Подарок от судьбы, подачка от вселенной

      Пребывая где-то почти на самой вершине всего того сумбура мыслей, что неровными клочьями скрутились под ногами и подняли эфемерно ввысь, я запрокинул голову и посмотрел куда-то сквозь чистое небо, картинно окрасившееся в какой-то из оттенков фиолетового. Вокруг лишь пустые улицы и серые коробки, уставшие люди, медленно куда-то все время идущие, и я сам точно такой же. Пустой, серый и уставший, извечно ищущий что-то, что было бы в силах подчинить себе стрелки часов.       Балкон – второй дом, и только здесь мне позволено тонуть в пучине иллюзий, нескончаемого желания пролистать время вперед, чтоб скорее оказаться в железном ящике, или же вернуться назад и в последний раз рассмеяться в чужое лицо, а после сразу же уткнуться лбом в горячую грудь, пока своя собственная едва удерживает жалко колотящуюся за ней мышцу.       Сонхун запозднился в этот раз. Появился не спустя несколько часов, вернувшись поздно с работы, а затерялся где-то меж каменных, промерзших стен. — Тебя не было почти двадцать три недели. — Двадцать две недели и шесть дней.       Сонхун запозднился в этот раз. Но стоило только мельком ухватиться за его фигуру с покатыми плечами и привычно длинным пальто, стоило ему просто вновь доказать, что он существует, а не является миражем длиной в несколько лет, как я намертво вцепился в него глазами и проигнорировал в ту самую секунду разошедшийся рубец. Насильно заточенный за ним трип блаженно вышел наружу и раскатился по легким, калейдоскопом обратился в потухших зрачках.       Слишком хуевый сюрприз от судьбы.       Слишком жестокая подачка от вселенной.       Сонхун выглядел привычно до дрожи и почему-то совсем по-новому одновременно: натуральный цвет волос больше не позволял вспоминать о когда-то былых темно-русых локонах, а новые узоры на пальцах плотно перебивали старые, так, словно их никогда и не было. Я засматривался на чернила под чужой кожей и понимал, что совершенно позабыл, с каким рисунком были ладони, столь долго покоящиеся на моих щеках. А ведь казалось, что их фантомное присутствие до конца дней существующего мира не покинет побитые временем кости. Но, возможно, я ощущал небольшое облегчение и, может быть, чуточку злости из-за того, что Сонхуну, в отличие от меня, вполне хватало новой прически и окрашивания, очередных подвигов на работе и знакомств, чтобы скоротечно выгрести из черепной коробки мусор прожитых дней.       С каждым новым тиканьем маленьких настенных часов голос внутри все громче и громче умолял о побеге. Я был на грани. Не знал, какие ощущения должен испытывать человек, раздавленный и стертый в порошок, но предполагал, что хотя бы на процентов сорок, но знаком с ними. Зато точно мог сказать, что давно в курсе, до чего отвратительно чувствовать надломы там, где прежде все было целым.       Тру покрасневшие костяшки рук и понимаю, насколько сильно ненавижу холод.       Моя очередная беспочвенная ассоциация.       Пребывание в своих мыслях и в то же время напротив старого нового гостя двойной порцией горечи давило на язык и заставляло и так грохочущий пульс срываться с места и обходить всякие свои пределы нормальности. Сонхун стоял сбоку от меня и взглядом очерчивал контур каждого предмета на захламленном балконе, а когда закончил, перешел на меня, заставив отвести собственный. Я не могу смотреть тебе в глаза. — Расскажи, как ты тут один, Хисын-а.       По правде говоря, только ждал, когда ты отправишь мне банальное, лживое сообщение о том, что тоже без меня не можешь, и этот сраный набор букв позволит мне наконец-то сдохнуть. Я ради этого двадцать две недели и шесть дней не менял номер, все ждал, когда у тебя замигает яростно датчик, и ты поймешь, что скучаешь невыносимо тоже. Через время, расстояние, чужие ладони почувствуешь, что это забавно, — когда удары собственного сердца не дают заснуть. Через города, тонкие стены общежитий и музыку в общепите ощутишь, как же ужасно тупая боль заставляет застревать где-то на последних местах в автобусе и теряться между пошарпанными остановками, так когда-то и почему-то ласково называемыми «нашими». Я ведь только лишь ждал, когда через несуразные и небрежные речи вкупе с пьяным гонором клубов ты тоже попробуешь на вкус тот самый психованный вечер и то, как же горячо с губ слетает никому ненужное, никем не услышанное «люблю». — Кажется, это не самый лучший вопрос, да? Прости, но как только увидел тебя, захотелось поинтересоваться, чем ты занимался все это время. — Ничем.       Ничем я, блять, не занимался. Не ел просто так, а бессонница всегда была обычным явлением. Дурацкие думки до шести утра тоже без причины заходили в гости, а я только по приколу глушил кричащее внутри спасение проблемами других людей.       Ты ведь скорее всего так и думаешь.       Не мне ведь здесь по-твоему было тяжело. — Что, прямо совсем ничем? — А ты и дальше доебки будешь строить, или все-таки скажешь, нахуя притащился?       Я плевался ядом, но отчаянно пытался сопротивляться натиску нежданного режима бедствия, одним лишь щелчком активированного в голове. Все то прошедшее время я мучился от летящих в меня камней, совершенно не зная, жив или погиб все же, как только за тобой захлопнулась дверь. Но почему-то я знал одно точно — если ты появишься на пороге, я буду стрелять. Беспрекословно выпущу в тебя пару пуль и расползусь по твоему лицу мелкими волнами.       Однако, что-то как обычно пошло не так и вот он я, сам себя ненавидящий, без тени сомнения курю прямо с твоих рук.       Слишком хуевый сюрприз от судьбы.       Слишком жестокая подачка от вселенной.       Это несправедливо, потому что за эти двадцать три недели у меня так и не получилось научиться справляться с Сонхуном. В моих полномочиях осталось только то, что я могу лишь вновь собирать рукавами толстовок свои слезы и уверять себя глупыми надеждами, враньем о том, что они совсем не соленые, а я как никогда силен.       Да, конечно, настолько преисполнен в собственном величии, что сейчас позорной и грязной шавкой смотрю Сонхуну в глаза и курю с его ладони. Он стоит совсем близко, удерживает левой рукой сигарету у моих губ, а второй упирается в перила. Наблюдает, как я мучительно медленно втягиваю дым в рот и добровольно пропускаю в легкие, и сам наполняется какой-то дикой, необузданной энергией. Кажется, будто через сигарету касается моих внутренностей и беспощадно изъедает их, раковыми клетками проходится по плоти и каменной глыбой оседает в желудке. Он тянется свирепо медузьими ропалиями к теплу холоду человеческой жизни. — Неправильно это все.       Выпускаю почти тут же исчезающий дым в небо, Сонхун — вдыхает в себя, и отчего-то наклоняется, ближе ко мне, пока я в очередной раз припадаю к удерживаемой его пальцами сигарете. — И почему же? — Мы ведь друг другу никто. — Как легко ты перечеркнул наше прошлое. — Ты, — перебиваю его резко и вижу легкое удивление в глазах напротив. — Это сделал ты, а не я, Сонхун.       Он разворачивает руку, чтобы теперь самому тоже сделать затяжку. Я наблюдаю за ним, из последних сил притупляю мозговой штурм и почему-то понимаю, что как раньше уже не будет. Только зачем-то по-детски наивно мы в очередной раз, но неизменно ошибочный, выбираем не останавливаться и так тупо игнорировать опыт пережитых месяцев, что вместе, что в разлуке.       Зловещие тени многоэтажек становятся силуэтнее с заходом солнца, темнее окрашиваются их очертания, будто безмолвно предупреждая, что как бы мы не топили в себе одинаково и проблемы и здравый рассудок, они все всплывут на поверхность вверх животом, как сдохшие рыбы. Шум улицы, собирающий в себе что банальное пение птиц, что гул машин и возглас где-то снизу горластых прохожих, искажает каждую свою составляющую другой, превращаясь в то, что все кликают простым «звуки города». Смывает, подобно внезапно начавшемуся цунами, всю значимость проявления движений и жизни, сбивает с пути и вводит в многовековое заблуждение души. — Не думай, что я брошусь в твои руки, как только ты позовешь меня. Я не собака, что спустя годы все равно будет тыкаться лбом в твою грудь. Сонхун, ты оставил меня.       Мне далеко уже не семнадцать как раньше, пора бы прекратить метаться и убрать лестницу, разорвать все канаты между надуманным и реальным. Я давно не рублюсь в игры, но желание сбросить настройки и начать прохождение заново душит нестираемыми с шеи ладонями; заставляет вновь врать самому себе и отгонять правильные мыли о том, что расстояние между мной и Сонхуном уже ничем не заполнить.       Я не хочу возвращаться в тот город, где мы в толпе десятков одинаковых лиц будем прижиматься друг к другу губами и сталкивать пальцы в неловком сплетении, пока обитатели наших общих тусовок завывают под адскую трель из колонок. Не хочется оказаться вновь там, где течение жизни, уже не моей, принудит измельчить все живое, что было внутри, в частицы очередной недосказанности и боязни стать лишним.       Я не хочу снова слышать о том, как ты говоришь мне «люблю», по привычке.       Я не желаю и до ужаса боюсь переместиться в то время, когда мы будем в компании друг друга в захламленной после попойки квартире отходить от совместного похмелья и соприкасаться лбами, пока стоим на балконе, а ты позволяешь мне курить с твоих рук.       Вот только я почему-то вновь стою на балконе, а ты говоришь мне: — Люблю.       Слишком хуевый сюрприз от судьбы.       Слишком жестокая подачка от вселенной.