Волчье чутьё

Слепые руки обстоятельств душат их, как щенят.

      Чонвон со скучающим видом смотрит в потолок. Он – пустой, белый и невзрачный, как лист бумаги, невинный и чистый. Что может сделать один лист бумаги? Чонвон знает, что один лист бумаги может изменить историю, стереть всё до нуля и начать всё заново, как случилось в мире уже не единожды. В конце концов, тот, у которого в руках заветная ручка, может переписать всё так, как ему вздумается. Часы в просторной гостиной отсчитывают время. Тик-так. Тик. Так.       Ян ненавидит своего отца.        Так было не всегда. Просто однажды Яну старшему захотелось поиграть в политику, разыграть умелую партию на шахматной доске, которая привела его к неограниченной власти над людьми. Он не был плохим человеком и не был плохим отцом. Изначально. Возможно, когда-то он преследовал великие цели по переустройству мира, гнался за благополучием всех и каждого, мечтал улучшить жизнь хотя бы нескольких людей. Но на что он рассчитывал?        Когда власть оказывается в чьих-то руках, всё скатывается к одному сценарию. Власть развращает, заставляет думать об эгоистичных благах, и лишь о том, как эту силу в своих руках удержать. Молодой и амбициозный Ян Учжин стал вдруг одержимым тираном.        А может… он всегда таким был? Может, маленький Чонвон никогда не замечал этих замашек со стороны своего отца? Но, может, их видела его мать? Не зря она бросила своего сына ещё в детстве и ушла.        Чонвон даже не видел её ни разу.        Когда он наконец-то начал задаваться вопросом, а где его мать, и почему его собственная семья так сильно отличается от других семей, которые он видит на улицах, ему было уже восемь лет. Отец сказал ему, что мама бросила Чонвона и сбежала. Не уточнял, куда, зачем, и как её найти. Видимо, чтобы Чонвон никогда не пытался.        В общем-то он прекрасно знал: шансы, что его мама всё ещё жива, мизерные, скорее, это что-то из разряда невозможных вещей. Даже если ей позволили бежать или, в лучшем случае, она смогла пробраться за стены или вообще в другой сохранившийся город, вряд ли она смогла спрятаться настолько хорошо.        Невозможно спрятаться так, чтобы тебя не нашёл кто-то настолько могущественный и съехавший с катушек.        Каждый день приносил Закрытому городу какие-то нововведения. Как бы правительство не пыталось скрыть растерзанные трупы, встречающиеся по всему городу, жертв стало слишком много, чтобы незаметно убрать всех, кто стал случайным свидетелем. Но Закрытое правительство отчаянно пыталось помешать правде всплыть наружу, поэтому жители, очевидно, боялись, подозревали, но молчали. Ради собственной безопасности держали рот на замке и смотрели в серый асфальт, не поднимая взглядов.       Не так давно в Закрытом городе ввели систему социального рейтинга, отслеживающую все перемещения, контакты и поступки каждого горожанина. Сделать это оказалось достаточно просто, благодаря УБиКС все перемещения и так отслеживались на постоянной основе. Сейчас же без внимания правительства оставались только мысли. И то Чонвон не был бы так уверен в том, что УБиКС не способно пролезть под черепную коробку, чтобы выкорчевать мысли о предательстве или побеге прямо из извилин.        Новости скандировали, что все перемены происходили на благо обществу и во имя безопасности, но кто же боялся больше? Горожане, большая часть которых была даже не в курсе зверских убийств? Или же Закрытое правительство, устроившее курс реформ сразу же, опасаясь возможных повстанческих настроений?  Полицейский патруль заглядывал людям чуть ли не в окна. Следили за каждым, вероятно, это было не пустым предположением. Ощущение, что за любым твоим действием следят, каждое слово подслушивают и постоянно наблюдают: вот какой стала жизнь для горожан Закрытого города.  Благо к Чонвону она не имела никакого отношения. В конце концов, он сын главы, и полиция сама расступается, стоит ему проехать мимо на своём мотоцикле. Город для равных. Город безопасности. Город свободы. На всём этом можно было поставить прочерки и сделать приписку – работает только для высшего сословия. Чонвон прекрасно знал, как обходились со случайными свидетелями, обнаружившими растерзанные тела людей. По ночам их арестовывали. Свидетель просыпался посреди ночи от ощущения, что на него смотрят. Казалось бы, уже привычно, но не так. Ощущения были другими. Возле кровати его уже поджидали люди в чёрных кожаных плащах, даже не показывая удостоверение – к чему формальности? Подсовывали под нос тряпку с хлороформом, свидетель терял сознание, и его увозили в неизвестном направлении. Ни о каких арестах не сообщалось. Родственникам, близким, друзьям – тоже. Человека будто вычёркивали из списка живых, как будто его никогда в нём не было. Он становился ничем, пустым белым листом, только этот белый лист никоим образом уже не мог повлиять на историю.  – Снова ничем не занимаешься, – ледяным голосом бросил отец, появившийся в гостиной.  Чонвон перевёл свой скучающий взгляд на мужчину в форме и скривился. Фарс. Какой же напыщенный индюк. И почему горожане доверяют ему свои жизни? Они совершенно не смыслят в людях, не умеют отличать плохое от хорошего. Часы на стене продолжали отсчитывать время, не обращая внимания на разговор в гостиной. Только звук механизма не боялся перебить самого страшного человека в Закрытом городе. – Раньше тебя это не заботило, – лениво ответил ему сын, показательно растянувшись на диване.  – Раньше я был молод, и было рано думать о тебе как о будущем главе Закрытого города. – Я? – усмехнулся Чонвон. – Будущий глава? Не смеши меня. Я не умею ничего, кроме управления мотоциклом.  – Ты научишься, – строго ответил ему старший. – Будешь посещать собрания вместе со мной. Совет не будет против.  – Совет не будет против, – задумчиво повторил за ним Чонвон, – а что касается меня? Я против. Или у меня тоже нет мнения и голоса? Учти, я не как эти твои подопытные серые мыши, следующие за тобой по пятам. Меня ты не арестуешь.  – Я бы не был таким уверенным на твоём месте, – парировал Ян Учжин. – Технологии и наука зашли далеко. Я просто создам в лаборатории нового Ян Чонвона, более покладистого и сговорчивого. Так что в твоих же интересах мне не перечить и делать всё, что я говорю.  – Как скажете, отец.  Что ж, Чонвону не сложно подыграть, если того требует спектакль. Хочет беспрекословного подчинения? Пожалуйста. Пусть только потом не вздумает жаловаться, если его желания сыграют против него же на шахматной доске.  – Кстати, – обратился к нему старший вдруг снова, – с этого дня за тобой везде будет следовать мой человек. Проследит, чтобы ты не выкинул что-нибудь аморальное, что может запятнать мой авторитет у граждан.  Чонвон подрывается с дивана, уставившись на отца сердитым взглядом.  – Ты не думаешь, что в моём возрасте уже поздновато для нянек? Зачем мне слежка? Думаешь контролировать мои передвижения?  – Ян Чонвон! – повысил голос мужчина.  – Я всего лишь беспокоюсь за тебя! Это знак отцовской заботы. Я хочу, чтобы ты был в безопасности, и с тобой не случилось никакой беды.  – Вернее, чтобы моё разорванное тело не нашли случайно на обочине? Чтобы меня не убили твои экспериментальные псины? – горько усмехнулся Чонвон. – Ты знаешь слишком много, – покачал головой глава Закрытого города. – Это плохо. У тебя два пути: либо подчиняться моим правилам, либо… – Позаботься, дорогой папочка, чтобы у гроба была мягкая обивка. Не люблю жёсткие кровати, – язвительно перебил его Чонвон, закатив глаза. – И кто же рискнёт за мной следить?  Чонвон знал, что любой в Закрытом городе будет перед ним пресмыкаться. Все, кроме тех, кто принадлежит особняку Ли. Достаточно немного поугрожать, припугнуть властью и папулей, как любая нянька начнёт закрывать глаза на его выходки, лишь бы не лишиться головы.  Он знал, что отец считал его глупым щенком, ни на что неспособным. Он знал, что отец считал его неумелым существом, которое нужно постоянно контролировать, направлять, хвалить, если делает, как надо; бить – если всё наоборот.        Чонвон же напротив: никому не тычет тем, что обладает колоссальным умом, что обладает всеми данными, чтобы стать великим. Впрочем, сам он себя таковым и считает. Великий и ужасный Ян Чонвон. Его идиота-папашу сменит такой же отвратительный диктатор, если до этого дойдёт.  Хорошо, что Ян Чонвона совершенно не интересует власть. Его интересует лишь возможность показать отцу, как того развратила его должность, и каким херовым папашей он был для единственного сына. Может, в конце сослать его аналогично тому, как он куда-то дел его маму. Это уже нюансы.  – К тебе будет приставлен старший лейтенант Пак. Только попробуй сделать что-то, что ему не понравится, и он мигом выкрутит тебе руки.  Старший лейтенант Пак? Это ведь тот самый?        Губы Чонвона растянулись в хитрой улыбке. Надо же, птичка сама попала в клетку, ничего не подозревая. Говорит, старший лейтенант выкрутит Яну руки, если что-то не понравится? Что ж, вызов принят. Пусть ему не нравится ничего, в таком случае. Пусть от каждого слова, взгляда и жеста он приходит в бешенство.        Когда его отец, сообщив “радостную” весть, отправился на очередное собрание совета, Чонвону ничего не оставалось, кроме как покинуть свою царскую тюрьму, залезть на мотоцикл и умчаться в привычном направлении. В единственное место в Закрытом городе, где он мог ненавидеть своего отца открыто и высказывать своё мнение, не боясь последующих ударов, новых синяков и бесконечных унижений. 

***

      – Твой братец будет следить за мной, представляешь? – губы Чонвона искривились в усмешке. – Мой безумный папаша приставил его ко мне, чтобы следил.  – Тогда что ты здесь делаешь? – иронично интересуется у него Сону, поправляя свои красноватые волосы. – Разве тебе позволено бывать у Ли Хисына в особняке? Все знают, как к нему относится правительство.        – Какая к чёрту мне разница, – огрызается Ян, закусывая губу и отводя взгляд, – я ненавижу своего дебильного папашу! Помочь Ли Хисыну прийти к власти и сместить моего отца – лучшее, что я могу сделать для Закрытого города.        Ким смотрит на него снисходительно. Так смотрят на нашкодивших котят, которые творят что-то неправильно, но из дома их всё равно не выгоняют, потому что жалко.        В особняке Ли, несмотря на поздний час, относительно спокойно. То ли дело в погоде, набирающей дождливые обороты благодаря поздней осени, то ли дело в ужесточившихся законах. Всё меньше людей пытается сюда попасть за низменными удовольствиями, хотя, кажется, в тяжёлые времена гости должны выстраиваться табунами перед главным входом. Разве нахождение здесь – не лучшая возможность сбежать хотя бы на вечер от отвратительной реальности и почувствовать себя свободным человеком? Однако, возможно ситуация могла быть иной. Если Ли Хисын в очередной раз устроил публичное наказание кого-то из провинившихся… Мало кто захочет вновь попасть под его горячую руку.        – Ты правда думаешь, что Ли Хисын – лучшая кандидатура на пост главы? – прямо спрашивает Сону.       – Ты не видишь? – удивляется Чонвон, озираясь по сторонам и разводя руками в стороны. – Это место… Закрытый город похож на Ад! И кто его таким сделал?        – Ад – это не место, – качает головой Сону, ставя свой опустевший хрустальный бокал на стеклянный столик возле его кресла, – Ад – это люди.        – Мне без разницы, кто будет стоять у власти, – добавляет брюнет, – просто пусть мой отец потеряет всё, что имеет. Пусть у него ничего не останется. И тогда я посмеюсь ему в лицо, ведь всё, за что он так борется, больше не будет ему принадлежать. Это то, что он заслуживает.        Сону хмурится и начинает крутить кольцо на пальце.       – Советую ответить моему брату, он звонит тебе уже второй раз, – намекает на лежащий на столике телефон парень.       Тот уже несколько раз оповещал о входящем вызове, но Чонвон даже пальцем не пошевелил, чтобы ответить или хотя бы отклонить звонок, раз разговаривать не собирался.        – Подождёт, – жмёт плечами тот.        – Ты плохо знаешь моего брата, – сверлит его взглядом Ким Сону, – не буди в нём зло. Не ответишь в третий раз, он ворвётся в здание и устроит резню. Для этого человека нет ничего выше, чем приказ. Тебе хочется острых ощущений?       – Что, даже тебя убьёт? – не верит ему Ян, встречаясь с ним взглядами.  И Чонвон правда замирает на мгновение, потому что Ким Сону кивает. И весь его вид позволяет убедиться в том, что это правда. Нет ничего выше приказа. Он настолько долбанутый? Ну да, а кого же ещё мог выбрать его дорогой папочка в няньки? Только отбитого и поехавшего идейного военного, которому только дай возможность усомниться в чей-либо праведности. Веселье Чонвона оборачивается серьёзностью. Кажется, он недооценивает своего нового телохранителя.       – Тогда мне лучше встретиться с твоим братом, – поднимается с места Чонвон, подхватывает свой телефон со стеклянного столика и бросает его в карман кожаной куртки. – Что ж, увидимся. Я загляну ещё раз на неделе.        – Если сможешь, – снисходительно улыбается ему Сону в спину.        Брюнет направляется к выходу, чувствуя, как телефон в нагрудном кармане куртки снова начинает вибрировать от входящего звонка. Если не ответить, этот чёрт в кожаном плаще правда заявится сюда? Он правда устроит перестрелку или что-то типа того, чтобы просто забрать Чонвона домой по приказу сверху? Этот тип реально настолько одержимый идеей исполнять приказы или же он преследует нечто большее?        Но как только парень пересекает порог особняка, он чуть ли не врезается в другого человека. Этим мужчиной оказывается старший лейтенант Пак, возвышающийся над ним, словно скала, в своём неизменном чёрном кожаном плаще. Чонвон хочет возмутиться, спросить, как его вообще пропустили на территорию за ворота, но натыкается на сталь чёрных глаза и понимает – он просто не оставил выбора охране. Старший лейтенант держит в руке чёрный зонт, купол которого накрывает и Чонвона.        – Идёт дождь, – спокойно сообщил он без приветствий и лишних слов. – Поэтому я ждал здесь.       – Я не ответил на третий звонок, – дерзко ответил ему Чонвон. – Что бы ты сделал, старший лейтенант Пак, если бы я не вышел из особняка?       – Позвонил бы ещё один раз, – с нечитаемым выражением лица ответил тот.        – И ты не ворвался бы вовнутрь, не устроил бы резню, не перестрелял бы охрану, требуя меня отдать? – продолжил наседать на него с вопросами Ян, пытаясь докопаться до сути.        – Нет.        – Почему?        – Мне приказали сопровождать Ян Чонвона, а не вмешиваться в его личную жизнь.        Бред. Какой бред. Этот военный точно лжёт и манипулирует. Ким Сону ведь прямым текстом сказал, что этот человек опасен, ему всё равно на замки и стены, он прорвётся. Но почему внутри души Ян Чонвона в этот момент будто что-то надрывается и стонет? Почему ему кажется, что впервые кто-то, кто ниже его по статусу, не пресмыкается перед ним, не боится? Почему ему кажется, что впервые кто-то, кто точно его превосходит по физическим показателям, не тычет этим в лицо?        Он переводит взгляд в землю, затем снова поднимает, чтобы разглядеть чужое лицо, его мужественные черты лица и короткие тёмные волосы, его взгляд, в котором нет ни капли жалости и слабости. Может, он даже и не человек вовсе, а новейшее изобретение из секретных лабораторий? Киборг. Подобие человека лишь внешне с механическими деталями под кожаным плащом.        Как убедиться в том, что перед ним в действительности стоит человек, а не новое безжалостное оружие под управлением его отца? Раздеть его и прощупать полностью?        А что? Отличная идея.        – Я бы хотел, чтобы ты вторгся в мою личную жизнь, старший лейтенант Пак, – облизывая губы с обезумевшим взглядом сообщает ему Чонвон, подходя ближе, приближаясь к нему так, что появляется возможность не говорить, а шептать прямо в ухо, – более того, тебе бы я разрешил вторгнуться в моё тело.        Он думает, что очевидный пошлый флирт выведет его из себя, но тот почему-то никак не реагирует, даже не меняется в лице. Это злит Чонвона.        – Я отвезу тебя домой.        – К себе? – обольстительно уточняет Ян.        – Иди в машину, – игнорирует его недвусмысленные вопросы мужчина.        Чонвон чувствует, как кровь внутри его вен бурлит, вскипая. Обычно он чувствует себя так, когда гоняет на высокой скорости по улицам Закрытого города на своём мотоцикле, адреналин смешивается с его плотью и кровью, заставляя его получать удовольствие. Рядом с этим мужчиной он чувствует тоже самое – возбуждение. Ему хочется вернуться домой и поблагодарить отца за такое надёжное сопровождение. Впервые тот сделал отличный выбор. Чонвону же остаётся привязать старшего лейтенанта к себе, заставить его сходить с ума от желания близости и настроить против главы Закрытого правительства. И тогда месть Ян Чонвона наконец-то свершится. 

***

      Со столкновения с патрулём за стенами прошло всего несколько дней. Рану Ыйджу зашили и перевязали, наказав не тревожить в течение пары недель. Переживающий Джо запретил Бёну даже помогать тому на кухне, чтобы случайно не сделать своей ране хуже, поэтому парень только наблюдал за чужой готовкой и мастерским управлением ножом. В какой-то момент стало ясно, что так профессионально он использует нож не только для разделывания рыбы и шинкования моркови.        В Голодном волке всё перешло в режим ожидания. Кей знал, что Фума и Маки озабочены вопросом оружия, проверяют запасы, подсчитывают патроны и готовятся. Тётушка Ли же вдруг растерял свою природную говорливость, закрылся в своём кабинете и не показывался внизу. Николас иногда возвращался в ресторанчик, но с вожаком не контактировал, занимаясь своими делами. Словом, все, кто приходил в Э Лан будто бы существовали сами по себе, и даже Ыйджу, лучший друг Кея, будто бы держался поодаль после того случая.        Кей ведь убил троих человек.        Собственные воспоминания казались смутными, словно их накрыли туманом, подменив чёткие картинки запахами, звуками и ощущениями. Лязг металла покорёженных машин, осыпавшаяся штукатурка домов, хлюпанье крови под ногами, крики от боли, стоны от ужаса и предсмертные хрипы. Руки, липкие и противные. А ещё была сила. Огромная, раздирающая его тело будто бы изнутри, пытающаяся сорвать мешающую человеческую оболочку, в которой больше не было смысла. Кей никогда не чувствовал себя настолько полноценным, как в момент сражения.        И всё-таки он убил троих. И ощущение крови, в которой увязли его руки по локоть, человеческих внутренностей, лопающихся в его хватке, хруст раздробленных костей, все эти мысли мельтешили в его голове, заставляя себя чувствовать чудовищем. Он чувствовал себя зверем, сходящим с ума от голода.        Неудивительно, что Бён Ыйджу его сторонился. Если бы Кей мог сбежать от самого себя, он бы это определённо сделал.        После того случая Кею даже не удалось поговорить с Ыйджу по поводу его взаимоотношений с Николасом. Как минимум, сложно было понять, что находится в голове этого бешеного парня, не считающегося ни с чьим мнением, кроме своего собственного. Почему он дал Бёну пистолет? С какой целью? Почему Ыйджу его взял и держал при себе? Слишком много вопросов оставались без ответов.        Кей резко повернул голову за пару мгновений до того, как в ресторанчике появился Николас. После столкновения с патрулём, органы чувств начали работать иначе. Теперь Кей слышал, как бьётся чужое сердце так, словно лежал, прислонившись ухом к грудной клетке; он слышал запахи так, будто духами водили у него перед носом; любое прикосновение ощущалось ярче в несколько раз. Кей только и мог, что задаваться вопросом, всегда ли так теперь будет? Или это временное явление, и вскоре всё сойдёт на нет?        Николас, однако, прервал его мыслительный процесс, нависнув над ним с серьёзным видом.        – Идём.        Разве был у Кея выбор? Он встал со стула и пошёл за Николасом на второй этаж, даже не заметив, как их обоих проводил взглядом обеспокоенный Ыйджу.        Они поднялись в комнату Николаса. Странные ощущения. До этого Кей был здесь только один раз: сразу после их переезда за стены. С тех пор много воды утекло, много произошло событий, и вот он снова тут. В священной обители этого неугомонного худощавого парня.        Николас проходит вглубь комнаты, подхватывает со стеллажа пару стаканов, один из них – с мелкими трещинами, и тёмную бутылку с неизвестным содержимым. Когда парень откупоривает бутылку, резкий запах спирта и чего-то лесного заставляет Кея скривить лицо. Алкоголь.        – Это называется джин, – сообщает ему с умным видом Николас, строящий из себя знатока то ли алкоголя, то ли прошлой жизни.        Кей кивает, наблюдая, как хозяин комнаты разливает содержимое бутылки по двум стаканам. По чуть-чуть. Видимо, у того нет цели напоить старшего до смерти и заставить плясать под свою дудку.        Не то, чтобы Кей никогда не встречал алкоголь в Закрытом городе, просто его продажа была по большей мере не нелегальной, но нежелательной. В центре Закрытого города на прилавках магазинов можно было найти только напитки с низким содержанием спирта, и то за их продажей пристально следили. От полиции не скрывался факт, что кто-то из горожан купил что-то деструктивное, поэтому за их поведением начинали следить пристальнее. Выпивать можно было только дома или в специальных для этого заведениях, во всех остальных случаях сразу же отлавливали и увозили. Куда – Кей не знал. Но чем дальше городские отдалялись от центрального района, тем проще было достать что-то посильнее и повыше градусом. Только после такой покупки лучше возвращаться домой как можно быстрее и незаметнее, минуя встречающиеся патрули. Кей ни разу не был в таких местах, где продавали, и ни разу не нарушал закон. До той самой встречи с Николасом.        – Пей, – сказал ему Николас, нетерпимо придвинув к нему стакан ближе. – Разговор будет не из простых.        У Кея не было нужды принюхиваться к содержимому стакана, чтобы резкий спирт дал ему в нос. Вряд ли это могло бы быть приятным на вкус напитком, но Николас сидел выжидающе, не сводя взгляда с парня, пока тому не пришлось выпить всё залпом. Кей поморщился, ощутив, как горечь сводит ему горло. Его насильник только победно ухмыльнулся, а затем тоже осушил свой стакан одним глотком.        – Вижу, у тебя есть ко мне какие-то вопросы, – вдумчиво протянул тот, – задавай. Я отвечу.        – С чего такая щедрость?        – Мне придётся дать тебе то, что ты хочешь, прежде чем я попрошу об ответной услуге.        – Вряд ли я смогу тебе чем-то помочь, – ответил ему Кей, и в его голосе отлично чувствовалось имеющееся раздражение.        – Я уверен, что сможешь, – хладнокровно заявляет ему Николас, плюхаясь в истрёпанное годами старенькое кресло с накинутым на него пледом. – Что ты хочешь знать, золотце?       Кей хоть и пытается не обращать внимания на странное и приторное обращение Николаса, но всё же его лицо с трудом скрывает негодование вперемешку с отвращением.        – У меня слишком много вопросов к тебе.        – Мы никуда не спешим.        – Да? А мне казалось, что спасение Сонхуна не терпит промедлений.        Николас опасно усмехается. Затем снова тянется к бутылке и наливает себе джина уже больше, чем в прошлый раз. Снова заливает в себя залпом, вытирает рот тыльной стороной руки и вдруг смотрит на Кея исподлобья, как на злейшего врага.        – Всё это время я придумываю план, анализирую, просчитываю варианты, убиваю за деньги, чтобы пополнить запасы оружия, – опасно скалясь, перечисляет он, загибая пальцы на руке, – не надо попрекать меня тем, что я нихуя не делаю, Кей. Я здесь единственный, кто хоть что-то делает для его спасения, пока тётушка Ли просиживает жопу в кресле своего кабинета! Этот сукин сын сбежал как трус, прячется, потому что понимает – проебался! И слушать от тебя нотации, что я должен делать и в какие сроки, я не собираюсь. Ты – не вожак. Ты здесь чужак и должен подчиняться правилам. Так что задавай свои чёртовы вопросы, а потом слушай. Понятно?        Вопреки всему джин не сбавляет обороты, а только распаляет нарастающий конфликт и желание Николаса доминировать в любом аспекте. Поэтому Кею ничего не остаётся, кроме как играть по его правилам, чтобы не нарваться на проблемы с психопатом.        – Хорошо, я задам свои вопросы, – спокойно перевёл тему Кей. – Зачем ты был там, Николас? Я учуял твой запах задолго до твоего появления.        – А Ыйджу тебе не рассказал?        – Нет.        – Удивительно, – губы парня растягиваются в довольной улыбке, – этот пацан защищает меня от тебя. Неужели я ему настолько нравлюсь? Он сходит по мне с ума, скажи?        Кей задумчиво жмёт плечами, игнорируя очевидную провокацию со стороны парня. Бён Ыйджу один из самых умных парней Закрытого города, отличник и перфекционист. Такие, как Бён Ыйджу, даже свою симпатию способны рассчитать, опираясь на голос разума. Он ведь даже предлагал Кею переспать, чтобы его первый раз прошёл так, как надо, без боли и страха, основываясь на доверии. Шанс, что такому, как Ыйджу может нравиться поехавший псих… Равны практически нулю. Вряд ли он может испытывать к Николасу что-то кроме жалости и снисхождения. И то очень сомнительно. Однако. Почему он взял у него пистолет? Ради самозащиты?        – Твои способности могли проявить себя только в ситуации угрозы для жизни, – пояснил ему Николас, – поэтому я слегка подтолкнул обстоятельства вокруг вас двоих, чтобы механизм заработал. Правда, пришлось немного пожертвовать Ыйджу, но результат всегда оправдывает средства.        – Ты правда так думаешь? – с подозрением интересуется у него парень.        – Да, – подтверждает его опасения тот. – Поживёшь с моё и поймёшь, что это единственное правило выживания.        – Мы ведь были знакомы раньше.        Кей говорит это вслух даже без вопросительной интонации. Кошмарные сны, мучавшие его ранее до проявления вируса, теперь казались не плодом фантазии его измученного сознания, а затёртыми воспоминаниями, которые отчаянно пытались скрыть. События, словно старые чёрно-белые фотографии, иногда сами всплывали в его голове, обрастая всё новыми подробностями. Здание с огромными окнами, огороженное железным высоким забором, длинные коридоры и витиеватая лестница, по которой приходилось бегать туда-сюда каждый день. Кровь из носа и тёмный паркет в общей гостиной. Светлые обои с абстрактным рисунком, свисающая с потолка люстра с плафонами в виде цветов-колокольчиков, картины в толстых рамах и огромные деревянные часы, мирно отстукивающие куда-то уходящее время. Учебные классы, пыльный цветастый ковёр и расстроенное пианино в углу. Звуки минорных аккордов и тяжёлая поступь докторов. Деревянный стул в столовой, ножки которого всегда почему-то скрипели. Белая тюль до пола, летающая по комнате, если учителя открывали окна, и образовывался сквозняк. Комната с детскими игрушками для тех, кому не повезло попасть туда ещё детьми, разбросанные головоломки, развивающие умственные способности и книжки почему-то без рисунков. Аромат спиртовой обработки словно в больнице и стеклянные банки с таблетками. Очередь на приём лекарств после каждого приёма пищи, выстроенная в столовой. Комната с железными кроватями и прикроватными тумбочками, чугунная батарея с облупившейся краской и абстрактные рисунки на стенах, ставшие родными, если по ним водить пальцем каждую ночь в ожидании сна. А ещё были подростки, другие ребята. Чьё-то лицо с россыпью родинок, девичья яркая улыбка и уже потом Николас, не разговаривающий с другими, дикий и агрессивный, когда той девчонки не стало. Кей почему-то отчётливо помнит, что она умерла.        – Были.        – Кажется, отношения между нами были так себе, раз теперь ты меня ненавидишь.        Николас тушуется. Молча, разливает джин вновь по стаканам и придвигает один Кею. Весь внешний вид парня вдруг выдаёт нечеловеческую усталость, словно кувшин сожалений наполнился доверху, и теперь даже льётся через край, целым океаном, топя в себе их владельца.        – Больше всех в этом мире я ненавижу самого себя, – шепчет он прежде, чем снова выпить. – А ты был единственным человеком, который не давал мне сойти с ума. До своего предательства.        – Что я сделал? – спрашивает Кей с искренней надеждой понять.        Понять самого себя из прошлого, понять нынешнего Николаса и его затаённые обиды.        – Это в прошлом, – отмахивается от него тот, оставляя предательство закрытой темой.        – Мне кажется, ты пытаешься быть хуже, чем ты есть на самом деле, – говорит ему с уверенностью Кей, опустошая свой стакан, уже даже не кривится от горечи алкоголя.        Его сознание вдруг начинает мутнеть слишком резко. Словно в его голове кто-то невидимый нажал на рычаг, приводя процесс в действие. Николас перед ним уже не кажется таким уж чудовищем, повёрнутым на жестокости и способным убить человека в любой момент. Прошлое уже не кажется таким пугающим и далёким. Кею хочется докопаться до сути, закрыть глаза и полностью увидеть события стёртых лет.        Николас с отвращением усмехается.        – Ты мне однажды уже это говорил, – тянет он, – тебя не пугало то, что я сделал. Тебя не пугало даже то, что меня регулярно уводили в изолятор, ты не боялся получить от учителей или докторов наказание, не боялся, что тебя изобьют до полусмерти. Когда мы встретились снова, в тот день, и я попытался тебя убить, всё повторилось… Твой взгляд. Ты никогда не боялся смерти, словно твои инстинкты самосохранения были вырублены ещё до твоего рождения. Наверное, поэтому только ты меня и не боялся.        – Я и сейчас тебя не боюсь, – перебивает его Кей, пытаясь зацепиться за силуэт напротив, теряющийся в расфокусе.        – Зря, – скалится тот, – нет ничего страшнее человека, которому нечего терять. У меня осталось последнее дело в этой жизни. Как только я с ним расправлюсь, я…       – Заживёшь со спокойной душой?        – Я с ней умру.        Кей замолкает. Николас подливает ещё. Они чокаются и пьют. Комната беспощадно плывёт. Кажется, его всё-таки смогли напоить.        Значит, как только Николас с чем-то закончит, он умрёт? Значит ли это, что спасение Пак Сонхуна и его возвращение в стаю это то самое дело, которое нужно завершить? Поэтому он так за него борется, несмотря ни на что?        – Я помогу тебе, – язык Кея заплетается, но он говорит уверенно. – Я помогу тебе спасти Сонхуна из притона.        – Отлично, – довольно улыбается Николас, – потому что ты – часть моего плана, золотце.