Волчье чутьё

Человек, который почувствовал ветер перемен, должен строить не щит от ветра, а ветряную мельницу. – Мао Цзэдун.

      Кей чувствует, как капля холодного пота скатывается вниз по его позвоночнику, когда из огромного особняка выводят Пак Сонхуна. Охранники волочат его как мешок с картошкой и, наконец, швыряют на асфальт. Кей сглатывает, стоит парню поднять голову, а им двоим – пересечься взглядами. Его будто бы откидывает назад, в ворох нагло украденных правительством и медсестрами воспоминаний, в те самые стены с обшарпанными обоями, железными прутьями кроватей, скрипящей тумбочкой рядом, с запахом антисептических растворов и неизвестными таблетками три раза в день после еды.       – Что ж, вот твой драгоценный Пак Сонхун, забирай.       Тон голоса Ли Хисына мерзким вкусом оседает на языке, но тетушка Ли двигается, и Кей срывается с места следом, помогая парню подняться на ноги. На вид с ним все в порядке, открытых ран нет, но Сонхун еле стоит на ногах, закусив губу, очевидно, от сдерживаемой боли. Зачем нужно было его избивать? Продемонстрировать и без того явное превосходство в силе? Поиздеваться? Кей на мгновение пересекается взглядом с Николасом, у того на лице – хищная ухмылка. Жалкая секунда, скидывающая с его лица маску жертвы, демонстрирует его истинное “я” и желание надрать зад поскорее ублюдку в плаще. Еще мгновение, и они окружены десятками направленных на них автоматов. Их слишком много, чтобы оказывать сопротивление.       Наверное, это для них конец. Кей мгновенно ощущает, как накатывает слабость в руках и ногах, чувствует, как собственные ладони потеют в ужасе. Им не выбраться. Даже с вооружёнными до зубов Джо, Маки и Фумой – это бесполезно. Их слишком мало, чтобы смочь противостоять такому количеству охраны. Шея Кея покрывается мурашками от порыва холодного осеннего ветра, пробирающего насквозь. До костей. На мгновение ему кажется, что это дышит сама смерть. Высокая, скрюченная, облачённая в чёрное одеяние, сухая, как ветка дерева, подходит к нему, проводит своими костлявыми пальцами по позвоночнику и твердит: “это конец, просто сдайся”. Кей никогда не боялся смерти, но в этот раз он почему-то отчаянно не хочет умирать.       Ему хочется, чтобы время вдруг быстро пошло быстрее, чтобы стрелки часов устремились вперёд, чтобы все они уже могли знать развязку развернувшейся сцены, но секунды зачем-то растягиваются в вечность.       Он поворачивает голову и видит лицо вожака, его выбившиеся длинные пряди, с силой стиснутые зубы, напрягшиеся под одеждой мышцы. Этот человек готов воевать за свои взгляды, за свою жизнь и за жизни своих людей. Кей чувствует уважение. Нет, восхищение. Он не может сдержать своего восхищения этим человеком, лезущим на передовую, под пули, отмахиваясь от костлявой смерти, ради чего-то большего, ради чего-то высшего, ради людей, которые ему доверяют свои жизни и идут за ним по пятам, разделяя его взгляды.              Однако, Ли Хисын усмехается, видимо, совершенно не впечатлившись доблестными порывами своего родного брата.       – Ты действительно думал, дорогой братец, что я позволю вам выйти отсюда живыми? – голос Хисына звучит как приговор, наверняка именно этого он и добивается. – Тогда у меня для тебя плохие новости. Видишь, как я скучал? А теперь я заберу у тебя всё, как когда-то поступил со мной ты.       Выстрел, пронзивший ночную тишину, звучит слишком неожиданно. Кей невольно дёргается, оборачиваясь в сторону леса.       – Сколько напускной смелости, – закатывает глаза Хисын, очевидно, тоже прекрасно понимая, что стреляли не его люди, – но всё равно решил устроить мне засаду? Сколько их там, твоих скалящихся шавок? Двадцать? Тридцать?       Четверо.       Их всего лишь четверо, и один из них недавно был задет пулей, поэтому не может даже нормально стрелять. Кею вдруг становится смешно. Ли Хисын даже представить не может такой разницы в силах. Они действительно… ничего не могут противопоставить его вооружённой армии.       Кей сжимает кулаки с такой силой, что ногти впиваются в его ладони, оставляя красные полумесяцы.       Тётушка Ли отходит от обессиленного Сонхуна, приближаясь к своему брату. Он немного выше Хисына, но значительно шире в плечах. Его взгляд глубокий, тёмный, хищный. Он ни за что не даст понять своему врагу, что его только что загнали в ловушку. Младший не отступает. Врезается взглядом в собственного брата, которого отправил на эксперименты. В нём нет ничего, кроме всепоглощающей ненависти, тьмы, захватившей его разум. Он сам – выглядит как её воплощение. Такие разные родные братья. Огонь и лёд.       – Остановись, Хисын, – твёрдый голос озвучивает даже не просьбу, скорее приказ.       – И не подумаю, Ханджун, – отвечает ему тот.       Ли Ханджун. Так вот, как зовут вожака на самом деле.       – Ты разрушаешь сам себя, – пытается достучаться до него мужчина.       – Я не могу разрушить то, что уже разрушено. Твоими руками, руками отца… Вы все приложили свои грязные руки к моей разрушенной жизни, а теперь я должен останавливаться?! – срывается вдруг Хисын, ярость захлёстывает его полностью, глаза наливаются кровью, становятся бешеными, словно это он – обратившееся чудовище, а не Ханджун. – Нет, чёрт возьми, я убью всех, кто тебе дорог!       Тётушка Ли бросает взгляд за спину.       – Николас, встань и сними верёвки, – просит он.       – Что? – даже не понимает сначала тот.       – Я не отдам тебе Николаса, – неожиданно говорит Ли.       – Отменяешь сделку? – усмехается Хисын. – Тогда я убью заложника прямо сейчас.       Кей быстро помогает Николасу распутать свои руки и откидывает ненужную верёвку в сторону. Парень показательно разминает затёкшие запястья, словно готовится к драке.       – Ли, ты совсем свихнулся? – фамильярно обращается к вожаку Николас.       – Я не отменяю сделку, – возражает татуированный мужчина. – Я предлагаю себя. Себя в обмен на Пак Сонхуна и всех, кто пришёл сюда со мной. Ты хочешь убить только меня? Так давай, сделай это, Хисын! Тебе никто не нужен из моей стаи так, как нужен я, твой ненавистный старший брат. Валяй! У тебя наконец-то есть возможность отомстить. Больше я не буду от тебя бегать.       Кей слышит, как со стороны Пак Сонхуна, сидящего на земле, доносится еле различимое: “не надо”. Сложно понять, вожак блефует, и у него уже есть какой-то хитрый план. Или, может, этот план уже созрел в гениальной голове Николаса, просто он ни с кем с ним не поделился, кроме главного, но смутное ощущение необратимого исхода не даёт Кею покоя. А что если он действительно решил пожертвовать собой ради их будущего?       Нет. Чушь. Не будет его – всё рухнет. Стая останется без вожака, и это неправильно. Такого просто не может быть.       От назойливых мыслей сразу же начинает болеть голова. Кей трёт висок, но боль не утихает.       На лице Ли Хисына вдруг появляется довольная улыбка, словно он наконец-то получил то, чего жаждал больше всего. Самый желанный подарок на праздник или что-то типа того.       – Добровольно сдаёшься? – уточняет он.       – Да, – уверенно кивает Ханджун, и на его лице ни тени сомнения. – Только позаботься о том, чтобы все мои люди ушли отсюда живыми.       – Вы ведь не люди.       – Человечность определяется не чистотой крови.       Кею кажется, что он находится в замедленной съёмке. Двое охранников подходят ближе к длинноволосому татуированному мужчине. Вожак нисколько не сопротивляется, когда на его запястьях защёлкивают тяжёлые наручники, которые скорее представляют собой кандалы. Видимо, чтобы он не смог их сломать. Вряд ли Ли Хисын имеет представление, насколько сильно различаются их силы: человека и волка. Кей всматривается в его лицо. Пытается найти в нём хотя бы один намёк на то, что всё происходящее – хитро спланированный сценарий, но не находит. На тётушку Ли направляют оружие, и он опускает закованные руки, не сопротивляется.       – Хорошо, – соглашается Ли Хисын с условиями новой сделки и делает какой-то жест рукой, видимо, для охраны, давая понять, что остальные ему не нужны. – Ли Ханджун, теперь я выбираю твою дальнейшую судьбу, и будь уверен в том, что ты будешь молить меня о быстрой смерти.       Вожак ничего не отвечает. Он смирился. Кей видит мужчину, который смирился с неизбежностью происходящего, он сам сделал этот выбор, и это… Чёрт возьми.       – А теперь убейте их всех.       – Что?!       Приказ звучит как гром среди ясного неба, и Кей, кажется, видит, как сам Ад разворачивается на его глазах. Он не знает, кто начинает стрелять первым, но шквал пуль обрушивается на них, как цунами. Николас бросается на него и толкает с силой на землю, опрокидывая. С нечеловеческой скоростью сам поднимается на ноги и отшвыривает людей от себя. В нос тут же бьёт металлический запах свежей крови, и Кею хочется зажмуриться, зажать себе нос руками, не видеть, не слышать, не вдыхать саму смерть, что посетила особняк Ли Хисына, желая насытиться новыми жертвами.       Выстрелы продолжают разрывать тишину, когда Кей начинает осознавать, что пространство вокруг него меняется. Словно он погружается в вакуум, толстая пелена отделяет его от происходящего, звуки отдаляются, сменяясь звенящей пустотой. Мир, ранее пестрящий разными оттенками, вдруг заполняется одним – кроваво-красным месивом, и он уже сам не знает, это всего лишь зрительная галлюцинация или… Всему виной он сам. Человеческие чувства притупляются, давая волю волчьим инстинктам, простая боль уходит, а его нос больше не воспринимает ничего, кроме запаха крови. Он хочет её. Хочет так много крови, чтобы весь двор особняка был залит кровавой жидкостью, чтобы он, наконец, смог насытиться.       Металл бронежилетов под его ладонями сминается, как тонкая жестянка. Он уклоняется от очереди пуль и выбивает из рук ближайшего охранника автомат. Ствол отлетает, приклад летит в сторону. Его когти с лёгкостью вспарывают чужое туловище, он проникает внутрь, нащупывает пульсирующие, наполненные кровью органы, рывком тянет их наружу, а затем откидывает мёртвое тело от себя подальше.       Он видит, как группа охранников пытается сомкнуть круг, пытается загнать его в ловушку, но им мешает Николас. Слышится удар. Пара человек исчезают из линии огня: кто-то отброшен в сторону, кто-то разорван на части. Пули продолжают свистеть в воздухе, но выживших становится ощутимо меньше. Ботинки хлюпают, кровь на земле смешивается с грязью, истошные вопли от ужаса и боли доносятся до ушей Кея, но всё ещё не так отчётливо, как раньше. Он не чувствует ничего, кроме желания убить их всех. Спасти тех, кто ему дорог.       – Николас! Сзади!       На мгновение Кею кажется, что он слышит голос Ыйджу. Этот знакомый голос приводит его в чувство, и он замирает посреди поле боя, полностью обагрённый чужой горячей кровью, бездумно пялится вперёд. Его грудная клетка часто вздымается от учащённого сердцебиения, и он ощущает накатывающую тошноту. Ему хочется избавиться от содержимого желудка, от своих внутренних органов и от самого себя.       Николас оборачивается слишком поздно. Его глаза расширяются от ужаса, когда сверху на него валится Ханджун, придавливая своим телом к земле. Кею не нужно подходить ближе, он и так чувствует запах крови, не принадлежащей обычному человеку.       Всё замирает, когда из вожака начинает вместе с кровью вытекать жизнь.       Кей оглядывается по сторонам и видит, что двор вокруг усеян изуродованными трупами. Что те лежат в неестественных позах, в месиве из собственных органов, переломанных костей и крови, льющейся рекой. Он смотрит на свои трясущиеся руки. Это он сделал? Это сделал зверь внутри него? Или же…       Он сам теперь зверь?       – Нет-нет, что ты наделал… – причитания доносятся со стороны Ли Хисына, отказывающегося верить в происходящее. Он отбрасывает пистолет в сторону. – Ты ублюдок! Ли Ханджун, ты мерзкий ублюдок! Я должен был убить Николаса… И только потом тебя! Я! Ты должен был страдать! Какого чёрта ты решил умереть так быстро?!       Глаза Кея расширяются от ужаса.       Николас выбирается из-под тела, укрывшего его от града пуль, переворачивает его на спину. Он не ухмыляется. Не веселится и не наслаждается. Он выглядит серьёзным и, на долю секунды Кею даже кажется, что он выглядит напуганным. Словно до этого у него всё-таки был план, а теперь он рухнул в одночасье.       – Нет-нет-нет, ты всё испортил, – продолжает негодовать Ли Хисын, приближаясь к собственному умирающему брату. – Всё из-за тебя! Ты должен страдать!       – Хватит, – останавливает его Николас. – Убирайся, если тоже подохнуть не хочешь!       – Ли… Эй, вставай, – рядом оказывается Пак Сонхун, держащийся за окровавленный бок, но всё ещё живой и, очевидно, отказывающийся верить в происходящее. – Хватит устраивать спектакль. Такие, как ты, ведь не могут умереть…       Но Ханджун не встаёт.       Вожак больше не подаёт признаков жизни. Его длинные чёрные пряди волос, прилипшие к лицу, его приоткрытые сухие губы, его навсегда замерший взгляд, всё ещё уверенный в правоте своих действий. Он спас Николаса от пуль. Он решил, что его люди важнее, чем собственная жизнь.       Человечность определяется не чистотой крови. Из них всех Ли Ханджун оказался самым человечным.       – Убирайся, я сказал! – рявкает на него Николас.       Его глаза наливаются кровью, а на руках вздуваются вены от напряжения.       – Ли Хисын, достаточно.       Хриплый голос звучит неожиданно. Мужчина со светлыми волосами в чёрном костюме появляется на крыльце особняка так, словно до этого он караулил подходящий момент, прячась за входной дверью. Он приближается, и Кей невольно подмечает, как меняется выражение лица Сонхуна. Они знакомы? И что более важно, неужели кровавый король возьмёт и послушается?       Хисын никак не реагирует на появление человека во дворе особняка. Мужчина подходит ближе, пока не останавливается рядом. Он кладёт руку на плечо Хисына, словно пытается его успокоить. Словно пытается приручить чудовище.       – Пойдём внутрь, – просит он, слегка надавливая пальцами на чужое плечо.       – Он наконец-то подох, – выносит вердикт тот.       – Да, – заторможено кивает блондин, разговаривает с Хисыном, но при этом не сводит глаз с Сонхуна, – Ли Ханджун умер. Отпусти остальных. Пусть они уйдут.       – Джейк… – едва различимо шепчет Пак, но Кей всё равно его слышит благодаря волчьему слуху.       Тот легонько качает головой, словно умоляет Сонхуна молчать.       – Обожённое дитя любит огонь, но в этом огне можно сгореть и самому, – продолжает он говорить. – Хватит кровопролития.       – Думаешь, я отпущу твоего любовника живым? – ядовито спрашивает у него Хисын.       – Да, – кивает блондин. – Потому что он мне больше не нужен. Я остаюсь с тобой.       Кей видит, как Сонхун закусывает губу с такой силой, что появляется капелька крови. Кажется, он совсем не согласен с выбором, который делает блондин прямо сейчас на его глазах. Должно быть, это очень больно, когда собственное сердце разбивается. Оглушительно и с треском.       Все они – опустошены. Обессилены от долгой борьбы. Им действительно следует убираться, если они хотят вернуться за стены живыми до восхода солнца, когда пребывание в Закрытом Городе станет для них опасным. Кей понимает, что медлить больше нельзя. Либо они уберутся прямо сейчас, либо уже никогда не выберутся. Он пересекается взглядами с Николасом и видит его кивок, словно парень соглашается с его мыслями.       Им нужно уходить. Как можно скорее.       – Пусть уходят, – позволяет им кровавый король, поворачиваясь к Ханджуну спиной и направляясь ко входу в собственный особняк, – сегодня отличная ночь. Мой старший брат наконец-то умер! Я собираюсь праздновать.       Блондин делает глубокий вдох, а затем обращается ко всем оставшимся:       – Уходите отсюда. Заберите тело. Я позабочусь о том, чтобы у Ли Хисына не появились вопросы. И, пожалуйста, – он переводит свой взгляд на искалеченного Сонхуна, еле стоящего на ногах, но всё ещё смотрящего на него с теплотой и надеждой, которая рушится со скоростью света, стоит ему услышать чужие слова, – сделайте всё возможное, чтобы Сонхун сюда больше не вернулся. Никогда.       Время – плоть и кровь смерти, жизнь – её циферблат. Кей ощущает тяжесть тела человека, которым восхищался до последнего, вожака, лидера, который выбрал быть человеком, несмотря на всё с ним произошедшее за его жизнь. Всю дорогу до машины, оставленной в лесу, они молчат. Николас и Кей несут тело Ханджуна, Пак Сонхун хромает рядом, стараясь от них не отставать. Они встречаются с остальными неподалёку от фургона. Также в тишине грузят тело на задние сидения. Фума накрывает замершее навсегда лицо вожака собственной курткой. До КПП едут в напряжении. Никто не произносит ни слова, и даже выбравшись за пределы Закрытого Города, облегчение не наступает.       Никто из них не верил, что все выберутся живыми. Но никто не допускал мысль, что погибнет только их лидер. Кей закрывает глаза, но видит его.       – Уже рассвет, – тихо подмечает Ыйджу, сидя рядом со старшим в фургоне.       Солнечный свет заливает пустошь. Утро, никого не спрашивая, сменяет ночь, хотя ещё несколько часов назад Кею казалось, что та – никогда не закончится.

***

      В конце концов, смерть приходит даже за сильнейшими.       Кей путается в собственных ощущениях, мыслях, последствия ночи тяжким бременем оседают на его плечах, тянут куда-то вниз. Наверное, туда же. В глубокую яму, вырытую посреди небольшой поляны в глубине леса. Фума продолжает работать лопатой, бьёт остриём по замёрзшей земле, хотя Маки просил его остановиться еще минут десять назад. Кей закрывает глаза и пытается вспомнить: сколько же было их там, в этой общей куче потерь. Может, если бы он постарался удержать, зажать в своих ладонях и не отпускать… Если бы он только мог. Он чувствует, как его собственные внутренности грызут дикие звери. Или это один конкретный зверь, заключённый в его теле – он сам.       Вся стая здесь, обступили глубокую яму, которая через мгновения станет могилой вожака. В полной тишине. Солнечный свет заливает поляну, сухие голые ветки не могут ему препятствовать. Ледяной порыв ветра заставляет листья взмыть в воздух, закружиться в неизвестном танце. Кей переводит взгляд на Николаса. Плещи того опущены, лицо не выражает эмоций, и, кажется, будто он за ночь осунулся, сделался ещё меньше, чем был ранее. Николас вдруг кажется ему ни повзрослевшим парнем, ни беглым преступником, а всего-навсего ребёнком с украденным детством, нагло отнятым врачами в больничных белых халатах.       Тело Ли Ханджуна опускают в вырытую яму.       Николас выходит вперёд. Бросает горсть сухой земли, прощаясь с покойным и обводит всех присутствующих взглядом, решаясь произнести речь.       – Взгляните на эту жизнь. Наглость сильных, невежество и подчинение слабых, кругом бедность, лицемерие, враньё, убийцы... При этом ни в одном из домов, ни на улице, среди тысяч людей, живущих в Закрытом Городе ни одного, который бы возмутился, поднялся и закричал: “какого чёрта?”. Мы все с вами видим людей, которые днём едят, ночью спят, несут свой бред, рожают детей по инструкции, с благодарностью тащат на кладбище своих родных, любимых, а затем даже самих себя, не видят и не слышат тех, кто страдают. А то, от чего должно быть всем страшно, происходит за кулисами. Всё тихо, спокойно, на улицах десятками ходят вооружённые люди, а протестует одна только немая статистика. И ту скрывают! Прячут от всех. А люди будто бы не видят изменений! Только верят в новостные сводки, твердящие, что наука победила смерть. Несчастные несут своё бремя, молча, потому что заговорят – получат пулю в лоб. Но я больше не собираюсь молчать. Смерть Ли Ханджуна – не просто стечение обстоятельств. Его убили они – люди Закрытого Города, и мы должны отомстить.       Кей краем глаза замечает Ыйджу. Младший, который в его голове должен был взбунтоваться против слов Николаса, молчит. И в нём нет ни капли сопротивления или желания возразить.       Зато это делает собачница.       – Николас, – обращается она к нему, скрестив руки на груди, – его убили не военные. Это были люди Хисына, а Ли умер, спасая твою шкуру, если ты забыл. Причём тут революция, о которой ты говоришь? Ты просто хочешь отправить всех подохнуть в стенах Города, якобы оказывая сопротивление? Наши силы даже близко не сравнятся ни с городскими, ни с армией этого ублюдка.       – Город скоро падёт, – выходит вперёд Пак Сонхун, всё ещё прихрамывающий.       Его подлатали в Голодном волке после возвращения, так что теперь он уже не держится за покалеченный бок, но всё ещё выглядит бледным и измождённым.              Он подходит к могиле и бросает горсть земли следом за Николасом.       – О чём ты говоришь? – недоумевает Маки.       – Я пробыл в том особняке достаточно долго, – напоминает Пак невольно хмурясь. – Ли Хисын готовится к захвату власти. Так что… падение Закрытого Правительства остаётся только вопросом времени. Николас прав. Нельзя закрывать глаза на происходящее. К тому же, я не могу оставить Джейка наедине с этим психопатом.       Кей сглатывает. Похороны вожака превращаются в революционное собрание. Но он не может не думать о том, что и Николас, и Сонхун правы. Если Ли Хисын готовится к захвату власти, то все они в опасности. Речь идёт не только о гражданах Закрытого Города. Вряд ли кровавый король остановится только на территории, ограниченной трицатиметровыми бетонными стенами. К тому же, в городе ведь остались его близкие. Женщина, которую он называл матерью, однокурсники, просто мирные люди. Разве все они должны становиться разменной монетой в игре обезумевших жадных людей?       – Стая осталась без вожака, – напоминает собачница. – Вам нужен лидер. И даже если в твоих словах есть смысл, Николас, я никогда не последую за тобой, как и другие.       – И не нужно, – тянет вдруг губы в хищной улыбке парень.       А затем подходит ближе, щурится, останавливаясь напротив Кея.       – Вожаком стаи становится сильнейший, – говорит очевидные факты для всех присутствующих Николас, – и все мы видели, кто это.       – Я? – вырывается у Кея.       – Да, – подтверждает свои слова кивком парень в кожаной куртке.       Нет-нет. Это, наверное, какой-то розыгрыш. Этот парень очевидно поехал головой. Они только что опустили в могилу тело тётушки Ли, человека, который действительно заслуживал восхищения. Заслуживал того, чтобы за ним следовали, чтобы его взгляды разделяли. Как может Кей стать вожаком стаи? Принимать решения за других, нести ответственность? Нет. Это просто неправильно. В корне.       – Как ты себе это представляешь? – не слишком уверенно переспрашивает он. – Нет, правда, я плохой кандидат для этого.       – Но Николас прав, – вмешивается в разговор Фума, – лидер определяется силой. Я, Маки и Джо, мы все видели, что именно ты сделал в особняке. И если бы не ты, мы бы вряд ли…       Вряд ли бы выбрались. Вряд ли бы обошлись только одним трупом. Вероятно, все бы передохли.       – Я согласен, – подхватывает его слова Джо, неловко теребя рукава куртки.       – Ты спас мне жизнь, хоть я об этом и не просил, – напоминает ему Сонхун.       Чёрт. Нет. Почему всё так? Как они могут взять и так легко переложить бремя вожака на его плечи, буквально стоя у могилы Ли Ханджуна? Разве это правильно?       – Золотце, – тянет губы в улыбке Николас, – ты справишься. Ты поведёшь всех нас на войну и одержишь победу. И это не должность, от которой ты можешь отказаться. Это волчий инстинкт, и наше чутьё выбирает тебя.       Кею хочется нервно рассмеяться. Он даже в школьных соревнованиях редко выигрывал, а теперь ему нужно выиграть войну.       – Я… – старший оборачивается, наконец, услышав голос Бён Ыйджу. Он молчал с самого рассвета, видимо, окончательно погрузившись в свои мысли после увиденного на территории особняка Ли. – Я тоже пойду за тобой. Если это будешь ты, я согласен.       – И я.       – И ты? – Кей даже сначала не верит, что собачница решает поступиться своими принципами.       – Я не доверяю этому ублюдку, – намекает она на Николаса, – но я хочу отомстить за смерть Ли. Если я смогу сделать это только… приняв участие в революции, тогда я пойду на это.       – Решили, – кивает “тот самый ублюдок”, наконец, отходя от вырытой свежей могилы, – а теперь предлагаю закончить похоронный обряд и выдвигаться обратно. У нас много дел, которые нельзя откладывать. Закрытый Город может пасть в любой момент.

***

      Джейк морщит нос. Он уже ненавидит это место. Подземная лаборатория будто вырублена в толще камня – низкие своды, утопленные в полумраке коридоры, от которых веет прохладой и сталью. Свет здесь застывший: редкие лампы с холодным белым светом и несколько красных индикаторов на пультах создают болезненный, вывернутый наружу ритм жизни. Всё пространство словно давит на Джейка невидимым весом. Чонвон и Сону идут рядом, не задавая вопросов, когда Ли Хисын напротив, напевает только ему известную песенку себе под нос. Она надоедливая, напоминает детскую, подобную обычно поют родители своим детям прежде, чем уложить их спать. Он гоняет её по кругу уже пятнадцать минут, захмелевший после нескольких бутылок вина, выпитых в одиночестве.       Отмечать смерть собственного брата – идиотская затея. Джейк в принципе не понимает, как чья-то гибель может считаться праздником. А, нет. Наверное, понимает. Он бы хотел такой участи для Ли Хисына. Однако, вопреки собственным желаниям, добровольно следует за кровавым королём в подземелье.       Воняет. Отвратительный запах разложения висит в воздухе, как фон: не резкий, а сложный, представляет из себя смесь — запахи протухшей биомассы, выхлопа от дезинфектантов, химической горечи растворителей и едва уловимой сладковатой ноты старой крови. Джейк всего лишь человек, но он может представить, насколько тут было бы тяжело находиться Пак Сонхуну с его обострённым обонянием.       Он наверняка тут был. Хисын не отпустил бы подопытного кролика из тюрьмы, не поиздевавшись над ним для своих экспериментов.       Запах пробирается за дыхание, заставляя морщить нос всё сильнее, и Шим искренне удивляется, как работники умудряются его игнорировать. Наверное, он уже давно стал частью их реальности благодаря щедрости Ли Хисына.       На длинных стеллажах – ряд герметичных контейнеров и банок, часть из них помечена поблекшими от времени бирками. Джейк и ума не может приложить, что в них находится. Жестяные столы все в царапинах, сколах; в углах – кассеты с образцами, плотно закрытые. Стёкла покрыты мутным налётом. Джейк слышит, как что-то постоянно капает – то ли конденсат, то ли остатки промывки. На стенах – предупреждающие знаки биоопасности, напоминание, что за этими дверями – не чистая наука, а граница дозволенного.       Ли Хисын её лично стёр.       Шим Джейк, сын своих родителей, был частым гостем лаборатории в детстве, но ни одна из них не выглядела таким образом. Он уверен, его родители не пытались переиграть смерть, не пытались хакнуть код человечности или что-то в таком духе. Они были простыми учёными.       Ли Хисын же пытается обмануть саму природу.       Комната живёт сухим и монотонным гулом: компрессоры, шипение систем поддержания температуры, редкие писки счётчиков и приборов. Иногда прорезает металлический звон – падение инструмента, затем глухой шорох перчатки о стол. Никаких разговоров, только вздохи, которые нельзя назвать ни облегчением, ни сожалением. Они стерильны.       Вдоль стен выстроены рабочие места с мониторами, на экранах мелькают непонятные Шиму графики и наскоро набранные строки данных. Ряды запечатанных камер и шкафов с фильтрационной системой, выглядят не столько, как техника, сколько как саркофаги – могилы, в которых, возможно, скрываются истории неудавшихся экспериментов. Массивная дверь с множеством защёлок – намёк на то, что внутри происходит то, что нельзя выпускать наружу.       – Зачем мы здесь? – шёпотом интересуется у Джейка красноволосой Ким Сону, от нервного напряжения играющий с кольцом на своём пальце.       Стук его каблуков смешивается с гулом компрессоров.       – Не знаю, – отвечает Шим, закусывая губу.       Его ответ одновременно и правдив, и ложен. Он не знает, зачем точно их привёл сюда Ли Хисын, но он определённо догадывается, потому что понимает, для чего нужны людям секретные подземные лаборатории. Не для того, чтобы работать на благо человечества, разумеется. Обычно в них преследуют личные алчные цели.       В лаборатории работает несколько людей. Они разные по возрасту, но объединённые усталостью и напряжением. Их белые халаты запятнаны: и Шим даже не может понять, от чего именно эти следы – от реактивов, грязи или крови. Они двигаются быстро, почти не разговаривают, словно рабочие на сборочном конвейере. Иногда кто-то задерживается у контейнера дольше, глядя туда с выражением, похожим на смесь горечи и гордости. Их глаза – отражение их бессонных ночей и стёртые границы морали, пересечённые ими во имя “высшей цели”. Чёрт бы их побрал, эти самые цели.       В воздухе висит не только запах трупного разложения, но и ощущение нравственного. Эти границы отодвинуты настолько, что гуманность пала жертвой во имя науки. Эта лаборатория – зеркало одержимости Ли Хисына. Само подземелье кажется живым организмом, поглощающим свет и надежды, оставляет после себя только тусклый свет приборов, шуршание перчаток и слабое эхо всё ещё человеческих голосов – голосов тех, кто знает цену своих экспериментов, но продолжает работать.       Наконец, Ли Хисын разворачивается, представая перед посетителями лаборатории во всей красе. Он улыбается. Восторженно, радостно, словно этот день – действительно самый счастливый день в его жизни. Джейку хочется сплюнуть.       – Всё готово, – гордостью сообщает он.       Джейк хмурится.       – Что готово? – уточняет он.       – Наконец-то всё готово к войне, – торжественно объявляет он, и учёные вскакивают со своих мест, устремляясь на позиции.       Шим чувствует холод. Мертвецкий холод, и дело не в низких температурах, поддерживаемых в лаборатории. Он знает, что это внутреннее самоощущение. Страх, пробирающийся в его мозг.       – Эй, ты, объясни, – обращается Ли Хисын к одному из работников, подзывая его к себе.       Мужчина средних лет поправляет съехавшие на нос очки и подходит ближе к гостям лаборатории. Очевидно, ему неприятна фамильярность со стороны человека, который сильно моложе его, но учёный терпит. Зачем? Одному ему известно. Джейк же тоже почему-то терпит.       – Эксперименты, начатые по заказу Закрытого Правительства, привели к побегу некоторых успешных объектов. Как мы знаем, большинство из них было выловлено военными и доставлено в центр для дальнейших опытов, – поясняет мужчина.       Шим всё понимает. То самое биологическое оружие, над которым якобы на самом деле работали его собственные родители, когда он был ещё ребёнком. Закрытые больницы-школы, люди в белых халатах, удачные образцы, среди которых Пак Сонхун.       – Но, – продолжает свою речь учёный, – некоторые образцы всё-таки попали в нашу лабораторию, и мы продолжили исследования, чтобы выявить ошибку в формуле. Долгие годы мы пытались понять, почему полученное биологическое оружие оказалось совершенно неконтролируемым, имеющим собственное полноценное сознание. И теперь у нас есть ответ на этот вопрос.       Нет. Чёрт возьми. Только не это. Не мог же Ли Хисын…       – Да покажите его уже! – перебивает его кровавый король.       – Да-да, сейчас, – начинает мельтешить мужчина, доставая из нагрудного кармана халата рацию. – Нам нужен образец. Откройте камеру! Мы долго работали над вакциной, способной модифицировать их изнутри, чтобы из самовольных существ они наконец-то превратились в ходячее оружие…       Джейк уже не слушает.       Когда массивная дверь открывается, и учёный предлагает им пройти внутрь, Шим застывает на пороге. Внутри пустой камеры находится он. Он выглядит как человек, но в его облике отчётливо виден перекос природы: рост выше среднего, плечи широкие, мускулатура плотная, будто бы собранная по иному шаблону – сухожилия выпирают, движения экономны и точны. Черты его лица сохраняют человеческий рисунок, но глаза – глубже, зрачки реагируют иначе, радужки слишком яркие при тусклом свете. Лёгкая асимметрия в мимике выдаёт в нём не человека. Это – продукт целенаправленной трансформации.       – Сила и выносливость значительно повышены. Объект может выполнять физические действия, которые нормальному человеку недоступны, – поясняет учёный. – Улучшена скорость реакций, точность движений. Стойкость к боли и обычным травмам: раны заживают быстрее, а болевые пороги смещены. Однако, это не делает его неуязвимым. Слух и зрение обострены в определённых диапазонах. Он слышит и видит гораздо лучше обычного человека. Управление опирается на физиологическое воздействие и психологическую дрессировку. Матрица его условных рефлексов вытесняет волю.       “Монстр”, – думает Шим Джейк.       – Само совершенство, – произносит вслух Ли Хисын.       – К сожалению, есть нюансы, – торопится образумить его мужчина в очках, – его основная цель – устранение помехи и возврат к позиции, но если приказы прекратятся или связь с контролем нарушится, его поведение может стать непредсказуемым. Возможны вспышки прежних эмоций, паника, защитная ярость или даже ступор. Зависит от набора его личных качеств, первоначального характера…       – Это всё неважно, – прерывает его Ли Хисын, поднимая руку, – вакцина работает на тех, в ком вирус уже живёт? Делает их контролируемыми?       – Да, – кивает учёный. – Мы брали образцы крови у подопытного Пак Сонхуна. Клетки начинают видоизменяться, а вирус мутирует, превращая испытуемого в контролируемый объект с подавленной силой воли. Другими словами, он становится марионеткой в руках создателя.       Джейк чувствует, как страх распространяется по его телу, нет, это удушающая, холодная, плотная, буквально осязаемая смесь ужаса, вины и бессилия. Они все использовали кровь Сонхуна ради своих экспериментов, они уже знают, что вирус работает. Осознание того, что Сонхун находится под прицелом угрозы, стирает границы времени: он словно находится в вакууме. Речь учёного звучит откуда-то издалека, доносятся только обрывки, Шим уже не слушает. Его сердце бьётся так, будто хочет вырваться из груди, руки дрожат, пальцы немеют, во рту пересыхает. Он чувствует головокружение, и ему кажется, что вот-вот, и он потеряет сознание прямо здесь – на полу лаборатории. Рядом с ожившим экспериментом.       Мысли скачут туда-сюда. Нужно срочно придумать план. Нужно попытаться. Он не может просто сидеть, сложа руки.       – Как только мы захватим центр реабилитации и вколем всем подопытным кроликам эту вакцину, – продолжает объяснять свой план Ли Хисын, вертя в руках ампулу с мутной жидкостью, – исход войны будет предрешён. Правительство просто не сможет с нами тягаться.       – Отлично, – одобряет его план Ян Чонвон. – Давно пора было сместить этих старых идиотов.       – Там ведь твой отец, – нервно усмехается Сону.       – И что? – удивлённо поворачивает голову Чонвон. – Этому человеку давно пора спуститься с небес на землю. А возможно и под неё. В чёртову преисподнюю.       Так вот, каким был план Ли Хисына всё это время. Он даже держал Пак Сонхуна здесь, в особняке, не по доброте душевной, закрывал глаза на его связь с Джейком… Он просто использовал их всех. Шим чувствует вину. Она давит на него особенно остро: почему он не догадался? Почему он потерял бдительность? Он мог бы помешать, мог бы предотвратить, но так легко угодил в чужие ловко расставленные сети.       – Жаль, что мой старший брат решил подохнуть раньше, чем я успел испытать на нём эту вакцину, – пьяно улыбается Хисын, – хотел бы я видеть, как эта тварь пресмыкается передо мной, выполняя все приказы.       Бессилие и ярость переплетаются: Джейку хочется кричать, ломать двери, требовать ответов от Хисына, услышать оправдания его нечеловеческой жестокости, но затем ему хочется впасть в оцепенение. Он понимает, насколько хрупка реальность против угрозы. Против одной чёртовой ампулы в руках кровавого короля. Война. Она так близко.       – И… когда? – только и спрашивает он севшим голосом.       Он встречается взглядом с обезумевшим Хисыном, смело оправдывающим своё имя. Кровавый король. Ему и правда всё равно на количество жертв и пролитой по его вине крови.       – Через семь дней, – отвечает он. – Через семь дней мы проникнем в центр реабилитации и начнём собирать свою усовершенствованную армию. И тогда Закрытый Город падёт, а я стану его новым правителем.       Семь дней. У них есть всего лишь одна неделя до того, как их жизнь, если она всё ещё будет иметь ценность, изменится до неузнаваемости.       Шим Джейку срочно нужен план.