Пусть все горит

Захлебываясь слезами и воздухом, Эйгон шепчет: — Ты носишь двоих. Натянутая кожа на животе Хелейны под его губами гладкая и теплая. Он моргает, роняя на нее соленые слезы, и поднимает глаза. Хелейна смотрит на него печально, но спокойно. — Да, — говорит она. Ее нежная рука тянется к волосам Эйгона и гладит их, а он ощущает такое тошнотворное отвращение, что едва сдерживается. У него дрожит губа. — Нашего сына убьют. — Да. — Наша дочь тоже умрет рано. — Да. Эйгон всхлипывает и жмурится, прижавшись лбом к животу Хелейны. Ему нечем дышать. Холодный густой воздух поддается ему с трудом, а слезы горячи и жгутся, и кожа Хелейны жжется тоже. Он видит будущее, сколько себя помнит. Видения вспыхивают в его голове со страшной периодичностью, то и дело приходят во сне. В детстве он изводил мать истериками, рыдая денно и нощно. Он не успокаивался ни на руках матери, ни на руках деда, ни на руках отца. Лишь на руках некоторых нянек он притихал и, наконец, засыпал. Когда-то Рейнира усадила его, маленького, на свои колени, чтобы поиграть, и он не мог успокоиться до глубокой ночи. Люди, окружавшие его, прикасались к нему — и он уже знал, чем все кончится. Будучи ребенком, он мало что понимал, но картинки перед глазами пугали его. Он видел море огня на руках Рейниры и море слез в кромешной обезумевшей темноте на руках матери, и задыхающуюся немощную старость на руках отца. Подросши, он стал пить, лишь бы онеметь достаточно, чтобы это перестало его брать. Хелейна, видя будущее, была не такой. Она не плакала навзрыд от очередного видения, она тревожно запиралась внутри себя, пытаясь уйти от прикосновений и вся сжимаясь, стоило матери протянуть к ней руку, обращала свой взор вовнутрь и делилась с окружающими тем, что видела, но речи ее были так странны, что никто ничего не понимал. Понимал только Эйгон. Понимал и хотел отрезать себе уши. Вместо этого — пил. Усмехался про себя на все тоскливые взгляды Эймонда в ее сторону. На его небрежно брошенное «я бы исполнял свой долг, если бы мать поженила нас». Эйгон знает: мать их не поженит. Эйгон знает: Эймонд скоро останется без глаза. Он рыдает, когда ложится с Хелейной в первый раз, рыдает и ничего не может. Он прикасается к ней, и перед глазами встает столько невозможных картинок, и его рвет напополам, и его кожу жжет, и его внутренности обжигает ядом. Он видит двух детей, потом третьего. Он видит, как ничего от них не остается, кроме пепла. Он чувствует тяжелую корону на голове и ледяной металл Железного Трона под собой. Ему удается лечь с ней, только изрядно надравшись. Он не может прикасаться к ней, не напившись. Но сейчас он трезв, а Хелейна беременна, и Хелейна тоже знает, что будет с их детьми. И от ее молчаливого печального смирения Эйгону так плохо. Он почти ее за это ненавидит. Когда она рожает, Эйгон не хочет брать своих детей на руки. Он боится, что прикоснется к ним, и увидит еще больше, чем уже видел. Он знает, что они умрут, но его сны-видения пока нечетки и мутны. Он не хочет, чтобы это менялось. У Хелейны на лице нет скорби, пока она качает их. Хелейна в светлом платье, как нежная птичка. Ткань развевается, точно изогнутые крылья. Крылья, выворачиваясь, ломаются о камень. Эйгон просыпается рывком и откатывается от нее, живой и мерно дышащей, и его рвет на пол, выворачивает горечью так сильно, что слезы текут. Его колотит. И он не хочет здесь больше быть. Он устал. Он слишком трезв. Он пришел к Хелейне пьяный, он лег с ней, потому что так надо, а теперь он слишком трезв. Теперь он слишком много думает, и его трясет от ужаса и боли, а бессмысленность, которыми пропитана их жизнь, сочится сквозь его кожу вместе с ледяным потом. Эйгон умывает лицо ледяной водой, но не находит в спальне никакого вина. Он не дает ей даже проснуться, наваливается на нее, пока она еще спит, и точно чувствует, когда она, охнув, пробуждается и сжимается на нем. Хелейна под его руками живая и горячая, пусть еще сонная, в ней хорошо и тесно, и сжимать ее полные бедра в руках очень сладко. Но Эйгон жмурится, вжимаясь лицом в ее шею, дышит-дышит — а под веками белая птичка, разбившаяся оземь. — Какой в этом смысл? — спрашивает Эйгон тихо спустя месяцы. Хелейна качает их младшего на руках, смотря только на него. — Живи мы мирно, мы все равно бы умерли, — говорит Хелейна тихо и мягко, — рано или поздно. Смысл в том, чтобы просто жить. Разве тебе этого мало? Эйгон просыпается, слыша плач. Хелейна вытирает слезы, сидя на постели, и на его взгляд говорит только: — Эймонд. Ты не видел? Эйгон просыпается следующей ночью рывком, не может вдохнуть, сипит и трясущуюся ладонь прижимает к глазу, жмурясь. Голова пульсирует пустотой и болью, и кажется такой тяжелой от меча, а в его легких жгучая вода. Хелейна обнимает его холодными руками и привлекает к своей груди. Он решительно не понимает, как Хелейна может после такого находиться рядом с Эймондом. Как она может улыбаться ему, вести с ним нежные разговоры и брать его под руку. Эйгон на него не может даже смотреть. Эйгон ходит по шлюхам, помимо всего прочего, еще и потому, что, прикасаясь к ним, ничего не видит. Он не видит никакого будущего, видения не посещают его, и он может просто трахаться и просто пить в их веселой компании, ни о чем блаженно не думая. Точно так же со служанками. Он пьян до того, что едва стоит на ногах, и тянет к себе ту, которая первая попадается под руку. Она, кажется, его боится и, кажется, дрожащим голосом просит ее не трогать. Он ее не слышит, он ничего не слышит и не видит, и потому блаженно прижимается лицом к ее шее и жадно вдыхает, сминая ее в своих руках. Ничего не видеть слишком сладко. Утром спросонья у него трещит голова от выпитого и от материнских криков. Он садится — она бьет его по лицу, и Эйгон застывает, потому что обжегшая его вспышка боли тонет в звоне цепей и темени замурованных комнат, и в зелени-зелени-зелени. На семейном пиру — последнем отцовском празднике — Эйгон бьет Люцериса об стол, схватив его одной рукой за шею. Случайно Эйгон прикасается пальцами к его голой коже — и видит бездонную пасть Вхагар, огромную, как целое море. — Зачем ты согласилась танцевать с бастардом? — спрашивает он потом Хелейну. Не из несуществующей ревности, из того, что он видел, как уверенно она вложила свою обнаженную ладонь в его. Отец умирает — Эйгону снится яд в своем кубке. Во сне он пьет его большими глотками, как привык глотать вино, не чувствуя вкус, а желая скорее напиться. Он не знает, когда это случится, так что ждет яда в каждом своем кубке, желает, что он, наконец, окажется там. И пьет больше, чем обычно, весь тот день. Он умрет, он умрет с короной на голове, отравленный и никому не нужный. Эйгон бежит от короны, но корона его настигает. Эймонд с Кристоном находят его так же неизбежно, как неизбежно Вхагар раскусит напополам дракона их бастарда-племянника всего через несколько дней. Эйгон сжимает живое лицо брата в грязных ладонях и подается к нему так близко, что слышит его дыхание на своем лице. Он просит себя отпустить и думает — дай мне уйти, дай мне уйти, спаси и себя, и сестру, и моих с ней детей, и мать, спаси нас всех — а перед собой видит мертвый сапфир и расколотое мечом Деймона лицо. Сморгнув наваждение, Эйгон видит на лице брата внутренний диалог. Видит, как он пробует мысль о короне для себя самого на вкус. Он ее хочет, Эйгон знает. Хочет, потому что не ведает, что будет. Хочет — и получит ее. Ненадолго. Эйгона никто никуда не отпускает. Он спрашивает у матери, любит ли она его, и она ему ничего не отвечает. Он знает, что во время коронации что-то должно произойти, но не уверен, что именно, и оттого тревога сжирает его изнутри, а весь путь до трона кажется ему бесконечным, а стража, отделяющая его от людского моря, кажется очень ненадежной преградой. По лицу Хелейны видно — она тоже знает, что что-то случится. Рейнис, когда она случается, не убивает их. Хотя Эйгон почти этого ждет. Он на это надеется. Он так жаждет, чтобы все его видения о будущем после его коронации оказались неправдой. Но Рейнис оставляет их в живых. Эйгон облетает Королевскую Гавань на Солнечном Пламени. Вместо блеска драгоценной чешуи он видит ее потухшей и блеклой, он чувствует зловоние гниющих ран. — Столько огня, — шепчет Хелейна ночью. Эйгон сцеловывает соль с ее губ и пытается сжать ее так крепко, как только может. — И крови. Мы все сгорим. Эйгон почти сплевывает: «Пусть». Пусть все горит. Смысл? Какой смысл? Какой смысл Хелейне было выталкивать из себя детей, рожая близнецов, как он слышал, больше суток? И рожать еще ребенка? Какой смысл ему было забирать эту корону, которую он не хотел? Какой смысл? Какой смысл? Он бы отдал ее Рейнире, он бы преподнес ей корону на бархатной подушке и встал бы перед ней на колени, если бы это что-то решило. Но неотвратимость событий запущена, их пылающее колесо, несущееся под гору, не остановить. Эйгон смотрит на свое тело в зеркало — и знает, куда на его кожу лягут ожоги, знает даже, как они будут ощущаться, и как жалок он станет под конец своей жизни, едва способный встать с постели. Эйгон смотрит в свои кубки. Эйгон хочет яда.