This is the Way the World Ends

|

      Мир громок, это само собой разумеется.       Едущие машины, просыпающиеся птицы, разозленные дети. Свист разбитого окна, смех недавно разведенного бухгалтера. Обычный хаос, который мы воспринимаем как должное. Звонок телефона. Чирканье ручки. Хруст костяшек пальцев.       Жизнь полна гула, — его требует мир. Копит. Принимает.       Шум — это не столькое обычное, сколько ожидаемое явление. Таким образом, невозможно отделить суровый факт, которым является жизнь, от ее упрямой невесты, звука.       Поэтому, когда мир кончается, не происходит никаких взрывов. Никакого шума. Никаких звуков.       Никаких предупреждений.

||

      В зависимости от того, кого вы спросите, мир, на самом деле, никогда не кончался. Другие же скажут вам, что он вообще никогда не начинался. И в этом, как и во многой лжи, есть доля правды.       В день, когда мир Сета Гордона кончился, тысячам другим только предстояло начаться.       Неудивительно, что последний день Сета Гордона был красивым. На самом деле редко можно было найти какие-либо дни, которые бы физически отражали внутреннее смятение молодого человека. Чистое небо и воздух с ароматом яблок были стандартной погодой. Солнечный свет, теплый, как мед, был обычным делом.       Расположенный в центральной части Южной Каролины университет Фоксборо — нынешний и единственный настоящий дом Сета — был привлекательным кампусом. Для него он был верхом величия. Хотя это и немного о чём говорило. Молодому человеку было мало с чем сравнивать такое звание, если считать достойными сравнения захудалые детские дома и стерильные больницы. Живописный пейзаж был первым и единственным зрелищем, в которое Сет когда-либо влюблялся. И в свой последний день он был кои-то веки достаточно трезв, чтобы оценить. — Солнце садится.       Сет повернулся на голос. Его владелица была почти так же прекрасна, как и вид перед ним. Лимонные волосы, глаза как огонь. Садится, тихо согласился он. Элисон Рейнольдс — богиня во плоти. Если бы Судьба или Бог, или Вселенная дали ему больше времени — еще одну неделю, может быть, еще один день — он, возможно, влюбился бы в нее тоже. Но они этого никогда не узнают. У него больше не было времени, и он также об этом не знал. — Я скучала по тебе сегодня на занятии, — она продолжила, когда он не ответил. — На каком из?       В среднем осенью солнце полностью заходит за пять минут. Сет задавался вопросом, какие силы, если таковые вообще существуют, могут ускорить неизбежный конец. — Экономике, французском, — ее губы изогнулись в почти улыбке. О боги, он бы убил за эту улыбку. — К обеду я поняла, что ты не собираешься появляться.       Сет ответил самым безопасным из известных ему способов: еще раз пожал плечами. Если бы он произнес хоть что-нибудь вслух, то только причинил бы ей боль. Боль — это порочный круг с лапами, когтями и паутиной. Она разрушает больше, чем те, кто им владеет; даже больше тех, кто пытается его контролировать. Сет устал от контроля. — Ты зайдешь внутрь? — спросила Элисон. Она слегка дрожала на ветру, но они оба знали, что это было напоказ. Моя прекрасная актриса. — Я присоединюсь к тебе позже, — он поймал себя на том, что говорит до того, как окончательно принял решение. — Мне просто нужно немного побыть в одиночестве. Подумать. — «Подумать»? — она засмеялась. Звук был таким же ярким как колокольчики. — С каких пор?       Он не ответил на ее веселье. Вместо этого он снова уставился на раскинувшиеся перед ним поля. Балкон библиотеки на четвертом этаже был лучшим местом в кампусе, и было это не из-за выбора книг.       Когда она поняла, что он не собирается разговаривать, она взяла себя в руки и собралась уходить. Принцесса кривого королевства, он был единственным человеком, от которого она принимала отказ. Ее рука мягко легла на его предплечье, когда она пробормотала прощание.       До свидания, до свидания. Adieu, ma tempête. Ветерок, возможно, и был прохладным, но там, где задержалась ее рука, он мог чувствовал только огонь. Он сжигал его кости и бурлил в его внутренностях, как кипящий котел. Воздух был топкой, а она его кочегаркой. Он не мог дышать из-за жара, пока она не отпустила его. Несмотря на это, после того, как она ушла, он жаждал этого огненного прикосновения больше, чем порошка.       Закат наступил, конечно же, через пять минут и сорок шесть секунд. Не было слышно ни малейшего звука, который мог бы прервать падение звезды. Вместе с ней пал и горящий мальчик.       Когда они нашли его изломанное тело в нескольких метрах ниже балкона, было уже, без сомнений, слишком поздно. Еще не рассвело, но было очевидно, что он пробыл там некоторое время. Место происшествия быстро оцепили, а занятия прекратились на весь день. Студентам наказали избегать библиотеки, как чумы.       Мальчик был мертв уже достаточно долго, чтобы ночной холод просочился под его одежду. Но, как ни странно, когда медик осторожно укрывала простыней израненное тело Сета, она могла поклясться, что воздух вокруг него был горячим на ощупь. Медик, к сожалению, привыкла к смерти, но это не означало, что с каждым выездом ей становилось легче. Вернувшись в тот вечер домой в успокаивающие объятия своей жены, она позволила себе поплакать о маленьком мальчике, который никогда не повзрослеет. А на следующий день, когда она помогала врачу родить плачущих близнецов, у нее, без зазоения совести, слезы снова потекли рекой.       Боль — это порочный круг, но жизнь сильнее.       За несколько лет до того, как Сет Гордон испустил свой последний вздох, его также сделала опасная женщина. В тот ужасный день, в день, когда мир Мэри Хэтфорд закончился, жизнь ее убийцы продолжилась. Ut solet.       В отличие от Сета, ее день смерти был холодным и безжалостным. Серо-сальные небеса, достойные исполнения Достоевского, насмехались над ее дрожащими конечностями. В этом монохромном мире она оставила после себя тело, состоящее из крови и костей, и одного полого сына.       — Ма-ма, — это был шепот. Просьба. Требование. — Ма-ма! — он произнес ее имя как мантру. Она не ответила.       Когда он сжег ее на берегу Калифорнии, он не плакал. В океане и так было достаточно слёз. Грохот волн, жестокий и беспристрастный, заглушал шум его собственного разбитого сердца.       Треск. Тяжесть. Треск. Тяжесть.       Вскоре после этого мальчик понял, что он больше не цел. На том калифорнийском пляже действительно погибли два человека: жена мафиози и сын дьявола. Но возродился только один.       В день, когда мир Натаниэля Веснински закончился, началась жизнь другого человека.       И, к его невольному удивлению, начало оказалось не таким плохим, как конец. Конечно, оно было хаотичным. Определенно кровавым. И таким, таким чертовски громким.       Первыми появились сирены. Потом выстрелы. И, наконец, спасительный голос нашел останки Натаниэля Веснински, дрожащего от холода ночной пустыни.

|||

      В зависимости от того, кого вы спросите, поступление мальчика в Академию не было началом.       Для большинства студентов Фоксборо это был конец ноября. Сезон подготовки к экзаменам. Другими словами, ад. Начало было таким же далеким, как и конец.       Для Сета Гордона конец наступил уже давно.       Для Элисон Рейнольдс больше не сущестовало временной шкалы. Было только До и После. Она не знала, какая часть была хуже.       Для Кевина Дэя это была середина всего. Середина жизни, середина учёбы, середина очередного кризиса.       Ну, а для Эндрю Миньярда.       Для него не было ни начала. Ни конца.       История еще не началась.