Волчье чутьё

Вместо поцелуев он дарит пятна крови.

      Следующее утро вдруг дарит им солнечный свет, проникший в ресторанчик через грязные деревянные окна. Яркое солнце, по летнему радостное, но ошибочно тёплое и притягательное, ведь на улице лето давно уже сменила осень.       В тот день на пороге Голодного волка впервые появился посетитель, не спешивший вкусно поесть, а принёсший весть. В закрытую дверь постучались, и Джо поспешил открыть. Ыйджу удивлённо взглянул на дверной проём, не понимая, кто мог вести себя подобным образом. Открыв дверь, они увидели за ней собачницу. Рядом с ней сидел доберман, и вместе этот тандем выглядел, как сбежавшая с уроков школьница с плохим характером из трудной семьи и её верный четвероногий друг. Волосы собачницы выглядели спутанными и взлохмаченными, а выражение лица вместо привычного агрессивного вдруг сменилось на обеспокоенное и разбитое.       – Где Николас? – спросила она.       – Спит наверху, – уведомил её Джо, жестом намекая, чтобы та проходила внутрь ресторана.       Но собачница не сдвинулась с места.       – Разбуди его, Джо, – попросила она.       Юноша кивнул и отправился на второй этаж выполнять опасное поручение. Будить Николаса или влезать в его личное пространство строго запрещалось. Николас и так не славился уравновешенным характером, а прибавив ко всем обстоятельствам раннее пробуждение, можно было получить в результате кулаком по роже.       Бён Ыйджу поднялся со стула и поморщился. Плечо не беспокоило его только в состоянии покоя, но стоило ему пошевелиться, ранение давало о себе знать.       – Что случилось? – поинтересовался он у смятённой собачницы.       Но девушка в ответ на его вопрос только покачала головой. На удивление Николас не заставил себя долго ждать, и уже через несколько минут стоял внизу, одетый в белую майку и широкие тёмные штаны. Собачница, увидев Николаса, переменилась в лице, а доберман вскочил на лапы.       – Я тут, – зачем-то сообщил парень, хотя все присутствовавшие и так прекрасно видели, что он здесь.       – Чарли плохо, – проговорила собачница, и её глаза вмиг почернели.       – Идём, – коротко бросил ей Николас, подхватив с настенной вешалки свою кожаную куртку.       Ыйджу не знал, можно ли пойти с ними, поэтому переглянулся с Джо. Тот ему кивнул, намекая, что Бён может пойти, если того хочет. Ыйджу, правда, на уровне инстинктов чувствовал, что его присутствию Николас не слишком-то обрадуется, но препятствовать не станет.       Ыйджу знал, кто такой Чарли. Не многие собаки в отеле имели клички, но у некоторых они всё же были. Чарли звали пса среднего размера, с тёмной шерстью, лохматого, но с большими, умными и задумчивыми глазами, словно он прожил не один десяток жизней, и его опыта хватило бы на всех с лихвой. Чарли был дружелюбным псом и с удовольствием подпускал к себе людей, если чувствовал, что те ему никоим образом не навредят. У него словно был встроен опознавательный датчик на всех, позволяющий отличить хороших и добрых от плохих. Ыйджу тогда удивило, что Чарли не сторонился и не боялся Николаса, как это делали многие собаки, никогда воинственно не рычал, препятствуя любому контакту, однако, Бён почему-то никогда не интересовался у собачницы, почему пёс вёл себя так с Николасом. Словно внутренний голос ему подсказывал, что этого делать не стоило.       Перед входом на территорию полуразрушенного отеля Николас поравнялся с Ыйджу, позволив собачнице с доберманом уйти вперёд.       – И зачем ты пошёл? – холодно спросил он. – Собираешься смотреть на чужую смерть?       – Смерть? – испуганно повторил Бён вслед за ним.       Николас горько усмехнулся.       – Разве ты не понял, зачем пришла собачница? – задал он вопрос, на который не ждал ответа.       Бён помрачнел, кажется, наконец, понимая смысл его слов и прихода девушки в ресторанчик. Собачница ведь в действительности плохо относилась к стае и взглядам её вожака, поэтому старалась держаться как можно дальше от их “базы”. То, что она самостоятельно пришла в такое место, говорило о многом, но, увы, ни о чём хорошем.       – Пойдём, – всё же позвал его за собой Николас прежде, чем исчезнуть в дверном проёме спрятанного во тьме холла отеля.       Когда они зашли в один из отельных номеров, залитых солнечным светом, собачница села на колени в углу. Пройдя вглубь за Николасом, Ыйджу увидел, что на полу, на скомканном старом одеяле синего цвета лежал Чарли, бездумно смотрящий в одну точку на стене. Пёс лежал неподвижно, укрытый сверху поношенным пледом, всё его тело было словно в сильном напряжении. Пёс увидел Николаса, кажется, он хотел поприветствовать его как обычно, вскочить на лапы и радостно завилять хвостом, но он был не в состоянии. Чарли поднял свой мутный белёсый взгляд, чтобы вглядеться в парня, присевшего на корточки и склонившегося над ним, но не более. Кажется, он был уже не способен ни на что большее. Зрение подводило пса, и больше он не мог разглядеть черты Николаса.       Ыйджу так и стоял поодаль, не решаясь подойти ближе.       – Привет, Чарли. Скучал? – спросил его хриплым голосом Николас, опустив свою руку на его шерсть, поглаживая.       Собачница, заметив, что Бён не подходит, пригласила его ближе жестом руки. Когда Ыйджу подошёл ближе, он увидел, что псу уже, кажется, было всё равно на тех, кто его окружал.       – Он боится оставаться один, – уведомила их собачница, – но я должна была позвать тебя, Николас. Это же Чарли.       – Я знаю, – прошептал он, поглаживая измождённую собаку. – Я пришёл.       Услышав это, пёс под его рукой задёргался, его тело свело судорогами. Николас только тяжело выдохнул, продолжая поглаживать его тёмную шерсть.       Девушка поднялась с колен, схватила Ыйджу за локоть и увела из комнаты.       – Поверь, ничего приятного там сейчас происходить не будет, – сказала она.       Выйдя за порог номера, до ушей Бёна донеслась песня на незнакомом ему, уже забытом языке, утраченном благодаря техническому прогрессу. Голос Николаса был глубоким, хриплым и тихим. Мотив мелодии был грустным, даже не понимая слов, Ыйджу мог понять, что её текст разбивает сердце.       – Я всегда хотел спросить, – начал Ыйджу, обращаясь к собачнице, – почему Чарли его не боится? Остальные собаки держатся подальше, понимая, что он за человек. Ну, в смысле не человек вовсе.       – Когда я нашла Николаса ещё подростком, – заговорила она, – он только сбежал из того адского места, где над ним проводили дерьмовые эксперименты с вакцинами и генами, которые просто не укладываются в голове… Николас уже тогда был с Чарли. Они оба – худые, забитые, ободранные и обиженные на весь мир. Он не говорил, где подобрал собаку, но я догадалась, что он вытащил пса из беды. С тех пор они были друг у друга. Николас и Чарли взрослели и сопротивлялись всему миру вместе. Два года назад он вверил мне заботу о Чарли, сказал, что так ему будет безопаснее и спокойнее, пока сам Николас пропадает за стенами на своих миссиях.       Ыйджу вдруг заметил, как плечи Николаса словно опустились вниз от огромной и тяжёлой ноши. Его голос надломился. Тело Чарли снова свело судорогами, на сей раз дольше и сильнее, чем в прошлый. Пока всё это не закончилось, и Николас не закончил петь.       Какое-то время он молчал, и Ыйджу казалось, что всё обошлось.       – Он умер.       Голос Николаса прозвучал как вердикт судьи в конце длинного заседания.       Собачница кротко кивнула. Ыйджу заметил, что та украдкой вытерла рукавом начинающие собираться в уголках глаз слёзы. Бён же, заметив, в углу номера отеля обездвиженное тело Чарли, начал часто моргать. Глаза защипало от накатывающих слёз.       Николас не плакал. Наверное, он мог бы, если бы не был чудовищным психопатом, просчитывающим всё наперёд и играя с человеческими душами так, как вздумается. Наверное, он бы плакал навзрыд, если бы не лишал этими же руками, гладившими шерсть умирающего Чарли, других людей жизни. В конце концов, он убийца. Разве ему свойственны сожаления и горечь потери?       Николас ушёл в поисках лопаты, чтобы вырыть яму и похоронить тело умершего четвероного друга, брата, разделившего с ним тяжести жизни.       – Это место, где проводились опыты, значит, и ты была там? – дрожащим голосом продолжил с вопросами Ыйджу, не представляя, когда ещё ему подвернётся возможность поговорить начистоту о прошлом волка.       Но та только покачала головой.       – Нет, – возразила девушка, подходя ближе к Чарли, чтобы закрыть ему глаза навсегда, – я никогда не была там. Меня сослали за стены ещё подростком как неугодную.       – Что ты сделала? – не унимался Бён в попытках докопаться до сути и приблизиться хоть немного к реальности того мира, в котором теперь был вынужден жить.       – Я убийца, – горько улыбнулась собачница, подняв на него свой взгляд, – возможно поэтому я приютила Николаса. Узнала в этом ребёнке себя.       – Могу я спросить…       – Кого я убила? – перебила его собачница. – Всё просто. Моя мать вышла замуж за другого мужчину после смерти отца. Мужчина оказался подонком, но выносить сор из избы запрещалось законом. Чёртов Закрытый город. Этого мужчину подобрали ей с помощью социальной программы, и заявить государственному органу, что оно обосралось… Поди попробуй.       – Разве не было другого выхода?       – Он её избивал, – продолжала собачница, отведя взгляд, – бил так, чтобы синяки были на скрытых одеждой местах, чтобы никто не заподозрил. А потом попытался изнасиловать меня. Знаешь ведь, что такое изнасилование? Мне было тринадцать, а этот ублюдок напал на меня, пытаясь залезть мне в штаны, пока матери не было дома. Это было так противно и мерзко. Я кричала, вырывалась, но ему было плевать. Камерам в доме было всё равно, этот урод их выключил, как потом оказалось, чтобы мне никто не поверил, если я вздумаю настучать и рассказать всем. Но до этого не дошло… Когда он набросился на меня, я сумела схватить с кухонного стола нож и вонзить ему в живот. Правительство не стало меня защищать, мне пришлось сделать это самой. У меня никого не было, кроме меня.       – Он умер от этого? – не поверил ей Ыйджу. – Можно было доказать, что ты защищалась, и…       – Я вонзила нож в его живот двенадцать раз. Тогда уже сложно было доказать, что я защищалась, а не наслаждалась его убийством. Я уже и сама не уверена, как дела обстояли на самом деле, и было ли это просто самозащитой. Так или иначе я убила его… Пойдём, Ыйджу. Мы должны помочь Николасу с похоронами, этот ублюдок совсем не умеет просить помощи.       Парень возвращается с найденной лопатой и кивком головы велит следовать за ним вниз. Яму копают там же, прямо на заднем дворе заброшенного отеля. Николас делает всю работу, не проронив ни слова. Ыйджу старается не смотреть на тело умершего Чарли, скрытого пледом, но мыслями возвращается к нему. Смерть снова нагнала его. Кажется, в последнее время она стала его верной спутницей, постоянно следуя за ним по пятам. Обернётся – наткнётся на её сгорбленный и тощий силуэт, она – улыбнётся, криво и беззубо, и тогда Бён пропадёт. Это будет его последний день в этом мире. Ыйджу теперь часто раздумывал о смерти. Неужели, чтобы что-то понять, нужно было пережить лишения, страх – липкий и обезоруживающий, боль – физическую и душевную, близость смерти? Только лишь с этими условиями уравнение имеет право на существование? Поэтому люди Закрытого города не задумываются о том, какой может быть жизнь вне его стен? Ыйджу ведь тоже никогда не задумывался, пока его не поместили во все необходимые задачей условия.       Когда Николас заканчивает возиться с ямой, собачница помогает ему уложить тело мёртового четвероногого друга. Засыпать могилу землёй он не спешит, продолжая смотреть на очертания тельца Чарли, укутанного в старый плед. Собачница, молча, дотрагивается до плеча Николаса, деля с ним его потерю и горе.       – Теперь я и его потерял.       Ыйджу вдруг замечает, что взгляд Николаса стекленеет и не выражает больше никаких эмоций. В его глазах нет ничего, кроме бескрайней тьмы вперемешку с болью, которую он скопил в себе за всю жизнь, а его плечи будто бы сгорбливаются под тяжестью ноши, что он несёт на себе.       – Я вытащил его из обломков здания ещё щенком, нёс его на своих руках, перепачканных кровью, – продолжает он говорить надломлено, – но сейчас я переносил его мёртвое тело. Это тело… Оно ведь было моим другом, моей семьёй. Почему же сейчас оно превратилось в несгибаемую и остывающую куклу?       – Любая смерть – тяжело, – напоминает ему собачница.       – Когда ты теряешь то, за что боролся, это тяжело, – голос Николаса наполнен бессилием, он и сам весь – до краёв им заполнен, – сколько бы усилий ни приложил, сколько бы ни старался, всё равно их оказывается недостаточно.       Закапывают могилу в гробовом молчании.       Убийца, чудовище, существо, не имеющее эмпатии, почему прямо сейчас выглядит таким покинутым, таким печальным и холодным, словно пробирающийся через оконные рамы осенний ветер? Его порывы режут кожу, оставляя неглубокие, но ощутимо болезненные красноватые следы. Сколько таких шрамов на теле и сердце самого Николаса, погрязшего во тьме собственной судьбы и литрах человеческой крови?       Его молчание давит на Ыйджу, и тогда он вдруг осознаёт, что иногда одиночество куда ощутимее, когда вокруг есть люди.       Бён думает, что Николас пропадёт в очередной раз. Возможно, даже не станет провожать человеческий балласт до ресторанчика и сразу исчезнет в подворотнях города за стенами, чтобы остаться вновь наедине со своей бедой, как он делает обычно, когда с чем-либо не справляется, когда что-то не ускользает из-под его контроля, но Николас, напротив, остаётся.       – Я сожалею, – еле слышно бормочет Ыйджу на обратном пути.       Парень рядом с ним только горько усмехается.       – Тебе здесь не о чем сожалеть, – безразлично отзывается он. – Сожаления – это моя участь.       – Смерть – это естественный процесс, – пытается приободрить его Бён, – ты не должен чувствовать свою вину за его смерть. Он прожил хорошую жизнь, и закончил её рядом с хозяином, ты сделал всё, что мог, и…       – Ты издеваешься? – резко впечатывает его в стену Николас, отчего брюнет бьётся спиной об бетон, а его ранение начинает ныть новым приступом боли. – Или симпатия ко мне совсем запудрила тебе мозги, Ыйджу? Тебе стоит вернуть здравый смысл на место.       – Что? О чём ты? – моргает часто Бён, не понимая перемен в поведении волка. – Не будь таким… не поступай так, я знаю, что ты лучше, чем стараешься казаться.       – Лучше? И какой я по-твоему?       Николас хватает Ыйджу за футболку, тянет на себя и ещё раз бьёт о бетонную стену. Младший хрипит, хватается за руку парня, пытается её скинуть, хотя бы отдалить от себя, но все попытки тщетны из-за разницы в силе. Спина начинает гореть от удара, а в уголках глаз собираются предательские слёзы от ощущаемой боли.       – Я знаю… Я знаю, ты хороший человек, – кряхтит он, встречаясь взглядом с Николасом, пытается найти в них хоть что-то, похожее на милосердие.       Не находит.       Взгляд Николаса не содержит в себе ничего, кроме тьмы, всепоглощающей, непроглядной, он смотрит так, словно он – орёл, загнавший свою жертву в ловушку. Мама в детстве говорила Ыйджу, что птиц нужно уважать. После смерти только они будут летать над могилами.       – Ты нравился мне чуть больше, Бён Ыйджу, когда меня боялся, – с непонятной досадой говорит он. – Говоришь, моей вины нет? Смерть – естественный процесс? Стоит мне захотеть, и я прерву твою жизнь с лёгкостью, прямо сейчас. Моей вины столько, что с лихвой хватит на роту солдат.       – И всё же, – пытается прервать его монолог младший.       – Твоя память такая короткая? Я чуть не убил тебя и твоего друга, сдал вас солдатам, рыскающим по городу! Вас могли с лёгкостью пристрелить или взять под стражу и казнить в Закрытом городе. Ты настолько слепой, что дальше своего носа не видишь или хочешь видеть только желаемое?       Он отталкивает его от себя, словно выбрасывает мешок с мусором на помойку. Ыйджу чувствует себя отвратительно. Ему обидно и неприятно от поведения Николаса, но он не может ничего другого, кроме как терпеть, стиснув зубы. Он знает, что эти эмоции, напавшие на парня, всего лишь горечь и злость от неожиданной потери, и что в его душе ещё остаётся свет. Ыйджу хочет в это верить. Пусть даже он и наивный слабак по мнению Николаса, он продолжит верить в то, что хочет.       – Пошевеливайся, мы и так потеряли много времени, – бросает ему парень, уходя вперёд. – Я не могу потерять ещё одного друга.       Бён сразу понимает, что тот говорит о Сонхуне.

***

      Ресторанчик встречает недружелюбно. Как минимум, всегда открытые для посетителей, желающих набить свои желудки, двери, оказываются наглухо закрытыми. Привычные ароматы готовящейся еды и специй не витают в воздухе, и, кажется, будто бы сами тучи сгущаются над “Голодным волком”. Ыйджу становится не по себе от предчувствия, мурашки бегут по его позвоночнику, а полость рта пересыхает, словно кто-то рассыпал в ней песок.       Как только они проходят внутрь помещения, сразу же оказываются в центре внимания всех присутствующих. На привычных местах для посетителей, на столах, на стульях, лежат оружие и боеприпасы. Маки методично, уверенными и выверенными движениями закидывает патроны в чёрные сумки, Фума проверяет винтовки и пистолеты на боеготовность. К удивлению Ыйджу даже Джо не остаётся безучастным, он вертит в руках снайперскую винтовку, и это, кажется, первый раз, когда Бён видит его в таком свете, и понимает, что безобидный младший не такой уж и безобидный, помимо своих генных модификаций в придачу к умению отлично стрелять.       – Где Ли? – интересуется Николас, сразу же подходя к одному из столов с оружием.       Неудивительно, что он в этой обстановке чувствует себя, словно рыба в воде. Большую часть этого оружия наверняка Николас и достал, спонсируя вылазку.       – Он ушёл за картой, – отвечает Джо, всё ещё сосредоточенно рассматривая винтовку, словно от его пристального взгляда она вдруг превратится во что-то более приятное и дружелюбное, например, в букет полевых ромашек, и перестанет быть орудием, отбирающим чужие жизни.       Странно, но на первом этаже нет не только тётушки Ли. Ыйджу даже сначала не понял, что его друга среди присутствующих тоже не видно. На мгновение Бёна посещает мысль, что несмотря на содеянное, Кея наверняка тревожит чувство вины за жестокие убийства, и ему сейчас хуже, чем Ыйджу, являющимся лишь свидетелем той сцены.       – Отлично, – кривит губы Николас, одобряя чужие действия, – мы почти готовы.       – И правда, – саркастично отвечает Маки, продолжая методично перекладывать патроны. – Остаётся надеяться, что живых из этой передряги выберется больше, чем мёртвых.       – Никто не умрёт.       – Время рассудит, – жмёт плечами тот, очевидно, доверие к словам Николаса у него отсутствует.       Предчувствие. Должно быть, это дурное предчувствие ощущает не только Ыйджу, но и другие собравшиеся, словно после вылазки за Сонхуном грядут большие перемены. Думать об этом Бёну не хочется, но мысли тревожным роем сами по себе носятся по кругу в его голове.       Ыйджу не впервые видит оружие, он даже умеет стрелять. Он стрелял в военного, в конце концов! Но только сейчас, видя гору патронов и искреннее беспокойство на чужих, до этого непоколебимых, лицах, он понимает, насколько дела принимают серьёзный оборот. Они же действительно могут вернуться не полным составом.       А что если вообще никто не вернётся?       Если Николас, тётушка Ли и вся стая отправятся спасать Сонхуна, но в итоге сами попадут под пули Хисына и его наёмников, что будут делать Кей и Ыйджу? Останутся жить в “Голодном волке”, будто бы ничего не произошло?       Слышится топот. Со второго этажа вниз спускаются тётушка Ли в компании Кея. Друг едва заметно улыбается, но сразу же прячет все эмоции, запечатывая их внутри себя. Пара мгновений, и его лучший друг выглядит серьёзнее, чем когда-либо в жизни. Тётушка Ли разворачивает распечатанную схему, раскладывая её на одном из свободных от оружия и боеприпасов столов из тёмного дерева. Маки и Фума сразу же подходят ближе, сосредотачивая всё своё внимание на куске бумаги.       – Вау! Харуа настоящий красавчик, – присвистывает парень, – наши базы данных держатся только на нём.       – Ага, а военные базы данных из-за него страдают, – поддерживает его Фума.       Тётушка Ли, заметив замешательство на лице Ыйджу, торопится пояснить:       – Харуа один из наших, – живо отзывается старший. – Он работает под прикрытием на военной базе. На деле этот мелкий кто-то вроде компьютерного гения. Установил свои шпионские программы и сливает регулярно информацию. Так Николас и отследил ваше местоположение с Кеем и организовал спасательную операцию.       Бён задерживает свой взгляд на Николасе. Мышцы его тела напряжены, а челюсти сжаты, словно ещё чуть-чуть, плотина не выдержит, и парень, наконец, взорвётся. Его тело пойдёт трещинами, а злость прорвётся наружу, вперемешку с отчаянием. Он только что похоронил своего четвероногого друга, а теперь обсуждает план спасения Сонхуна. Интересно, какой ад творится в его голове прямо сейчас?       – Мм, Харуа был с нами в одном училище, знаете, для экспериментальных и невезучих, – продолжает Маки рассказывать, – и нам каждый день выдавали таблетки. Один чёрт знает, что там были за штучки такие, но от успокоительных и обезболивающих становилось жить легче. С таблетками в принципе было легче, чем без них. Так вот Харуа взломал компьютеры врачей и поменял дозировки.       – Тогда мы конкретно сидели, – соглашается с ним Фума.       – Иначе не могло быть, – жмёт плечами Маки. – Если не хочешь слететь с катушек от агрессии, которая долбит в голову, начнёшь принимать всё подряд, лишь бы заглушить в себе воющее желание размозжить кому-нибудь череп об пол в столовой.       Кажется, до Ыйджу начинает доходить суть их разговора. Кей тоже заметно хмурится. Таблетки, о которых идёт речь, явно содержат в себе наркотические вещества, вызывающие привыкание. Получается, детей пичкали насильно наркотиками? Помимо вероятности сдохнуть в любой момент, непонятного вируса и проводимых над ними экспериментов, их ещё и контролировали с помощью лекарств? Уму непостижимо. Учёные, очевидно, совсем сошли с ума.       – Поэтому мы конкретно подсели, и кто знает, что было бы, если бы не милый Харуа со своей благотворительностью…       – Слетели бы с катушек, как Николас.       – Так Николас наоборот слетел из-за таблеток.       – Заткнитесь! – ледяным голосом отрезает тётушка Ли, пресекая все дальнейшие возможные разговоры.       Слетели бы с катушек, как Николас? Получается, он был в другом “училище”? И у него не было среди знакомых добренького Харуа, готового помочь с таблетками для сдерживания агрессии? Что же всё-таки Николас натворил?       Сначала Ыйджу кажется, что Николас сорвётся и вмажет этим двоим по лицу, но тот на удивление сдерживается.       – Харуа сообщил, что мы можем пробраться в город сегодня через пятый контрольно-пропускной пункт. Большинство солдат перебросили в центр, – говорит тетёшка Ли, указывая пальцем на карте на нужную точку. – в Закрытом городе что-то происходит, но правительство тщательно скрывает и прячется, поджав хвосты. До поры до времени будут справляться, но нам нужно быть внимательнее и не попасться никому на глаза, тем более военным патрулям.       – Сегодня? – Бён перебивает тётушку Ли случайно, даже не осознавая. – Это всё случится сегодня?       – Тянуть нельзя, – строго отвечает Ли, заправляя свои длинные волосы за уши.       – Но что нам делать?       – Быть готовыми к отправлению, Харуа даст сигнал, сядем по машинам и поедем, – поясняет ему мужчина.       – Нет, я про себя и Кея… Мы останемся здесь вдвоём? – обеспокоенно спрашивает Ыйджу, невольно замечая, как собственные руки почему-то дрожат.       Он встречается взглядами с Николасом, и тот тянет губы в хищной улыбке. Плечо младшего отзывается фантомной болью, словно пуля не зацепила его, а осталась внутри навсегда.       – Ыйджу, – тон тётушки Ли становится серьёзнее, – Кей поедет с нами.       Ему кажется, что пол под ним проваливается, заставляя его лететь куда-то вниз, в саму бездну. Он чувствует, как на его лбу выступает холодный пот от осознания, что Кея у него забирают, увезут обратно в Закрытый город, откуда он может больше никогда не вернуться.       – Тогда я тоже поеду с вами, – уверенно говорит Ыйджу, сжав руки в кулаки с такой силой, что его ногти впились в кожу.       – Исключено, – отклоняет его идею тётушка Ли, – ты всё ещё не оправился от ранения. Ты даже не можешь стрелять.       – Я смогу стрелять! – повышает голос Бён.       Он ведь уже это делал, он стрелял в человека и сможет это сделать при необходимости, плевать на ранение. Одним нажатием пальца, если хорошенько прицелиться… Резкий звук, и чья-то жизнь оборвётся так быстро.       Почему-то Ыйджу представляет, как обрывается жизнь Кея. Дурное предчувствие говорит ему не отпускать друга одного в Закрытый город, потому что больше он не вернётся.       А если он умрёт? А если умрёт Николас? Наличие генных модификаций не делает их бессмертными, в конце концов!       – Ыйджу, – обращается к нему Кей, – ты ведь сам видел, что я сделал… Им нужна моя помощь.       – Помощь в чём? – криво усмехается тот. – В убийствах? Здесь столько оружия явно не для мирных переговоров.       – Мы должны спасти Сонхуна, – говорит ему Кей.       – Что-то я пропустил тот момент, когда неизвестный Пак Сонхун стал тебе ближе лучшего друга, раз ты так спешишь рискнуть своей жизнью ради него, – добавляет Ыйджу от обиды, не в силах сдержаться.       – Успокойтесь, – жёстко приказывает им тётушка Ли. – Участие Кея в операции решённый вопрос.       Ыйджу чувствует накрывающую его с головой злость. Ему хочется перевернуть стол, на котором лежит дурацкая карта, швырнуть стул в окно, чтобы стекло разбилось вдребезги, ему хочется закричать так громко, чтобы все обратили на него своё внимание. Но он бессилен. Он может только подавлять свою злость, запечатывая её внутри себя, пытаясь её похоронить в самых отдалённых отделах разума. Даже на грани истерики он понимает, что его мнение ничего не решит и ничего не изменит. Значит, остаётся только один выход.       Постараться убедить Николаса.       – Николас, будь добр, посвяти нас в подробности своего плана, – просит его Ли, когда Ыйджу, наконец, успокаивается и замолкает.       Черноволосый парень с хищной ухмылкой приближается к карте, разложенной на столе.              – Выдвигаемся сегодня вечером, к полуночи доберёмся до особняка этого ублюдка и занимаем позиции. Джо, Маки и Фума отвечают за дальний бой. Я, Кей и Ли пойдём в самую гущу событий.       – Но как нам найти Сонхуна? – спрашивает Маки. – Не отдадут же они его нам просто так, вот, спасибо за этого идиота, держали его специально для вас.       – В этом и заключается основная часть моего плана, – взгляд Николаса блуждает по всем присутствующим, в конце концов, останавливаясь на Ыйджу, отчего по его позвоночнику бегут мурашки, – никто не отдаст нам Сонхуна добровольно, поэтому мы предложим Ли Хисыну обмен.       – Обмен? И что мы предложим им в обмен? – интересуется Фума, складывая руки на груди.       Взгляд Николаса с каждым мгновением становится всё мрачнее, а его плечи заметно напрягаются.       – Я предложу им себя.

***

      Джейк блуждает взглядом по комнате туда-сюда, то цепляясь за стены, то за дорогую изящную мебель. Он теребит рукава собственной рубашки, просто чтобы занять чем-то руки и унять тревожность. Яркий и насыщенный аромат парфюма Сону забивается ему в нос, хочется чихнуть, но Шим изо всех сил продолжает сдерживаться. Кажется, в этом смысл его существования – сдерживаться.       – В городе происходит что-то ужасное, – говорит издалека красноволосый парень, крутя кольцо с огненным опалом на пальце.       Джейк усмехается. Даже Закрытый город со снующими на улицах монстрами, вгрызающимися своими острыми зубами в людей, ему кажется безопаснее, чем особняк Ли Хисына.       – Мой брат постоянно чем-то занят, – продолжает делиться зачем-то своими переживаниями Ким, словно старший ему является близким другом, – мне кажется, он даже не спит. Служба сковала его по рукам и ногам.       – Он сам выбрал своё призвание, – отвечает ему блондин, – ты не можешь осуждать его выбор.       – Да, но и не переживать я тоже не могу, – жмёт плечами Сону, замолкая и, очевидно, уходя в себя.       – Он даже не родной брат, а ты переживаешь.       – Разве это важно?       И правда. Джейк возвращается в свои воспоминания, буквально видит за одним столом двух братьев Ли и думает, что кровь действительно не имеет никакого значения. Можно любить как родного чужого человека, приходящегося тебе никем, можно ненавидеть и отправить на погибель собственную семью.       Джейку тоже хочется поделиться своими переживаниями, взять и вывалить на кого-то накопившийся эмоциональный груз, чтобы смочь с ним справиться, но он не может. Хисын даже не согласился на условия, выдвинутые Шимом, и в итоге запер Сонхуна на подземном этаже особняка. Джейк знал, что помимо складских и хозяйственных помещений в подвале находилась тюрьма, и теперь одна из её кроватей очевидно принадлежала Паку.       Он же говорил ему уходить, он же его предупреждал.       Джейк роняет голову на руки, несмотря на удивлённый и обеспокоенный взгляд Сону.       – Просто болит голова, – выдыхает он, театрально морщась.       Голова, может, действительно болит, только Джейк не может ощутить этой боли, пока его мозг работает на износ, пытаясь сообразить, как можно Сонхуна спасти или хотя бы вывести из тюремных помещений. Аромат чужого парфюма окончательно забивает ноздри, а к горлу подкатывает тошнота.       Сону ныряет в карман собственных брюк, а затем изящным движением протягивает Джейку блистер с оставшейся последней таблеткой. Тот поднимает голову.       – Просто прими это, – советует ему красноволосый, – и всё станет проще.       – Твой брат в курсе, что ты это принимаешь? – хмурится блондин, принимая из чужих рук блистер. – Я не советую тебе подсаживаться на таблетки, которые здесь раздаёт Хисын.       Шим бы в принципе не доверял никаким лекарствам в пределах особняка Ли. Детство и родители, занятые не самыми правомерными экспериментами, наглядно ему показали, почему нельзя доверять химии. А теперь ещё и Сону, подсевший на лёгкие наркотики, рекомендует ему сделать тоже самое.       Ким изящно усмехается, прикрыв рот ладонью, щурит свои глаза и спрашивает блондина прямо:       – Давно твои взгляды расходятся со взглядами Ли Хисына?       – Давненько.       – Тогда нам стоит быть аккуратнее, – напоминает ему Сону, но таблетку назад вернуть не просит, поэтому Шим аккуратно убирает её в карман собственных чёрных брюк.       – Я никогда не пойму, что ты здесь делаешь, – вдруг говорит ему Джейк, опасно сужая глаза, – ты не одобряешь ни действия Ли Хисына, ни действия правительства. Так на чьей ты стороне, Ким Сону?       – Поживём и увидим, – уходит тот от ответа.       Блондин поднимается на ноги.       – Спасибо за это, – благодарит он, указывая на собственный карман брюк, куда положил блистер, любезно предложенный Кимом.       Тот отвечает на это вежливым кивком головы и улыбается.       Джейк не будет принимать. Забирать одну таблетку у Ким Сону, когда тот сидит на веществах неизвестное количество времени – тоже глупость. Спасти красноволосого таким образом он не сможет, но что-то ему подсказывает: блистер ещё пригодится и лучше его держать при себе.       Парень удаляется из общих комнат, снуёт по коридорам, пока не проходит в неприглядное помещение с лифтом, который ведёт только в одно место – подвал. Никто из охранников или слуг не встречается ему по пути, но даже если бы и встретились, вряд ли бы это стало проблемой для Шим Джейка, которому открыты любые двери. В крайнем случае, он просто бы смог умело соврать и отвести от себя любые подозрения.       Узкий лифт издаёт противный скрежет, опускаясь ниже, пока его двери не открываются. В подвале гуляет ветер, а тёмные бетонные стены подсвечиваются электрическими лампами почему-то периодически мигающими, словно внизу проблемы с электричеством.       Джейк знает, что если пройти прямо по коридору, минуя винный погреб, складские помещения и оружейную, можно добраться до нужного ему пункта назначения – тюрьмы. Каблуки его лакированных чёрных туфель звонко стучат по полу, их методичный стук – единственный шум в подвале, намекающий на присутствие живого человека. Когда он доходит до конца коридора и толкает тяжёлую металлическую дверь вперёд, перед ним появляется небольшое помещение, залитое искусственным светом, которое скорее напоминает казарму, чем тюремную камеру. По боковым сторонам стоят двухъярусные кровати, в помещении пахнет затхлостью и сыростью, а освещение от ламп заставляет Джейка щурить глаза.       Сонхун лежит на одной из кроватей. Рядом с ней на тумбочке лежит нетронутый обед, представляющий собой железный поднос с остывшим рисом и стакан воды. Пак медленно поворачивает голову, обращая внимания на вошедшего и, только узнав в нём Джейка, он поднимается, присаживаясь на кровати.       – Ты пришёл, – говорит он полушёпотом.       Джейк подходит ближе, присаживаясь на кровать Пака. Та скрипит под весом его тела.       – Как только Хисыну об этом доложат, я больше не смогу прийти, – бесцветным голосом произносит Шим. – Нужно было уходить раньше.       – Я бы не смог уйти, бросив тебя одного, – отвечает ему Пак, протягивая руку вперёд, чтобы почувствовать, наконец, тепло, исходящее от руки его любимого.       – Поэтому мы в безвыходном положении, – сухо сообщает Джейк, не имеющий привычки приукрашивать действительность.       Сонхун хмурит своё красивое лицо, очевидно, понимая, что старший прав.       – Я не знаю, зачем он тут тебя держит, и что он будет делать с тобой дальше, – честно признаётся Шим, пытаясь смотреть на что угодно, лишь бы не на Сонхуна, – но я придумаю, как тебя спасти.       – Если моё спасение будет зависеть от твоей жизни, то мне это не нужно.       Шим усмехается. Как будто он рассчитывал услышать другой ответ.       – Почему тебя не охраняют? – спрашивает блондин.       – Хисын знает, что я не сбегу. Нет смысла меня охранять.       – Он…       – Угрожал, – сразу признаётся Сонхун, его губы дрожат, – сказал, что выстрелит тебе в ногу, чтобы ты не мог ходить или запрёт в своей комнате и будет насиловать, когда и сколько ему захочется. Либо сделает и то, и другое, если я постараюсь сбежать.       Джейк проводит языком по губам, потому что они внезапно сохнут. В горле тоже пересыхает, отчаянно хочется выпить воды, принять душ или утопиться, лишь бы избавиться от этой бесконечной пустыни отчаяния. Хисын не разбрасывается словами просто так и с удовольствием приведёт угрозы в исполнение, если Сонхун попытается выбраться из тюрьмы. Пак Сонхун, этот идиот, он снова думает о ком угодно, только не о себе.       Правую руку держит Сонхун, а левой Шим невольно дотрагивается до кармана брюк.       – Что у тебя там? – не остаётся этот жест без внимания Пака.       – Сону дал мне таблетки. Сказал, приму их, и всё станет проще.       Брюнет сразу хмурится, крепче сжимая чужую руку в своей.       – Не вздумай их принимать.       – Я не собирался.       – Что это за таблетки? Покажи мне.       Шим и не думает скрывать. Он достаёт несчастный блистер из кармана и протягивает его брюнету. Тот берёт, разглядывает, а затем резко отпускает руку Джейка из своей, выдавливает таблетку из ячейки и подносит к носу. Его лицо бледнеет на глазах. Он поднимает свой растерянный взгляд на Джейка и пугает его до чёртиков.       – Что? Что случилось? Плохой опыт с наркотиками? – хочет отшутиться Джейк, но, кажется, младшему совсем не до шуток.       – Я знаю, что это за таблетки, – с непонятным отчаянием говорит он, – я видел их раньше. И видел то, что бывает от них.       – И что же это? Это же просто наркотики, – не понимает его Шим.       – На моих глазах Николас слетел с катушек, – отвечает ему мрачный Сонхун, – а потом убил собственную сестру.