Волчье чутьё

Таков наш век: слепых ведут безумцы. Уильям Шекспир. Король Лир.

      Комната наполняется липким, холодным туманом.       Николас закидывает голову назад, рассматривая потолок. Тот переливается различными цветами, волны синего захватывают серые, последний смешивается с жёлтым, превращая всё в запачканную красками палитру художника. Николас делает глубокий вдох. Комната плывёт. Врачи называют это побочным эффектом. Парень знает, что на самом деле этих самых побочных эффектов такой огромный список, что без них никто не обходится, среди них галлюцинации, резкие всплески адреналина, повышенная агрессия.              Николас видел тех, кто обращался ко врачам, рассказывая о своих побочках, но последним не было до них никакого дела. Люди в белых халатах здесь не для того, чтобы их лечить.       Большинство детей отсюда возвращались домой в закрытых деревянных ящиках, не подавая больше признаков жизни.       Николас молчал о своих побочках, закрываясь в комнате и наблюдая за тем, как медленно едет потолок, играющий всеми цветами радуги.       – Николас? – зовёт его девчачий голос, и он нехотя поворачивает голову налево, чтобы увидеть стоящую в дверях девчонку.       – Ага.       – Ты как? В порядке?       Её голос звучит обеспокоенно. Николас усмехается. Может ли он быть в порядке в этих условиях? Что вообще можно определить, как тот самый порядок? Где проходит грань между “в порядке” и “сошёл с ума”? Они заперты в тюрьме с белыми стенами, их надзиратели – жестокие врачи, приковывающие к креслам и проводящие над ними сомнительные эксперименты. Разве можно в этих условиях быть в порядке? Только его наивная сестра может верить в такую чушь.       Майя подходит ближе и садится на одну кровать с ним. Та – невольно скрипит под её весом. Этот звук заставляет Николаса поморщиться. В его голове он звучит также громко, как раскат грома в ясную, тихую ночь.       – Слушай, – начинает она издалека, но Николас уже закатывает глаза, потому что знает, о чём пойдёт речь, – тебе не стоит принимать эти таблетки. Вчера тот странный пацан, который всегда ходит в шапке, будто с катушек слетел. Ему казалось, что все на него нападают, нужно обороняться, и он…       – И что он? – резко перебивает её парень. – Майя, разве не ты настаивала на том, что наш священный долг и прочее дерьмо помогать этим мудакам в халатах и делать то, что они хотят?       – Да, я говорила, – признаёт свою вину девушка, – но я ошибалась. Теперь я знаю, чем они занимаются, и в их экспериментах нет ничего хорошего… В общем, лучше эти таблетки не пить. Давай я и Сонхун научим тебя обманывать врачей, как это делаем мы?       – С самого начала было очевидно, что их эксперименты – полная херня, – огрызается Николас.       – Мне жаль, что я тебя не слушала.       Николас хочет отвернуться. Ещё больше он хочет остаться один. Его захлёстывает чувство едкой обиды. Когда он пытался её вразумить, рассказывая об ужасах, пережитых за закрытыми дверями больничного крыла, она ему не верила. Продолжала говорить о священном гражданском долге, о том, что они делают благое дело и прочую хрень, в которую Николас не верил ни капли. Промытые правительством юные мозги. Каждый раз, оказавшись прикованным к той злосчастной кушетке, ему хотелось умереть на месте. Всё было бы лучше, чем смотреть в пугающе отталкивающие холодные глаза врача, чья большая часть лица была скрыта за медицинской стерильной маской. Ввод вакцины, агония, беспамятство. Он хотел умереть каждый раз, когда ему казалось, как его тело выворачивает наизнанку, а его кровеносные сосуды набухают и лопаются. Так это тот самый долг, о котором говорит Майя? Интересно, кому же он, чёрт возьми, так задолжал? Даже сейчас! Николас может только горько усмехнуться. “Давай я и Сонхун”, “мы” – Николас для неё лишь пустое место? Почему она послушала постороннего человека, но не поверила ни единому слову собственного брата?       – Правда… Прости, я…       – Я не брошу, – отрезает парень.       – Что? – не понимает она. – Но почему?       Майя младше него. Наверное, не понимает, что такое зависимость. Николас не знает, чем точно их пичкают врачи, но знает одно: от приёма этих лекарств становится легче. Он может вздохнуть полной грудью, заглушить свои мысли о смерти, а ещё почувствовать то, что нельзя просто описать словами – силу. Он чувствует такой прилив сил каждый раз, словно раскалённая лава бурлит внутри него вместо крови, ему нравится чувствовать собственное превосходство. Кажется, стоит ему схватить за горло кого-то из врачей, слегка надавить, и он увидит, как тот начнёт задыхается от отсутствия воздуха, пока не перестанет дышать вообще. Только с этими препаратами Николас сможет защитить свою сестру.       Но он в ответ огрызается, чтобы побесить Майю.       – Потому что ты говорила, что это наш долг.       – И долго ты будешь мне это припоминать? – недовольно шепчет она, но брат прекрасно слышит.       Его органы чувств работали слишком хорошо в последнее время, словно слух, обоняние, зрение обострились до ста процентов мощности.       – До самой смерти.       Майя закатывает глаза и бьёт его по ноге.       – Я пошла, – невысокая, худощавая девушка действительно поднимается на ноги, – если надоест здесь сидеть в одиночестве, как какому-то поехавшему затворнику, приходи в общую комнату.       Входная дверь громко хлопает, оставляя Николаса наедине со своим плывущим потолком и снующими мыслями. Он опирается спиной о стену, оклеенную дурацкими обоями с едва различимыми мелкими цветами – странный выбор для экспериментальной тюрьмы. Стена холодная. На улице уже конец ноября, чугунные батареи еле греют, неудивительно, что многие здешние обитатели постоянно простужаются. Николас переводит взгляд на окно, за ним – покрытая первым снегом лужайка. Их так называемый внутренний двор, где они гуляют после обеда. Часть видимой свободы, окружённая высоким забором под напряжением. Николас знает, что заряд, пущенный по забору, высокий настолько, что можно сдохнуть, пытаясь сбежать. Он сам видел, как кого-то из отчаянных чуть ли не поджарило на железных прутьях.       Голова начинает раскалываться. Николас знает, где Майя и Сонхун прячут таблетки, которые не принимают, а только делают вид под надзором врачей, пронося их под языком в комнату. Интересно, если он выпьет ещё парочку, станет ли ему легче? Замрут ли снующие мысли в его голове, наконец? Станет ли ему тихо, спокойно и безмятежно? Или он почувствует возрастающую силу в собственном теле? Хватит ли её для того, чтобы перебить всех врачей в интернате и сбежать?       Николас слезает с кровати, и его взгляд цепляется за самого себя в отражении мутного зеркала, висящего на стене. Он выглядит плохо. Некогда подтянутый, энергичный, сейчас он выглядел таким измождённым, словно из него высасывали жизнь. Его кожа серая, под глазами залегли тёмные круги, а по взгляду было тяжело отличить: жив он или уже мёртв. Его волосы сильно отросли и спутались. Форменная одежда измялась. Он сильно похудел, и его кости отчётливо выступали под кожей, а об его скулы можно было порезаться. Его знобило. Должно быть, в глазах других он и правда выглядел как поехавший затворник. Он чувствовал себя нормально только после приёма лекарств, предписанных врачами, но то было с утра, а сейчас на часах уже вечер.       Кое-что изменилось. Раньше ему не было так паршиво.       Николас шмыгает носом. Кажется, в комнате становится ещё холоднее, чем раньше. Может, он заболел? Ломота в теле ощущается так, словно его переехала машина. Мысли продолжают путаться, но он не может сосредоточиться ни на чём конкретном, кроме желания сбежать подальше от этого адского места с экспериментами и врачами в белых халатах.       Он переводит взгляд на прикроватную тумбочку. В последнем ящике есть двойное дно, и он знает, что Сонхун прячет свои таблетки именно там. Стоит ли Николасу одолжить немного? Он просто хочет снова ощутить себя… жизнеспособным, сильным, полным энергии, снять ломоту в мышцах, заставить головную боль утихнуть, а внутренний голос – замолкнуть хотя бы на время.       Николас подходит ближе. Присаживается на корточки, оказываясь на одном уровне с тумбой. Остаётся только протянуть руку и выдвинуть ящик, но он почему-то тормозит. Это ведь не кража. Сонхун не будет с этими таблетками ничего делать, верно? Но зачем тогда хранит?       Внутренний голос продолжает назойливо твердить, что Пак даже не заметит пропажи, и, наконец, Николас поддаётся, отчаянно тянет ящик на себя, а затем поднимает деревянную дощечку, находя то, что искал – горсть голубоватых таблеток, раскиданная по дну шкафа. Парень хочет забрать их все. Скажет потом Сонхуну, что его хитрый план раскусили врачи, что они обыскали комнату и нашли таблетки, конфисковали, но понимает, что тот едва ли поверит его словам. Разве врачи оставили бы его нетронутым, если узнали про обман? Вряд ли. Поэтому Николас делает усилие над собой и забирает только пять. Он облизывает пересохшие губы. Складывает четыре в карман, а одну сразу проглатывает, даже не беспокоясь о том, чтобы запить водой. Он в критическом состоянии, какая уж тут вода?       Ничего не происходит. Пустота, ощущается ему как вечность, но потом…       Тепло наконец-то начинает расползаться по его изнемождённому организму, оно растекается по венам, от груди к конечностям, а боль отступает. Ощущение, словно кто-то ослабляет стальной обруч, сжимавший его грудь и голову. Его дыхание становится глубоким, Николас чувствует, как лёгкие словно расширяются, впуская в себя больше воздуха. Ломота мышц притупляется, напротив, его конечности словно наполняются долгожданной силой. Но самое главное – он испытывает огромное, всепоглощающее облегчение, словно все его проблемы в миг перестают существовать, будто не врачи держат его в заложниках, а всё наоборот. Он чувствует, что может перевернуть шахматную доску одним лишь движением руки. Он больше не жертва. Теперь он… хищник? Мысли, которые ещё минуту назад вертелись в хаотичном вихре, наконец, замедляются, а отчаяние уступает место хрупкой надежде.       Он вытягивается в полный рост, смотрит на себя в зеркало снова, и уголки его губ дёргаются в подобие улыбки, будто он в очередной раз умудрился обмануть смерть. Николас ныряет рукой в карман, чтобы достать ещё несколько таблеток и закинуть их себе в рот следом.       В этот момент он совершенно не думает о возможных последствиях, а выходит из комнаты в приподнятом настроении, спешит по опустевшим коридорам и идёт в направлении общей комнаты, в которую его ранее звала Майя. Не такой уж он и поехавший затворник. Он вполне может коммуницировать с другими.       В сознании тут же всплывает образ его сестры, её длинные прямые чёрные волосы, обычно небрежно собранные в хвост, выразительные глаза, тёмно-карие, кажутся слишком взрослыми для её юного лица. Она не смотрит прямо, как Николас, она всегда смотрит озлобленно исподлобья, будто бросает каждому собеседнику одной ей ведомый вызов. Черты её лица тонкие, бледная кожа усыпана ссадинами и едва заметными шрамами, оставленными детством. Майя – колючий клубок противоречий, наверное, в этом они с Николасом похожи. Оба – кажутся замкнутыми, словно возвели вокруг себя крепкие стены, за которыми прячут свои истинные чувства, оба боятся проявить слабость или быть уязвимыми. Николас часто повторял: нельзя доверять никому, кроме него, но стены “тюрьмы” почему-то сместили сестринские приоритеты в сторону.       Николас и сам не замечает, как по его кровеносным сосудам вместе с веществами переносится злость.       Майя постоянно его провоцирует. Водит дружбу с неудачниками, разбрасывается доверием направо и налево, делает всё, чтобы проверить границы. У него нет никого ближе, чем сестра, а у неё – никого ближе брата, но почему она постоянно испытывает его терпение, словно хочет от него избавиться? В голову Николаса закрадывались мрачные мысли.       – Кажется, я просто обуза для неё, – сделал вывод парень, продолжая двигаться по коридору, который теперь казался бесконечно длинным.       С каждым новом шагом его всё больше захлёстывала ярость. К моменту, когда Николас пересёк порог общей комнаты, он окончательно потерял способность здраво мыслить. Большая комната, заставленная креслами, стульями, столами, светильниками и прочими предметами мебели, залитая искусственным освещением, никогда ему не нравилась. Николас не понимал, почему остальные любили проводить время вокруг рояля, стоявшего в углу. Стены общей комнаты были потрескавшимися, с мрачными картинами серых пейзажей.       Майя сидела, склонившись над чёрным роялем. Длинные, иссиня-чёрные волосы струились водопадом по её плечам, подчёркивая неестественную бледность кожи. Её руки с тонкими пальцами парили над клавишами, едва касаясь, двигались с такой лёгкостью, скоростью, словно снежинки в холодном зимнем воздухе, подхваченные порывом ветра. Пальцы Майи словно сами собой находили нужные клавиши, извлекая из старого рояля мощные звуки. Драматичная мелодия сонаты заполнила собой всё пространство общей комнаты.       Наверное, Майя могла бы стать известной пианисткой, если бы правительство не закрыло их в этом месте против их воли.       Вокруг рояля, словно завороженные, столпились остальные “заключённые”. По их лицам сложно было судить, о чём они на самом деле думали. Скорее, мелодия пробуждала в них воспоминания о той жизни, которой у них больше не будет, о мечтах, которые могли бы сбыться, и о надеждах, которые были нагло разбиты людьми, связанными правительством по рукам и ногам.       Когда последние аккорды стихли, повисла абсолютная тишина.       – Браво! А почему никто не аплодирует? – злобно интересуется Николас, перетягивая всё внимание присутствующих на себя. – По-моему у Майи музыкальный талант!       – Николас, я прошу тебя, – сестра поднимается на ноги, очевидно, чтобы подойти к брату и увести его подальше.       Странная. Сама же заставила прийти.       – Нет-нет, – не даёт ей договорить Николас, – не отрицай. Наши родители подарили тебе музыкальный талант. Жаль, что в нынешних условиях он никому нахрен не сдался. Лучше бы ты родилась с мозгами или редкой группой крови, наверное, было бы больше пользы для Закрытого города. Как хорошо, что появилась возможность стать частью правительственных экспериментов! Хоть какой-то от тебя толк, правда?       Как же Майя раздражает. Одно её присутствие заставляет кровь Николаса бурлить. Один взгляд на её глупое выражение лица, и парень с трудом может сдерживать свою агрессию.       – Николас, – ладонь Сонхуна ложится на его плечо в попытке успокоить, но парень резко отбрасывает его руку и отшатывается, будто его коснулось что-то отвратительное.       Мерзкое.       Как же он всех их ненавидит.       – Мы оказались здесь не по своей воле, – Майя подходит к нему ближе, берёт брата за руку, пытается вразумить, достучаться, – но нам нужно держаться. Только тогда мы сможем выбраться.       – Ты за идиота меня держишь?! – взрывается Николас, грубо отталкивая её от себя. – Выбраться? Мы сдохнем этих стенах! Мы все, чёрт возьми, просто передохнем!       – Когда-нибудь они закончат свои эксперименты, и нас отпустят! – продолжает говорить сестра.       Николас смеётся. Его безумный смех превращается в кашель. Парень скручивается, пытаясь откашляться, но на светлый паркет вдруг прилетает несколько капелек крови. Он сам не понимает, как бросается на Майю, опрокидывая её на пол. Ярость, кипящая в нём, резко увеличившаяся сила, обострившиеся инстинкты. Он бьёт сестру в живот, пару раз проходится по лицу, хотя та пытается защищаться, выставив вперёд руки, прячет голову. Николас чувствует, как его пытаются оттащить от поваленной Майи, тянут за спину, но внутри него так много силы и ненависти, что получается у них далеко не сразу. Николас пытается отдышаться. Его грудная клетка часто вздымается, и на мгновение ему кажется, что всё вокруг куда-то едет. Привычные цветные волны вдруг сменяет один цвет, заполонивший всё вокруг – красный. Кроваво-красный. И он не может отличить галлюцинации от вида настоящей крови.       Все его руки в крови.       – Николас! Успокойся!       – Что здесь происходит?!       – Он словно с катушек съехал!       Крики доходят до его сознания постепенно, словно им мешает стекло, отделяющее Николаса от реальности.       Он переводит взгляд на свои руки и не узнаёт их. Удлинившиеся когти, кожа, перемазанная свежей горячей кровью, и заполнившая всё вокруг собственная ненависть.       – Медсестра! Сюда! Нужны транквилизаторы!       Двое мужчин скручивают Николасу руки за спиной, он чувствует, как в его тело впивается игла, вводя в его кровь очередное “лекарство”.       После чего его окончательно поглощает темнота.       Писк.       Циклические звуки, повторяющиеся с определённой периодичностью, заседают в разуме Николаса, сон перемешивается с реальностью. Он пытается проснуться, открыть глаза, но те его не слушаются. Писк продолжается. Он снова проваливается в темноту. Когда писк раздаётся снова, у него едва получается открыть глаза, чтобы увидеть перед собой пугающую, стерильную пустоту. Тогда ему кажется, что он умер. Эта мысль ему нравится, потому что от неё веет покоем.       – Он приходит в себя, зовите доктора Шима.       Голос, прозвучавший откуда-то издалека, словно из другого мира, показался Николасу знакомым. Возможно, он принадлежал кому-то из врачей, постоянно наблюдавших за ними. Врачи. Вакцины. Генетический код. Кровь на его руках.       Майя.       Николас дёргается, пытаясь подняться, но ему что-то мешает. Он опускает взгляд и видит, что его тело удерживают кожаные ремни, намертво крепко стянувшие туловище. Теперь он ещё больше походит на пленника.       – Не пытайся, – остерегает его женщина в белом халате, склонившаяся над приборами системы мониторинга. – Это бесполезно. Даже твоих сил не хватит, чтобы освободиться.       Его сил? О чём она вообще говорит?       – Доктор Шим! Сюда.       Николас замечает, что в палате появляется невысокий мужчина с тёмными, короткими волосами и лёгкой сединой на висках. Он поправляет очки в тонкой оправе. Его белый халат небрежно накинут на плечи. Доктор Шим подходит ближе к кровати, склоняется над Николасом, сверлит его пристальным взглядом, затем достаёт из нагрудного кармана небольшой фонарик и зачем-то светит ему в глаза. Николас рефлекторно хочет глаза закрыть, но доктор держит их своими пальцами, не позволяя этого сделать.       – Выжил, – делает вывод доктор Шим, убирая фонарик обратно. – Господин Ли будет доволен. Доложу ему об удачном ходе эксперимента.       Николасу хочется скривиться. Выжил.       – Ты помнишь что-нибудь? – обращается к нему мужчина в очках, присаживаясь на стул рядом с кроватью. – События до этого дня.       – Помню, как в наш родительский дом ворвались военные, скрутили меня и сестру и упекли сюда, – ядовито выплёвывает Николас, кривя губы в едкой усмешке. – Разве я мог такое забыть?       Мужчина качает головой.       – Нет. Я о том, как проявились твои способности. Ты принял несовместимую с жизнью дозу препарата единовременно. Это чудо, что ты выжил, – говорит доктор, – очевидно, твои природные данные отличаются от других. Осталось разобраться, в чем именно.       – Сколько я был в отключке? – голос Николаса вдруг становится больше похожим на хрип.       – Всего лишь сутки.       – Я хочу увидеться с сестрой, – просит Николас.       Но мужчина почему-то меняется в лице.       – Боюсь, это невозможно.       – Почему? – пытается оспорить его решение Николас. – Приведите сюда мою сестру, она должна увидеть, что со мной всё в порядке. Прошу. Я… это единственное, о чём я прошу.       Доктор Шим молчит, поджав губы. Тишину в палате нарушает только писк приборов жизнеобеспечения.       – Она не выжила, – наконец, отвечает он. – Я сожалею, Николас. Но ты её убил.

***

      Чонсон перебирает бумаги. Документы бесконечными стопками скапливаются на поверхности его рабочего стола, не успев избавиться от предыдущих, появляются всё новые и новые, все с припиской “секретно” и голубой печатью с изображением герба Закрытого города. Введённое военное положение прибавило ему много работы.       Мужчина потёр виски. Голова раскалывалась. В последнее время он практически не спал, да и в принципе плохо помнил, когда его физическое состояние соответствовало отметке “нормально”. Он пропускал приёмы пищи, не мог нормально спать, не имел времени на отдых и восстановление. Он не мог жаловаться, весь военный штаб работал на износ, выйдешь за двери своего кабинета – и сразу наткнёшься на такие же уставшие глаза коллег с залёгшими под ними серыми тенями. Военные стали больше походить на зомби, чем на живых людей.       Чонсон нахмурился.       После его назначения в должность личного телохранителя сына Закрытого правительства, ему поменяли кабинет, наверное, он шёл в дополнение к званию полковника. Кабинет представлял собой огромное помещение, настолько просторное, что каждый шаг Чонсона отдавался эхом от идеально гладких стен, выполненных из полированного серого камня. Холодное освещение, встроенное прямо в потолок, было настолько ярким, что каждый угол помещения был отчётливо видимым. Весь кабинет напоминал собой скорее тюрьму или камеру психически больного человека, чем рабочее место. Хотел бы Чонсон вернуться в свой старый, небольшой и захудалый кабинет.       Пол был тёмным. В нём отражалось сияние ламп, никаких декоративных элементов. Единственное, что здесь можно было счесть за декорацию, это встроенные шкафы-пеналы, сливающиеся со стенами, без ручек и видимых стыков. В них скрывались километры архивных данных и секретных протоколов, тех самых, с грифом “секретно” и синей печатью Закрытого города.       В центре кабинета был стол. Массивный, с идеально ровной и гладкой поверхностью из тёмно-серого композитного материала – наглядное отражение безупречного порядка и тотального контроля, господствующих в Закрытом городе, правда, до введения военного положения. Рабочий стол был единственным предметом мебели, который Чонсон использовал по-полной, заваливая, скорее даже погребая его поверхность под растущими горами документов. Стопки папок, досье, отчётов и ведомостей, громоздились друг на друге, образуя неустойчивые башни. Рядом с монитором компьютера стоял стакан, заполненный одинаковыми чёрными ручками.       Ни на стенах, ни на столе не было ни единой личной вещи. Чонсон обезличивал работу, обезличивал самого себя и не решался мешать Пак Чонсона и полковника Пака. Ни фотографии семьи, ни выцветшей грамоты за доблестную службу, ничего. Его кабинет оставался абсолютно пустым, стерильным отражением системы, которая его создала. Которая создала их: и Пак Чонсона, и это помещение.       Полковник ненавидел этот кабинет. Он казался Чонсону чудовищно огромным, эти холодные, пустые серые стены давили на него со всех сторон, словно он постоянно каждой клеточкой своей кожи ощущал чужое присутствие, чужой взгляд. Пак был человеком скромным. Он привык к функциональности, простоте и практичности, поэтому чувствовал себя в этом “храме минимализма” как насекомое. Жалкое и ничтожное в огромном аквариуме, за которым неизбежно наблюдает Большой Брат. Но решения Закрытого правительства не обсуждались. Этот кабинет наглядно демонстрировал его изменившийся статус. Решение было окончательным, и он не посмел бы ослушаться, обречённый каждый день тонуть в бумажных завалах посреди этого холодного пространства.       Помпезность, роскошь, детали… Перечисляя подобные вещи, приходил на ум только сводный брат Чонсона – Ким Сону. Его волосы с красным отливом, изысканная одежда и кольцо на пальце – семейная реликвия – огненный опал. Чонсон же был шестерёнкой огромного политического механизма, поэтому смиренно выполнял свою работу. Они оба – сыновья одной семьи – оставались двумя противоположностями, двумя крайностями, которым удалось сблизиться благодаря обстоятельствам.       Раздался стук. Чонсон вскинул голову, когда дверь резко распахнулась, и в кабинет вошёл один из офицеров, затем остановился в метре от рабочего стола полковника и отдал честь.       – Снова? – ничуть не удивился Пак, привыкший к постоянству плохих новостей в городе.       Молодой парень в военной форме потупил взгляд и заторможенно кивнул. Передал очередную папку с грифом “секретно” и синей печатью Закрытого города и удалился из кабинета, оставляя полковника наедине с его мрачными мыслями.       С каждой новой папкой на столе Чонсона мрачное будущее Закрытого города становилось всё более очевидным. Закрытое правительство больше не могло контролировать происходящее внутри стен.       Убийств, совершённых с особой жестокостью, стало так много, что военные вдруг оказались бессильными. К тому же, от зоркого взгляда Чонсона не укрылся тот факт, что характер самих убийств изменился. Те немногочисленные жертвы, которых они находили ранее, несли за собой определённый бэкграунд: некоторые из них были бывшими преступниками, некоторые имели отношение к закрытым правительственным исследованиям и разработкам, некоторые поставляли на чёрный рынок запрещённые вещества. Несмотря на разницу в родах деятельности, все они не были мирными гражданами Закрытого города. Теперь же…       Убийства были совершены ради убийств. Конечно, Чонсон продолжал представлять смертельные случаи в своих докладах правительству как революционную агрессию, но сам не верил ни единому своему слову. Были ли это те же террористы, что действовали раньше? Тогда почему они изменили своим принципам? Или это новая группировка? Тогда почему способ убийства схожий с предыдущим? Вопросов в его голове было куда больше, чем ответов, именно поэтому его часто преследовала головная боль.       Чонсон не решался с кем-либо поделиться своими размышлениями на тему убийств. Закрытому правительству было выгодно выставлять любые преступления в стенах города, как действия террористов, революционеров, проникающих в город из-за стен и преследующих цель посеять хаос среди мирного населения. Правильно вывернутые и выставленные на всеобщее обозрение новости способствовали поддержке власти, деля мир простых людей на чёрное и белое, на мир внутри стен и за их пределами. Чонсон не решался начать официальное расследование, потому что не знал, кому можно доверять.       Внутреннее чутьё подсказывало ему, что лучше не доверять никому.       Полковник даже не успел раскрыть новую папку с фотографиями очередного крайне изуродованного трупа, как дверь в кабинет резко открылась нараспашку.       – Здание правительства! – только и прокричал Нишимура, один из счастливчиков, поднявшихся по карьерной лестнице вместе с Чонсоном.       Его дыхание – сбитое, рваное, будто парень пробежал марафон прежде, чем войти в кабинет полковника. Чонсон нахмурился. Голос Нишимуры звучал напряжённо, а язык его тела отчётливо выдавал панику.       – Что случилось?       – Полковник… – резкий вдох. – Люди… много людей. Я не понимаю, как это произошло.       – Говори уже, – рявкнул на него Чонсон, поднявшийся на ноги.       – Террористы проникли в здание правительства, – наконец, собравшись, отчитался он. – Вам лучше увидеть всё своими глазами.

***

      Дорога до здания правительства заняла двадцать минут.       Весь путь Чонсон был погружён в свои мысли, прикидывая, что могло настолько сильно вогнать в панику Нишимуру. В конце концов, тот лично видел далеко не один изуродованный труп, и, казалось бы, уже должен был привыкнуть.       Звуки сирен разносились по округе. Чем ближе машина с полковником на борту приближалась к правительственному зданию, тем громче и невыносимее становился их гул.       Чонсон увидел здание правительства издалека, и дело было не в десятках военных машин, окруживших его, а в том, как само здание выглядело. Серый прямоугольник, возникший посреди улицы, как огромный каменный монумент, никаких колонн, карнизов, оконных рам – только ровные грани бетона и стекла, спроектированные в идеальных геометрических пропорциях. Здание правительства было огромным, его габариты демонстрировали силу и отсутствие всякой человечности. Систему.       Разумеется, здание хорошо охранялось. По его периметру располагались несколько километров ограждений, высоких металлических барьеров. Несколько ступеней КПП: для гражданских, для служащих и служебных машин. Каждая ступень сопровождалась сканированием биометрии и десятками молчаливых камер, украшавших проходы.       Чонсон выбрался из машины вслед за Нишимурой. Мужчина поправил свой плащ и выпрямился во весь рост.       – Полковник Пак, – отдали ему часть подошедшие мужчины в одинаковых чёрных униформах.       Их лица были скрыты под козырьками и масками. Это были патрульные.       – Доложить обстановку.       – Докладываем! – начал говорить с ним один из мужчин, провожая полковника мимо КПП. – Около четырёх часов дня вся система охраны отключилась. Списав на внутренний сбой в электросети, инженеры взялись за её восстановление. В течение пятнадцати минут камеры, датчики и сканеры не работали. По нашим сведениям, в здание правительства проникли террористы и совершили нападение на членов правительства, находящихся в зале для заседаний. Никаких следов преступников пока что не обнаружено.       – Есть жертвы?       Входные двери – массивные, автоматические, закрылись за посетителями без лишнего шума.       – Есть, – кивнул мужчина, продолжая идти по коридору – длинному и лишённому окон, с холодным светом, словно от хирургической лампы.       – Сколько? – голос полковника Пака эхом отразился от бетонных стен.       Мужчина вымученно вздохнул, словно не желая делиться этой информацией с военным.       – Погибло тридцать два человека, – ответил он, наконец, и его голос зловеще пронёсся по коридору. – Все они – члены Закрытого правительства. Сегодня было внеочередное собрание. Вам лучше всё увидеть лично.       И снова это “увидеть лично”. Чонсон сглотнул. Тридцать два человека убито, слишком большое число для рядового показательного убийства со стороны террористов. Теперь же это куда больше напоминало прямое объявление войны Закрытому городу. Хотел бы он ошибаться в собственных догадках.       Полковника провели мимо одинаковых помещений: аккуратных кабинетов с минимумом мебели, больших залов с рядами металлических кресел и трибунами на сцене. Вся атмосфера в здании правительства была давящей, безжизненной, здесь не было ничего, напоминающего присутствие живого человека. От всего здания веяло какой-то скорбью с примесью могильного холода, теперь же это здание и впрямь стало могилой для тридцати двух человек.       – Сюда, – позвал его мужчина, открывая тяжёлую дверь.       Это помещение Чонсон видел ранее только по новостям и никогда в живую. Он и представить не мог, что однажды окажется в его стенах. Огромный зал для заседаний, строгий, лишённый деталей, созданный для того, чтобы власть выглядела в глазах зрителей твёрдой, непоколебимой и нерушимой. Сейчас же монументальность этого зала превратилась в сцену немого ужаса. Полковник Пак мигом почувствовал тошноту. Ему хотелось зажать нос, чтобы не чувствовать удушающий запах, мигом проникающий в его лёгкие. Запах крови и человеческих внутренностей заполнил всё помещение до краёв.       В центре зала для заседаний находился длинный овальный стол, тёмный, матовый, его поверхность словно поглощала свет. Лампы над ним продолжали светить холодом. Стены в этом помещении были облицованы гладким камнем, он служил своего рода звукоизоляцией, чтобы ни один звук, ни одно слово не проникло сквозь глухие стены. Экран за трибуной был выключен, но его чёрное полотно словно притягивало взгляд Чонсона.       Возможно, ему просто не хотелось смотреть на них.       На каждом кресле вокруг длинного овального стола находились члены правительства – тридцать два тела, расположенные по всем правилам совещательной процедуры. Их головы склонились над документами, руки положены так, будто кто-то остановил время, нажал на волшебный таймер, заставивший мгновение замереть навсегда. Их позы молчаливо имитировали рабочую рутину: кто-то сжал кулак на столе, кто-то водил карандашом по бумаге, кто-то поддерживал рукой подбородок. Все они со стороны выглядели живыми, если бы не одно “но”.       Все они были мертвы.       Лица членов правительства уже успели побелеть. Глаза у некоторых из них были закрыты, у некоторых полуоткрыты и абсолютно пусты. Все присутствующие были одеты в строгие костюмы со знаками отличия, маркерами ранга, демонстрирующие простым гражданским – перед ними люди власти. Никаких следов суеты, зато явные следы насилия – на груди каждого из них зияла открытая рана, кровавая мешанина, словно кто-то, обладающий нечеловеческой силой засунул руку в грудную клетку и вытащил сердце.       Тридцать два человеческих сердца, зверски вытащенных из мёртвых тел, покоились на поверхности стола, пропитав сложенные документы свежей ярко-красной кровью. И кто-то сумел провернуть нечто подобное за какие-то жалкие пятнадцать минут. Этот факт просто не укладывался в голове Пака.       Сердце Чонсона громким барабаном отбивало ритм в висках, в горле пересохло. Мужчина сжал кулаки в еле сдерживаемой ярости. Стоило отдать приказ, хоть какой-нибудь. Обследовать тела, вызвать медиков или закрыть зал, но каждый пункт звучал в голове полковника очередным обрывком протокола, лишённым смысла.       Нападение на здание правительства средь бела дня точно означало одно – террористы прямо и нагло заявили о своей увеличившейся силе. Закрытый город вдруг оказался в шаге от гибели.       Чонсон осмотрел тела лишь мельком, но не заметил знакомого лица.       – Глава правительства?       – Его здесь нет, – доложил патрульный, – только рядовые члены правительства. Командующие и глава сегодня не заседали. В последний момент время собрания изменилось, должно быть, террористы не были в курсе.       Полковник кивнул.       Внезапные обстоятельства позволили им избежать гибели или замысел убийц был именно таким: продемонстрировать на низших чиновниках свою силу, угрожая всему городу? Предупредить о нависшей над ними опасности?       Бездействовать больше было нельзя.       – Проверьте внешние охранные рубежи, заблокируйте все выходы, вызовите команду очистки. Нужно осмотреть тела.       – Есть, – отчеканил мужчина, доставая рацию из кармана и передавая распоряжения полковника. – Мы пытаемся восстановить данные с камер. Есть вероятность, что на каких-то кадрах они засветились. Можно будет установить личности террористов.       Чонсон кивнул, хотя в успех верил мало.       Команда очистки приехала быстро: шесть фигур в идеально чистых, одноразовых комбинезонах и плотного белого материала. Эти комбинезоны скрывали их полностью, закрывали с головы до ног, включая капюшоны и респираторы с тонкими фильтрами, оставляя только глаза за прозрачными щитками. Эксперты начали выполнять свою работу, пугая Чонсона своей поразительной, почти пугающей синхронностью, они действовали словно отлаженный механизм.       Команда очистки в последнее время была загружена работой. Изначально созданная для единичных случаев, теперь же она работала круглосуточно, выезжая на всё новые и новые вызовы по территории всего Закрытого города. Тем не менее, шестеро людей продолжали действовать тихо, не задавая лишних вопросов, а все их действия были предписаны протоколом, который, казалось, был надёжно встроен в их нервную систему. Они действовали без суеты, без эмоций и даже видимого общения.       Двое из них тут же занялись периметром, устанавливая инфракрасные сканеры и блокируя дверные проёмы, даже не обращая внимания на присутствие полковника. Команда очистки была лишена военных званий, оставаясь самостоятельной организацией и действовавшая по приказам, полученным сверху. Их главными задачами были: поиск улик и устранение трупов. Бесследное, безмолвное устранение. После их работы мёртвые тела исчезали, будто никогда и не существовали. Работа команды очистки не ограничивалась буквальным устранением тел, они также заботились о том, чтобы никто из личного окружения жертвы не вспомнил о её существовании. Иными словами, они очищали не только город, но и воспоминания.       Третий эксперт в белом защитном костюме развернул портативные источники света, которые отсекали холодный верхний свет ламп, заменяя его направленным, почти что хирургическим освещением, подчёркивающим мельчайшие детали на столе и мёртвых телах, сидящих за ним. Четвёртый начал замерять температуру, влажность и состав воздуха, двигаясь вдоль стола с прибором, напоминающим футуристический фонарь.       Двое главных экспертов подошли к столу. Они не касались тел голыми руками, используя тонкие, почти невидимые инструменты. Их движения были выверенными и точными, ведь они проделывали их сотни раз.       Сотни раз… Мысли в голове Чонсона вернулись к общему числу жертв. Такими темпами, правительство больше не сможет скрывать от граждан разворачивающуюся на территории города катастрофу.       Вся работа продолжалась в молчании. Никто из команды очистки не произнёс ни слова. Их общение происходило через едва заметные жесты. Тишина была угнетающей. Возможно, полковник чувствовал бы себя комфортнее в зале заседаний, переполненном трупами, если бы слышал живую человеческую речь, но реальность была противоположной. Работа команды очистки требовала максимальной концентрации и минимального эмоционального вмешательства, поэтому полковник стоял в стороне, чувствуя себя лишним. Наконец, собрав все образцы и улики в пронумерованные герметичные контейнеры, команда очистки собрала свои вещи обратно в чёрные кейсы. Один из экспертов приблизился к полковнику, его комбинезон был обозначен, как “Е-4”. Его фигура на фоне тёмного стола выглядела как призрак, вышедший из операционной. Мужчина не снял респиратор. Его голос, усиленный и слегка искажённый фильтром, звучал монотонно и механически, он был напрочь лишён эмоций или интонаций.       – Полковник, – произнёс Е-4.       Вместо доклада он протянул руку, облачённую в тонкую перчатку. В его руке была зажата крошечная, сложенная вчетверо бумажка. Она была не больше почтовой марки на вид и выглядела чужеродно на фоне стерильного белого комбинезона Е-4.       – Обнаружена на теле председателя совета. Записка была в ладони, сжатой в кулак. Не прикреплена, но спрятана.       Е-4 не ждал ответа от полковника. По его взгляду, скрытому за прозрачным защитным щитком вообще было сложно судить о его намерениях.       Чонсон взял бумажку в руки, развернул её и вгляделся в очертания букв, уже видимых им ранее, но всё ещё не узнаваемых. Это был древний язык, уже не использовавшийся в Закрытом городе, ровно такой же, какой они видели ранее на самых первых жертвах. Только теперь текст изменился.       – Е-2 эксперт по мёртвым языкам, – прозвучал монотонный голос человека в защитном костюме, – он перевёл фразу.       – И что же она означает? – переспросил полковник, хмурясь.       Он словно ждал, что перевод странных слов, оставленных на этой записке убийцами, вдруг решит все проблемы. Вдруг станет неоспоримой уликой, указывающей на личности террористов и местонахождение их логова.       – Она означает, – ответил Е-4, – что охота началась.       После этого эксперт сделал пол-оборота и вернулся к столу, чтобы продолжить свою безмолвную, методичную работу над телами.       Охота началась.       Сомнений не оставалось. Происшествие служило предупреждением всему Закрытому городу и его порядку, который мог рухнуть в любой момент.