых! — надрывисто кричал бог, — Он верят в нас. То, что вы творите всем Олимпом — противоестественно! — потолок разразился громом. Аполлон решительно продолжал.—Понимаю, чего добиваешься, отец. Ни я, ни Артемида никогда не будем частью вашего мира! Она никогда не упоминает о тебе. Представляешь, нет больше ее беспрекословной веры и любви. Слышишь?! — c явной хрипотцой в голосе он решил надавить на самое больное. —Она давно не принимает тебя за отца… «Нужно посетить Асклепия» — истощенно подумал Аполлон. Он исчез и не мог видеть, как с бескрайнего потолка потекли крупные капли дождя.

༒

Деятели культуры сочли юность как расцвет сил и буйство неиссякаемого движения. Позвольте развеять устоявшиеся заблуждения. Юность совместила в себе противоречия и вечное искание ничего не знающей души. В ней нет той возвышенной поэтичности, что присуще добавлять в это понятие тому, кто не познал этого разрушающего явления. Человеческая душа никогда не находится в состоянии покоя. Ей необходима чувствовать свое превосходство над кровавым куском туши. Аристотель считал, что душа существует вне времени, но и без человеческого тела существовать не способна. Душа и тело бесконечно вынуждены бороться друг с другом. Часто человек совершает поступки, исходя из желания тела, а не души. Именно поэтому в людях так много ненависти к себе и подобным себе. Однако иногда ощущать тепло человеческого тела является чем-то необходимым. Гиацинт лежал на ложи, а его рука покоилась в другой, тонкой, чуть шершавой. Фамирид покорно сидел около друга и с волнением наблюдал за ним. Поэт знал, что никакие слова не смогут вывести Гиацинта из раздумий, но смотреть на мрачные темные глаза, которые всегда излучали свет, стало невыносимо. —Гиацинт, вам надо поесть, — мягко произнес Фамирид. — В триклиниуме уже все собрались, жрицы рыбу приготовили. Вы же ее так любите. —Не хочу. — глухо ответил царевич, — А ты иди, трапезничай со всеми. Гиацинт неотрывно наблюдал за каплями, падающими с неба и стекающими вниз по черепицам домов. И за блеклым солнцем, которое начало уходить за горизонт. Аполлон все еще не вернулся. Грудь неприятно сковывало от тревожного предчувствия. В голове до сих пор проносилось откровение Артемиды и ее обеспокоенные прекрасные глаза при виде молний. Гиацинт чувствовал, что этот взгляд напрямую связан с Аполлоном. Где он? Злится ли из-за глупой выходки? Думает ли вообще о нем? —Я никуда не пойду, пока вам не станет лучше. — Фамирид крепче сжал руку царевича. — Можете не делиться тревожными думами. Ничего, я просто буду рядом. — Тебе не надоело? — Гиацинт медленно повернул голову в сторону друга. Фамирид вздрогнул от того, каким взглядом на него смотрел его дорогой Гиацинт. В нем отражался абсолютный холод и равнодушие. Что он сделал не так? Почему любимые глаза не сияют рядом с ним? Фамирид видел, какими они становятся рядом с богом солнца: живыми и восторженными. Поэт часто видел в них направленную на него нежность, заботу, утешение. Но в этих глазах никогда не было вызова и того всепоглощающего человека чувства. Почему Гиацинт не смотрел на него так? Почему сейчас хочет отдалиться от него? Тысячу почему и один верный ответ. Все довольно просто. —Что? — выдавил из себя Фамирид. Гиацинт ощущал, что совершает непоправимое и уничтожающее, но не мог остановить поток чувств. Ему нужно было вылить на кого-то ту желчь, что скопилась в нем. И этим кто-то оказался его лучший друг. Он убрал руку из ослабевшей хватки и сел. Гиацинт смотрел на сидячего на полу Фамирида и чувствовал, что в нем бурлит презрение и ненависть. —Ты вечно таскаешься за мной, как послушная собака. — едко ответил царевич. — Что тобою движет? Долг? — он видел непонимание в глазах поэта, и от этого злость начала разрастаться. Гиацинт сорвался на крик. — Ничего мне от тебя не нужно! Зачем идешь со мной на погибель? Убирайся прочь! Возвращайся домой и живи нормальную жизнь. Ты мне не нужен, как и я тебе… Гиацинт тяжело дышал. Он ждал, что друг со свойственной ему мягкостью начнет утешать. Царевич знал, что наговорил лишнего. Он желал, чтобы Фамирид, как и всегда, обнял и подарил веру. Гиацинт не мог представить, что значит жизнь без Фамирида. Он ведь всегда находился рядом и одаривал его заботой и терпением. Но в этот раз он понял, что натянутая до предела струна лопнула. Между ними воцарилась тишина. Гиацинт видел потухшие глаза Фамирида. Царевич был готов броситься вниз и просить прощение у друга. Однако Фамирид первым прервал затянувшееся молчание. —Вот как, — поэт встал с пола. — Такого вы обо мне мнения, Гиацинт? Неожиданно поэт оказался прямо возле побледневшего Гиацинта. Он нежно положил руку на гладкую кожу возлюбленного. Фамирид улыбался, но глаза его были полны грусти. —Фами… —Ничего не говори. Гиацинт замер. Никогда он не слышал из уст друга такого повеления. Странное ощущение конца настигло царевича. —Пока вы в опасности никуда не уйду. — продолжил поэт, очерчивая красивую скулу, — Не желаете видеть меня рядом? — испытующе спросил Фамирид, с мольбой всматриваясь в темные глаза. — Тогда не буду беспокоить. Вижу, что вам в тягость рядом со мной. —Нет, это не… —Знай, что моя любовь никогда не иссякнет. Все произошло слишком стремительно. Резким движением Фамирид притянул к себе Гиацинта. Тонкие губы накрыли другие. Пухлые и самые желанные. Но они не поддавались напору Фамирида. Гиацинт с округлившимися от непонимания глазами пытался стиснуть губы. Он просунул руки между ним и другом и оттолкнул его. Солнце давно ушло за горизонт, и только луна подсвечивала юные сердца. Гиацинт видел, как от тяжелого дыхания вздымалась грудь Фамирида. Видел, какая печаль и страх отразились на молодом лице. —Я не знал! Давай поговорим? — в отчаянии просил Гиацинт. Было слишком поздно. Фамирид, осознавший, что он сделал, выбежал из комнаты. —Фами! — встав с ложи, исступленно кричал шатен. Мрачный коридор с высокими колоннами был пуст. Гиацинт облокотился на одну из них и скатился вниз. Что-то опять надломилось в нем. С улицы донесся раскат грома...

༒

Аполлон появился у ступеней храма. Была глубокая ночь. С высоты построения он видел умиротворенно-спящие Дельфы. Дома гадкое чувство от встречи с отцом начало исчезать. Здесь его почитают и восхваляют. Отчего-то это и это умозаключение отдавало горечью. Даже здесь он бог. Люди видят в нем древнее существо: ориентир, за которым стоит следовать. Но Аполлон не хотел этого. Если бы только люди смогли разглядеть в нем то, что есть в них самих… —Аполлон! Этот голос вывел бога из мрачных раздумий. Надрывистый и свежий, как благоухание полевых цветов. Аполлон повернулся и на него налетел маленький ураган. Зрачки янтарных глаз сузились. Гиацинт почти повис на шее замявшегося бога. Аполлон с сомнением рассматривал копну темных кудрей. —Знаете, мне становится неловко. — пробубнил шатен в крепкое плечо. На лице Аполлона появилась снисходительная улыбка. И он обвил загорелыми руками юное тело. Бог прикрыл глаза. Он чувствовал, что в нем цветет неизведанное чувство тепла и спокойствия. Так под легким дуновением ветра стояли две израненные души. —Ты всю ночь ждал меня здесь? — прервав лечащую тишину, спросил Аполлон. — Ты холодный, как сирена. Дрожишь весь. Гиацинт вылез из расслабленной хватки бога. Их глаза встретились. Казалось, что Аполлон был абсолютно спокойным. Из-за своего смущения шатен не смог рассмотреть, как дернулся точеный кадык бога. —Злитесь? —Из-за побега или на то, что стоишь тут мерзнешь? — насмешливо протянул Аполлон. Глядя в обеспокоенные глаза, он смягчился. — Не злюсь. Ожидал от тебя такой выходки, царевич. Между ними опять повисло молчание. Аполлон уловил, что вид Гиацинта не излучал прежней решительности. Он был чем-то расстроен. —Спать хочешь? Неуверенное мотание головой вызвало в боге повторную полуулыбку. Неожиданно Аполлон притянул его за локоть. Все произошло так стремительно. И вот, борясь с легким головокружением, Гиацинт все так же видел Дельфы. С высоты птичьего полета. Дома казались крошечными с такой перспективы. Царевич затаил дыхание от увиденного. Аполлон с любопытством рассматривал молодое лицо, охваченное истинным восхищением. После яростной бури, не стихавшей весь день, эта гора выглядела как затерянная гробница. Скалы, покрытые свежей пылью и каплями дождя, блестели под мягким светом луны. Гора стояла спокойно, словно укрывшись в объятия после битвы с природой. Её крутые склоны были покрыты слоем влажного мха и капель воды, которые играли на солнце миллионами крошечных зеркал. —Почему вы решили перенести нас сюда? —У тебя на все должна быть причина? — передразнил Аполлон, усаживаясь на мокрую траву, — Чего застыл, царевич? — он потянул Гиацинта за хитон. Шатен поморщился от прохлады, окутавшей все тело. Он с недовольством посмотрел на Аполлона и хотел было выразить его, но замер. Бог рассматривал удивительный пейзаж, но в янтарных глазах проблескивала отрешенная печаль. Некоторое время они сидели в тишине. —Для меня это место ценно. — умиротворенно начал Аполлон. — Тут мне не нужно быть тем, кем все привыкли меня видеть. Никто не видит. — он перевел взгляд на внимательно слушающего Гиацинта. — У людей тоже есть такие места, где вы можете быть собой? —Да. — приглушенно вымолвил шатен. Аполлон ждал, что юноша продолжит говорить. Гиацинт побоялся, что может последовать за признанием. Для него таким местом является лес, где заточена сестра. Поняв, что старая рана больше не отдает всепоглощающей болью, Гиацинт не хотел возвращаться к исходной точке с Аполлоном. Только не сейчас, когда он кажется таким разбитым. Шатен искренне верил, что когда-то бог расскажет все, что произошло. Гиацинт до сих пор видел перед собой сломленного лучшего друга после его ужаснейших обвинений. Он начал понимать, как неоднозначны бывают жизненные решения. —Вы почувствовали необходимость в этом месте сегодня? — аккуратно спросил шатен. — Если хотите вы можете рассказать мне. Откровение сближает людей. —Не задавай вопросы, на которые не получишь ответы, Гиацинт. — черство ответил Аполлон, глядя в беспокойные темные глаза. — Я не человек и сближаться тебе со мной не нужно. От такого поучительного тона Гиацинт едва не поморщился. Уловимая злость начала пробуждаться в буйном теле. —Вот всегда вы такой…— недовольно пробормотал шатен. — Я со всей добротой, а вам меня с грязью смешать ничего не стоит! Аполлон смотрел на надутого и обиженного Гиацинта. Этот вид вызвал в боге приступ заливистого смеха. Царевич растерянно наблюдал за ним. И даже смех у бога был воплощением идеального. В его смехе бурлила искра мудрости, играющая с нотами радости и легкости. Казалось, что вот-вот луна треснет от полифонии звуков и на ее место придут солнечные лучи. Гиацинт, затаив дыхание, поддавался этому божественному торжеству. —Что я не так сказал? —Просто смешно наблюдать, как ты из-за всех сил стараешься сохранить ненужные формальности. — безмятежно проговорил бог, уняв смех.— Ты открыто грубишь мне, но пытаешься обращаться как все люди. —с привычной насмешливостью пояснил он. — Не считаешь, что это смешно? —Я… Этот вопрос ввел Гиацинта в ступор. Однако слова бога отзывались в нем. Сколько раз он перешел с Аполлоном черту дозволенного? Янтарные глаза кажется стремились прожечь в нем дыру. Чего он ждет? А Феб сам не знал, зачем завел этот разговор. Но в глубине души он понимал, чего желает. Разрушить очередную преграду между ними. Но зачем? На это ответа у Аполлона не было. —Неужто я такой особенный? — собравшись, ответил Гиацинт. От прежней неуверенности ничего не осталось. Аполлон с интересом приподнял бровь. На гордом лице отобразилось привычное нахальство. Бог понял, что шатен затеял очередную игру. Отчего-то захотелось продолжить ее. Здесь, на мокрой траве, где их освещала луна, все казалось слишком магическим. Словно размытый сон, о котором они не вспомнят. Горящие глаза в тиши ночи смотрели друг на друга. —Не переворачивай мои слова, царевич. — самодовольно ответил Аполлон. — Хотя красотой тебя природа не обделила. Пользоваться ей умеешь. Уж не из-за нее оказались мы в такой запутанной истории? Юношеские щеки покрылись румянцем. Гиацинт не ожидал услышать такое от Аполлона. Особенно, когда всю неделю он яро игнорировал его существование. Шатену казалось неправильным продолжать непонятный вызов. Но Аполлон выглядел весьма довольным собой. Самоуверенность бога начала переходить и на него. —Красив аль нет, какая разница? —Отрицаешь? — c упоением продолжал бог, наблюдая за растерянным Гиацинтом. — Не замечаешь на себе блуждающих взглядов? Любая женщина согласится стать твоей. Иль есть у тебя уже девица, царевич? Неожиданно для себя Аполлон ощутил, что начинает раздражаться. Уловив это, Гиацинт разглядывал напряженное лицо бога. Было непривычно видеть сведенные светлые брови и хмурый взгляд на лице того, кого люди привыкли считать недосягаемым идеалом. Сейчас Аполлон казался таким живым. Гиацинту стало теплее. Он поддался влиянию приятного чувства и рассмеялся. В порыве смеха Гиацинт ощущал, как тело становится ватным. Поддавшись этому спокойствию, он плюхнулся на траву. Аполлон смотрел на сцену юношеского веселья и не осознавал, что сам давно улыбается. —Предлагаешь мне ходить как женщины Рима? — задорно спросил шатен. — По твоим словам, моя красота и погубить способна. Только сейчас Гиацинт осознал, как легко перешел ту самую черту. После разговора с Артемидой все его представления о божественном снова подверглись сомнениям. Хоть Аполлон и казался непробиваемой статуей, но инстинктивно Гиацинт понимал, что история бога солнца полна боли, такой простой и понятной для человека, но не для божества. Царевич чувствовал, что сегодня Аполлон был вынужден подвергнуться влиянию человеческих проявлений. Юноша ощутил на себе, как чужое тело нуждалось в незамысловатых прикосновениях. Хотелось узнать больше о том, кто рожден из хаоса. Но Гиацинт осознавал, что начать этот разговор означает в очередной раз разрушить зарождение чего-то важного и нужного им обоим. —Плеяды сегодня особенно красивы… — восхищенно произнес шатен, глядя на сияющее небо. Гиацинт больше не смеялся. Он умиротворенно смотрел на созвездия. Безмятежный вид царевича контрастировал с его глубокими глазами. В них отображалась усталость, смешанная с верой. Этот отголосок надежды тек по молодым венам и подсвечивал все тело. Бог не мог оторваться от этих глаз. Аполлон не двигался, чтобы не разрушить эту идиллическую сцену и не спугнуть зарождающееся чувство доверия. Бог сам создал условия для преломления барьера. И это внутреннее спокойствие отдавало чем-то необъяснимо тревожным. —И правда красивые. — ответил Аполлон, не взглянув на сверкающие огоньки. Неожиданно шатен перевел взгляд на бога и улыбка его стала шире. Аполлону показалось, что они поменялись местами. Или как объяснить то, что Гиацинт сиял ярче, чем он? —Я понял. —Что? — с непониманием спросил бог, приподняв светлую бровь. —Утром вы...ты спросил, что я из себя представляю. —замявшись, пояснил Гиацинт. — Я понял. Может я глуп и юн, но не слеп. Я вижу, что власть на Спарте не понимает народ. Я хочу, чтобы мои люди воспитывались не в страхе. — решительно продолжил он. — Знаю, что совершаю опрометчивые поступки. Но я хочу учиться! — поддавшись воодушевленному чувству, он опять сел. Видеть янтарные глаза перед собой казалось чем-то необходимым. — Хочу, чтобы люди смотрели на меня и видели защиту и единство, а не того, кто рушит их жизнь. Я так желаю этого, Аполлон! Бог молчал. Эта сила и непосредственность пробудили в нем что-то забытое и приятное. —Не знаю, получится ли у меня… — зевая, глухо проговорил Гиацинт. — Пока я только теряю важное, а не приобретаю… —Ты… Аполлон ощутил, как на его плечо свалилась копна мягких кудрей. Он устало перевел взгляд на идеальный профиль юноши. Хотелось защитить мирно спящее существо от всех бед, скрыть от самоуверенных богов и глупых людей. Необузданность собственного сознания начинала пугать Аполлона, привыкшему к другим отношениям с людьми. Никогда эти создания не доверяли ему так, как царевич. Как он может не бояться его? Почему не излучает ту ненависть, как тогда, в лесу, где оказалась заточена прекрасная Дафна ? Неужели царевич настолько самоотвержен? Или слишком глуп? —Получится, я буду на твоей стороне, Гиацинт. — тихо прошептал бог. Слова, растворившись в сумерках, так и остались не услышанными. Аполлон прошелся ладонью по непослушным кудрям. Ночь сотрет все, что казалось неправильным, противоречивым. Скроет правду, которая пока слишком размыта и неощутима. А пока он позволит моменту общей боли просочиться глубоко в недра души. Только сейчас.