В конце они умрут.

      Минги подскакивает с кровати в холодном поту и с лихорадочным взглядом. Его тело трясет, мышцы стягивает невыносимая боль, а в глотке сухо, будто бы он снова провел недели в открытом море с истощившимся запасом пресной воды. Одежда второй кожей липнет к покрытой испариной спине и груди. Легкие скрипят от каждого поспешного глотка кислорода, в висках дикий стук, в голове – туман. Он почти ощущает на себе холодные объятия стихии, забравшего его без остатка и утащившего на самое дно, где не было ничего кроме тьмы и одиночества. Предательские слезы набегают на глаза, но он моргает и трясется, зарывается лицом в ладони и шумно вздыхает.       До него не сразу доходит, где он находится - в своей комнате на втором этаже белого дома с черной черепицей в километре от песчаного берега, где шумят синие глубокие волны.       Из приоткрытого окна доносятся крики чаек, стук топора по дереву и перешептывание крон растущих подле берез. Внутри пахнет покоем, чистотой, старой одеждой и смолой. Этот аромат просачивается в его нутро, прогоняет остатки кошмара – всего лишь жуткой насмешки перенасытившегося страданиями разума, но такого реалистичного и ужасного, что он всерьез подумал, будто бы его больше нет.       Но он был, есть и будет.       Минги отрывает ладони от лица и убирает назад челку, зачесывает отросшие темные волосы и садится удобнее на скрипучем матрасе. Койка рядом пустует, ботинки пропали – значит, Юнхо уже давно проснулся и ушел помогать ребятам строить сарай. Из коридора, виднеющегося через приоткрытую обшарпанную дверь, не льется привычный топот, смех и глупые шутки его друзей. Часов в помещении не было – только на кухне внизу, где должен был остаться завтрак.         Он же просил его разбудить, как только взойдет солнце.         Сон спускает босые ноги на пол, ищет свои теплые носки и спешно надевает на стопы, не заботясь о том, чтобы поправить сбившуюся ткань на пятках. За этим вытаскивает свою обувь. Пока его пальцы завязывали грубую шнуровку, в голове не переставало бренчать, словно кто-то надел на него кастрюлю и нещадно колотил по ней половником или кувалдой – один черт, черепушка разрывалась от спазмов. Наверное, ему следовало бы прилечь и отойти от своего дурного сновидения, но совесть не позволяла. С тех пор, как они повзрослели в климате смертельной разрухи, он не мог лежать без дела и перекладывать свои обязанности на других. Его семья и так проделала большой путь, чтобы сыскать кусок рая на этой далекой чужбине, обустроиться в глухой местности, куда не дошел вирус и где была заветная тишина и мир. Вокруг – просторы дикой природы, заросшие дороги, густые леса, широкие поля, буйные реки и соленое море, где они оставили заржавевший катер. Чонхо обещал его посмотреть, но с тех пор, как они отрыли в паре километров отсюда пикап, у механика была другая забота.         Минги встает в полный рост, стаскивает куртку со спинки стула и накидывает на пропотевшую футболку. Его взгляд ненадолго останавливается на приоткрытом окне, выходящем прямиком в сторону берега. Небо было хмурым, недовольным, ветер раскачивал одинокие клены и кустарники, предупреждая, что совсем немного и разразится буря. В свинцовой тяжести туч мелькали белые точки – чайки рыскали в округе в поисках пропитания.         Высокие колосья сухой травы и полыни перекатывались волнами.        Отвернувшись, Сон нацепил на голову кепку и вышел в коридор, прошел мимо закрытых комнат, которые заняли его друзья, и спустился по лестнице.       Он промчался мимо арки, ведущей в гостиную, где валялись тряпки и измятые подушки, пылился пузатый телевизор и стекла книжных шкафов, заставленных произведениями литературы на неподвластном им языке. Кофейный столик был закрыт картами и бумагами. Оброненная ручка Уёна валялась на выцветшем ковре.         Пройдя еще дальше, Минги миновал вход в туалет и почти пропустил кухню, собираясь выскочить на веранду, а оттуда – на улицу, как затормозил.         Ушей коснулся звон ложек и тарелок.         Не задумываясь, юноша заглянул внутрь и увидел у раковины фигуру Рюрико, стоящую к нему спиной и лицом к окну, приоткрытому и пропускавшему внутрь прохладный воздух. Её отросшие темные волосы были убраны в небольшой пучок, из которого выбивались жесткие пряди. Одежда на несколько размером больше ее тощего тела свисала. Рукава закатаны по локоть. В оловянном тазике с облезлыми рисунками цветов плескалась мутная вода. Она протирала посуду от грязи, складывала в стопку рядом и была погружена в свои мысли. На деревянном столе с покосившейся ножкой стояла накрытая чаша с супом, который был приготовлен еще в начале недели. В кружке остыл самодельный чай Сонхва, к кислому вкусу которого они все давно привыкли. Стулья и табуретки, вывезенные из давным-давно, еще до глобальной катастрофы, вымершей деревни, были задвинуты. Свечи не горели, сгрудившиеся тощими, толстыми, короткими и длинными стайками в самом центре.         В углу стояла печь с закрытой топочной. Зола лежала у посеревшего изножья. Изнутри веял остаток тепла, согревавшего их уже не первый месяц в этом новом доме.       Действительном доме.       Здесь был долгожданный покой и безопасность, свобода и новые возможности, за которые они хватались всеми руками и не отпускали, тянули к себе и дрались с гадкой судьбой, которая не раз подставляла их и глумилась над ними.         - Рюрико, - позвал он её тихо, ощущая, как в глотке встал ком.       В том сне - проклятой издевке, поймавшей его в беспомощном состоянии, - она умирала на его руках. Больная, бледная и изнеможденная. Но здесь – в реальности, - она была живой, невредимой и оглянувшейся на его голос, прервав свое занятие.       Карие глаза, наполненные усталостью и вспыхнувшей нежностью, устремились прямиком на его растерянное лицо. Тень беспокойства залегла в глубине расширившегося зрачка, когда она увидела темные лиловые синяки, остаточный блеск пота и шаткость его ног. Но до того, как она сама бы бросилась к нему, подхватила под руку и усадила на ближайший стул, он первым сделал шаг.       В несколько мгновений он оказался подле, обхватил ее трясущимися руками и притянул к груди, вдыхая запах дыма и травы, затерявшийся в её темной макушке. Его сердце, загремев от всплеска пылких искренних чувств, стало замедлять свой ритм, подстраиваясь под её собственный и становясь единым целым. Мозолистая ладонь проследила изгиб позвоночника под её мешковатой одеждой, нащупала искру жизни и помогла удостовериться в том, что этот кошмар в действительности был кошмаром. Долгим, хаотичным и безумным.         - Ты заболел? – спросила она хриплым голосом, обняв его в ответ, пока они были наедине и никто не мог их побеспокоить. Её теплое дыхание обдало его щеку, на которой выступил донельзя знакомый, родной румянец. – Тебя же вчера надуло на берегу, когда ты с Сонхва снимал сети.       - Нет, - заверил он её, хотя накануне действительно почувствовал слабость и раньше остальных лег в кровать, пропустив ужин и зарывшись в пуховое одеяло, чтобы пережить недомогание. – Нет, всё хорошо. Просто… Кошмар приснился. Отвратительный. Такой, что если бы это было правдой, я бы…       Он не договорил, вспоминая, что застрелился в своем сне.       Тем не менее, ему не надо было объясняться. За все время, проведенное с ней, они научились понимать друг друга с полуслова, знали, когда стоит остаться в стороне и дать пространство, а когда притянуть поближе и напомнить, что против всего мира они выступают вдвоем.       Они и их семья.         Такаяма улыбается слабо, хоть он и не видит, оставляет призрачный поцелуй на его липкой коже и все же слегка пятится, чтобы подвести его к свободному стулу и усадить, придерживая за локоть и плечо, боясь, как бы он не рухнул от бессилия. Когда Минги занимает свое место, то поднимает на неё взор полупустых глаз, внимает тому, как уже полюбившееся лицо накрывает вуаль заботы и смятения, а после смеживает веки, стоило ладоням девушки обнять его щеки. Он выдыхает, скидывает с плеч накопленный груз ответственности и сожаления, дает себе передышку перед грядущим и ощущает мягкое скольжение пальцев по своим скулам. Он дома.         Рюрико не отходит от него, напротив – встает еще ближе. Его беспокойные руки обхватывают ее бедра, прижимая к себе, не давая сделать и шага назад, несмотря на то, что она все равно никуда не уйдет. Не потому, что ей некуда, а потому что не хочет. Её пальцы снимают с его головы кепку и погружаются в темные пряди, перебирают волосы, массируют кожу чугунной головы. Тихий стон благодарности слетает с его губ, застревая в одежде на её животе, куда он зарылся носом, ища безопасность.       За окном усиливается ветер, слышен окрик Сонхва, который просит Ёсана и Сана не задерживаться в лесу, где лучник расставил самодельные ловушки для мелких зверей. Они в ответ кричат что-то неразличимое, но, судя по всему, ускоряют шаг и скрываются сначала в высокой колосистой траве, а после за первыми стволами беспокойных, перешептывающихся из-за непогоды деревьев. Через приоткрытую форточку доносится запах полевых цветов и соленого бриза моря, сворачивающегося в волны на песчаном берегу. Чайки вскричали, пролетев над залатанной крышей дома и воспарив выше к угрюмому небу.         Казалось бы, очередная беда со стороны капризного мира. Но на деле в этом не было ничего страшного. Ураганный ветер покинет этот край, тучи убредут вьючным стадом в неизвестном направлении, и снова наступит покой и воссияет солнце. Стены дома защитят от любой напасти, густой лес сдержит озлобленные порывы ветра, а печь в углу согреет в холод. Главное, что они были друг у друга и уже никуда не денутся.        Конечно, в пятидесяти километрах к северу отсюда было поселение таких же выживших. Они существовали общиной, строили новые бараки и имели радиосвязь, а также собственное хозяйство с растительной культурой и скотом. Были доброжелательны, и раз через раз ребята приезжали туда на своей первой машине, которую нашли у берегов новой земли. Они охотно обменивались ресурсами, что-то отдавали задаром и поддерживали контакт, потому что иначе уже нельзя. Однако на вопрос о том, чтобы полностью объединиться и переехать к ним, парни отказались. Они уже обсудили это заранее.       Рюрико воспротивилась немедля, всё еще остро-негативно воспринимая подобные формы быта и не желая наступать на одни и те же грабли.       Конечно, Такаяма предлагала уехать без нее, покуда она останется жить в уединении и отшельничестве, но ребята решили иначе – никого бросать не будут. И раз Рюрико против – против они.         Возможно, в будущем они передумают и уедут туда окончательно, но им и здесь было хорошо.         Да и тем более – там была сборная солянка разных наций, которые скверно болтали на английском, а кто-то так и вовсе изъяснялся на своем и жестикулировал, чтобы пресечь недопонимание. Там был свой небольшой хаос. А они устали от него.         - Что тебе снилось?       Такаяма спросила тихо, прощупывая почву, и чутко следила за изменением в языке тела Минги. Она ощущала, как сбилось его дыхание, как дрогнули плечи, как он сильнее вжался лицом в её тощий живот. Её пальцы вновь ласково пригладили непослушные пряди и почесали затылок.         - Мне снилось… - он сделал паузу и тяжко вздохнул, то ли восстанавливая уже растворившиеся в памяти гротескные картины, исказившие прошлое, то ли собираясь с духом. – Снилось, что половина из нас умерла там… В Корее. Сначала Юнхо, потом Ёсан и Сан… Ты заболела и скончалась в багажнике машины… Я застрелился, потому что заразился. Во сне все было так живо и реалистично, так страшно и безнадежно, что я думал, будто бы сойду с ума. Я видел длинные месяцы, в которых мы жили, казалось бы, не так давно, но они прошли одним мигом. Одно событие накладывалось на другое. Я не успевал осмыслить и… Оттого сейчас никакой. Голова болит ужасно.         Он вновь замолк и поджал губы, нехотя отстранился и снял её руку со своей макушки, чтобы прижаться сухими поцелуями к огрубевшим костяшкам и сжать небольшую ладонь в своей крупной, согревая озябшую от мытья посуды кожу. Взгляд Сона расфокусировался на мгновение, уткнувшись в какую-то невидимую точку, уголки рта дрогнули и опустились, прежде чем с большим усилием он моргнул и поднял глаза на Такаяму.       Она смотрела на него в ответ с пониманием и все той же нежностью, от которой сердце сжималось в тиски.       В его глазах она была такой хрупкой и уязвимой, что хотелось просто сгрести в охапку и навсегда хранить под сердцем, оберегать и держать в поле зрения, чтобы в любой момент заслонить собой и не дать в обиду. Хотя на подкорке своего сознания Минги прекрасно понимал, что Такаяма не нуждалась в этом – она сама может выжить, сама обезопасит и спасет себя. Ей не нужен был принц на белом коне. Она не дева в беде. И тем не менее, это чувство – всепоглощающее и пылкое – захватывало его целиком. Он не переживет, если с ней что-то случится, если она скончается, как в его кошмаре, если просто испарится, не оставив и следа.        Это, наверное, и есть та любовь, от которой она его остерегала, но в итоге заболела сама. Они часть одного целого, не способного существовать и радоваться жизни порознь.         Такое чудесное чувство, и одновременно такое губительное.         - Это всего лишь кошмар, Ги, - наконец-то произнесла она и переплела свои пальцы с его, удерживая их руки в надежном замке. – Мы все это пережили. Мы дома.         - И мы вместе, - кивнул он ей и вытравил улыбку, не достигавшей его глаз.         - Вместе, - повторила она за ним и склонилась, чтобы оставить поцелуй на его макушке.       Рюрико снова почесала его затылок и расцепила пальцы, чтобы поставить перед ним чашу с супом, после чего обернулась и взяла сырую ложку, вытерла её полотенцем и вручила парню, без слов советуя поесть, чтобы набраться сил. За этим она вернулась к своему делу, давая Минги сосредоточиться на пище. На кухне повисла тишина, перебиваемая хлюпаньем бульона, да стуком посуды в тазу.         Но не успел покой настояться, как входная дверь хлопнула, и в коридоре затоптались сразу несколько пар ног. Парни суетились, переговаривались, что пикап надо чем-то прикрыть от надвигающейся непогоды, а ходовую тачку и вовсе загнать в гараж. Хотя последнее едва ли можно было назвать таковым – бывший собственник бесхозного земельного участка поставил, как обозвал то Чонхо, железный гроб со скрипучими воротами на щеколде, где воняло старостью и пылью.         Хонджун бормотал, что нечего было отпускать двух придурков в лес проверять гипотетический улов. Его трость, упав, загремела по полу, пока тот снимал с себя кофту, отчего немедленно послышалась грубая ругань и очередной стук. У Кима совсем ухудшилось зрение: единственный глаз сильно утомлялся и снижал свои природные функции, отчего капитан то и дело щурился, злился, что уже ничего не видел в дали, и из-за этого пребывал в глубоком расстройстве. Даже звать себя стал унизительным «калека».       Правда, на этого самого «калеку» стала поглядывать одна девчонка из общины, не пропуская ни единого их приезда. Вполне себе милая и хорошенькая, хотя очень стеснительная и робкая, чтобы подойти и поговорить. Это заметили парни, даже сообщили об этом другу, надеясь его растормошить, а он, напротив, стал только сильнее роптать.         На веранде остался Уён, вглядываясь в лесистую местность, где крайне тревожно раскачивались тонкие стволы молодого клена и пригибались кроны сосен, когда очередной поток ветра пытался снести их к чертовой матери. Дверь он за собой, понятное дело, не закрыл, отчего по полу бегал сквозняк и из-за чего громыхнула створка в дальнем коридоре, ведущая в подсобку.         Хонджун выругался на него, на что Чон гаркнул в ответ крайне недовольно, но все же исправился и вышел, оставаясь дежурить на веранде и кутаться в старую замызганную куртку, сохранившуюся с их злоключений в мертвом Сеуле.         На кухню, неся в руках корзину, переполненную дикими ягодами и сорванными с выжившей яблони фруктами, зашел Сонхва. Его темные волосы с проседью стояли торчком, кофта распахнута. Он чуть рассеянно поставил свою ношу на пол, недалеко от раковины, где стояла Рюрико, и поспешил обратно в коридор, чтобы помочь Хонджуну перетащить связку наколотых дров.        Заместо Пака внутрь помещения явилась высокая фигура Юнхо, который щурил глаза от ругани капитана и недовольно бормотал себе что-то под нос. Одна рука его свисала вдоль тела. Рукав второй свободно болтался туда-сюда при каждом шаге, скрывая за собой перетянутый тканью обрубок - напоминание о роковом дне в проклятом городе. Чон неспешно подошел к столу, где завтракал Минги, и выдвинул стул, куда сразу плюхнулся и вытянул уставшие ноги. Рассеянный взгляд юноши скользнул по невзрачной комнатке, остановился на приоткрытом окне, куда задувал ветер и ерошил волосы Такаямы, а после остановился на удрученном Соне. Уголок рта Юнхо дернулся в улыбке, и тот, не удержавшись, произнес:       - Спящая красавица проснулась, надо же.         - Заткнись, - буркнул Минги, но не со злости.       - Чего грубый такой?       - Из-за тебя проспал.       - Я тебе дал отдохнуть, - поправил его Юнхо, не снимая с уст мягкую ухмылку и наслаждаясь беспечным разговором с Минги, даже если тот выставлял колючки и огрызался с набитым ртом. – Ты вчера и так переработал, да и еще спать ушел раньше всех. Вот и подумал, что тебе нужно хорошо полежать и расслабиться. А ты мою щедрость не ценишь… Да и тем более мы особо ничего и не сделали утром. Непогода с рассвета стоит – только дров накололи, да Сонхва яблоки сорвал. Сегодня день насмарку.       Минги замолчал, не найдя, что ответить на это. Отчасти его совесть отлегла – значит, ничего грандиозного он не пропустил. С другой стороны, перспектива весь день сидеть без дела в доме была утомительной. Это пребывание в четырех стенах осточертело еще там, на родине. Удивительно, как они тогда с ума не сошли от тоски и скуки.         - Где ружьё? – раздался в коридоре срочный возглас Уёна, от которого Юнхо и Ги подняли головы и повернулись в сторону юноши, вернувшегося с веранды внутрь. Чон ходил сам не свой, явно переживал за то, что Ёсан и Сан все еще не возвратились из леса.       - Если решил свести счёты с жизнью, то прошу на милость в море утопиться или повеситься на суку. Патроны на вес золота, - съехидничал из гостиной Чонхо, однако тут же ойкнул. Видимо, Хонджун огрел его чем-то, найдя повод поколотить механика за недавнюю хамоватость.         - Очень смешно, - передразнил Уён, открывая дверь кладовки, которая немедля захлопнулась под тяжестью руки Сонхва, явно пытавшегося вразумить слишком тревожного друга.        Юнхо покачал головой, даже не желая прислушиваться к тому, что там обсуждает Пак с младшим, а вместо этого переключился на Минги, наблюдая, как друг опрокидывает в себя остатки бульона и встает с места. Сон зашаркал к Рюрико, пытаясь отодвинуть её и доделать её работу, но она только отпихнула его обратно, забрала грязную посуду и бросила в таз, отослав пить чай и не мешать ей. Несколько оскорбленный, но послушный парень чуть-чуть потоптался возле неё, но, не став испытывать судьбу, вернулся за стол и обменялся взглядом с другом. Юнхо хмыкнул и пододвинул здоровой рукой кружку, отчасти умиляясь тому, как сложились отношения между этими двумя.         Он хотел даже подразнить Ги, но затормозил, ощущая зуд в ампутированной конечности и фантомную боль в локте, которого попросту не было. Его ладонь легла на плечо, слегка надавила и помассировала – черт знает, но ему это обычно помогало заглушить дискомфорт, который рассасывался через минуту-другую и возвращался через час. Главное, что спать ему это не мешало.         - Все еще болит? – поинтересовался Минги, кивнув на спрятанную конечность.         - Да… - прошептал Юнхо и поджал губы в досаде. Он уже давно смирился со своим недугом, но обида тлела в груди. Слишком много ограничений преследовало его, и приходилось постоянно просить помощи, когда здоровая рука не справлялась с нагрузкой. – Дерьмо.       - Радуйся, что жив остался.         - Заткнись.       Минги хмыкнул и встрепенулся, когда услыхал глухой стук и щелчок. Это Рюрико закрыла раму на кухне, поскольку ветер совсем разыгрался. Возвращение двух незадавшихся добытчиков так и не было замечено, а вопли взвинченного Уёна становились крикливее. Еще немного, и его начнут понимать чайки, парящие над домом и ревущим морем.         - Сонхва, дай ружьё!       - Нет, я сказал. Сиди и жди. Они взрослые и опытные ребята, скоро вернутся, - отрезал Пак, упрямо не пуская друга к кладовке, где они хранили винтовки и найденное в этом же доме по прибытию старое охотничье ружьё с патронами. – Хватит истерить!       Уён сплюнул, а после, вопреки своему страху перед непогодой и глухим лесом, развернулся на пятках и упрямо пошел в сторону выхода, отмахиваясь от всполошившегося Пака, у которого скоро не останется нервов из-за них. Ну или голова полностью поседеет, и он точно состарится раньше времени. Тот пытался остановить друга, что было видно с кухни, хватался за рукава и дёргал на себя, но Чон только фыркал и отмахивался, едва не топая ногами в капризе.       Это не была инфантильная истерика.       Это была закономерность – Уён не мог спокойно жить без Сана, а Сан точно так же бродил загнанным зверем вдали от своего названного брата.        - Сонхва, я с Уёном схожу, хватит, - вызвалась Рюрико, домыв последнюю тарелку и положив в стопку, вытерла руки о свои штаны и направилась к дерущейся парочке, чтобы как-то успокоить назревающий конфликт.         Однако Минги, услышав это, сам подпрыгнул и кинулся к ним.         - Эй, я с вами тогда!       - Еще чего! – взмахнул руками Пак в возмущении и схватил брыкающегося Уёна за шиворот. – Вам там медом намазано? Сидите тут и ждите, когда они придут! Там насечки на стволах поставлены, да и Ёсан знает лес как свои пять пальцев.         - Мы недолго, - пыталась успокоить его Такаяма, уже сняв с крючка свою куртку и накинув на свои плечи. Японка строптиво сжала челюсть и глянула на измученного Сонхва прямо, а после потянулась к его ладони и отцепила от шиворота взъерошенного Чона. Последний глянул на старшего недовольно и скорчил лицо в гримасе, прежде чем наконец-то вылететь наружу.         Рюрико похлопала Сонхва по плечу и улыбнулась ему ласково:       - Мы только до леса и обратно. Всё будет хорошо. Отдыхай, пожалуйста.         - С вами не отдохнешь! – он выругался, но отступил. По крайней мере, Такаяме он доверял. С ней уж точно никто не пропадет.         И тем не менее оружие он никому не выдал. Дикие звери все равно в эти края не наведывались: им пищи хватало в глубине природы.         Минги же ничего не оставалось, кроме как последовать за девчонкой.       Стоило ему переступить порог дома, как в лицо ударил порывистый ветер, едва не снеся его с ног и брызнув песком в глаза. Юноша шикнул, потер веки и прикрылся ладонью, спешно спустился со скрипучих ступенек и побрел следом за своей подругой и другом. Чон уже почти добежал до леса, своенравно расталкивая высокую траву и спотыкаясь о кочки, но его ругательства тонули в шуме раскачивающейся полыни. Кроны деревьев опасно накренились. Листья слетали и кружились диким вальсом в воздухе, прежде чем понестись дальше по зову природы. Небольшой дождик закрапал, но их это мало волновало.         Уён прочистил горло и выкрикнул имена товарищей, ожидая увидеть две фигуры между темных стволов, но те все никак не появлялись.       Прошла секунда-другая, он снова заверещал, но пусто. Нервы сжирали его мозг, пока разум придумывал очередную порцию опиума, чтобы осадить брыкающийся ворох страха и тревоги.       Случиться с ними плохого ничего не могло: во-первых, тут из людей только они, а общинники сидели в своих норах, во-вторых, при них был лук и винтовка, а также топорик. Так что если даже какой-то хищник и попробует к ним подобраться, то они припугнут его или вовсе застрелят. Про мертвецов и речи быть не могло – их никто не видел с того момента, как растаял последний снег. Большинство наверняка сгнило и превратилось в пыль. Впрочем, вспоминать об этих тварях – это то же самое, что сыпать соль на рану. Глупо и болезненно.       - Сан-и! Ёсан-а! – кричит Уён, сложив ладони у рта, словно в рупор, но без толку. Шум вокруг заглушает его голос.         Ветер треплет волосы троицы, дергает за одежду и толкает в кусты, отчего приходилось пошатываться и переминаться с ноги на ногу. Они так и стояли у кромки леса, возле ствола с насечками, сделанными ножом Рю.       Японка также вторит юноше, кличет их приятелей и вглядывается вглубь, надеясь поскорее увидать их ковыляющие силуэты, чтобы отвести на трепку к Паку.       Над их головами скрипели и ломались сучья. Один прилетел прямо в темечко Чона, но тот едва это заметил, надрывая глотку, и дергался, через силу удерживая себя на месте, чтобы не переступить черту и опрометчиво броситься вглубь.         - Может, они потерялись?.. – предположил Минги, ощущая, насколько глупыми были его слова. Он шагнул ближе, всматриваясь поверх плеча Чона, прежде чем оглянуться на растерянную Такаяму и ободряюще улыбнуться ей. Она постаралась ответить тем же, но вышло неискренне.         - Глупость, Ёсан тут освоился, - возразил Уён и перекатился с пятки на пятку, кусая нижнюю губу и сжимая ладони в кулаки. В голову лезли страшные картины, от которых он пытался отмахнуть и заверить себя, что они невозможны. Но жизнь показала, что нет ничего невозможного.         Тем не менее, если бы на них кто-то напал – они бы услышали выстрелы.         - Пошли туда, - произнес Чон и указал в глубину темных шершавых стволов.       - Нет, - покачал головой Минги и тотчас выругался, так как Уён вопреки всему пошел в лес, а Рюрико за ним, чтобы юноша не пропал. Сону же не оставалось ничего, кроме как замкнуть их никудышный караван, уже представляя, как всем пятерым Сонхва устроит взбучку в доме.         Густые беспокойные кроны сомкнулись над ними, закрывая вид на свинцовое небо и тяжелые тучи, проливающие крохи застоявшейся воды. Наверное, как только они выйдут отсюда, то вовсю разразится ливень, и они промокнут насквозь. Под ногами хрустели ветки и чавкала земля, шуршало покрывало мха, на котором оставались следы их подошвы. От глухого лабиринта природы отскакивали голоса молодых людей, кличущих своих товарищей и вертящих головой из стороны в сторону в поисках их силуэтов. Троица не отходила далеко друг от друга, придерживала, когда кто-то спотыкался о притаившиеся корни, возвращали к пути, ориентируясь на зазубрины на стволах, и указывали на брошенные лески расставленных Ёсаном ловушек. Часть из них была пустой, нетронутой, свидетельствующей о том, что добыча так и не попалась на изощрения людей, другая – распутанная – значит, парни были тут недавно.         Так прошла минута-другая, покуда Минги не взял за локоть Рю и Уёна, запрещая им уходить дальше.         Чон пытался бунтовать, но Сон шикнул на него и наградил суровым взглядом.         Сердце пропускало ритм, когда сверху стенали кроны деревьев, встревоженные очередной волной набирающего обороты урагана. Очередной окрик Уёна взбудоражил мир фауны.         - Где же они?.. – с отчаянием вопросил Чон, схватившись за свои длинные волосы и сжав их на затылке.       Но стоило словам слететь с его дрожащих губ, как он увидал мельтешение впереди и застыл. Из-за хвои показалась фигура с луком и колчаном стрел на боку, сжимающая в одной руке связку улова с умерщвленными зайцами. Ёсан поглядел на них своими большими глазами и приложил палец ко рту, призывая к тишине, прежде чем поманить к себе легким движением кисти. Он не двигался навстречу, глядел на них выжидающе и позволил губам расплыться в легкой улыбке, выслушивая причитания Уёна и тихий ропот Такаямы, явно перепугавшейся за компанию с Чоном. Минги сохранял молчание, следуя за ними, но все равно глядел на друга в равной степени с обеспокоенностью и недовольством. Сказано же было – не уходить надолго.       - А Сан где? – шепнул главный вопрос Уён, сощурив свои глаза.         - Здесь, - Кан указал на Чхве, спрятавшегося за кустом орешника и робко выглядывающего из-за него, как любопытный кот. Он даже не оглянулся на своих товарищей, устремив свой взор на крохотную поляну, где мельтешили тонкие темные фигуры, пощипывая травку и вскидывая изящные головы с длинными округлыми ушками. Кроткий хвостик вилял из стороны в сторону.       Когда компания присоединилась к Чхве, пригнувшись, чтобы их не заметили, то увидели причину, по которой их друзья так долго не возвращались к дому.         Косули. Точнее самка и двое малышей, которые прижимались к её боку и моргали своими большими темными глазенками, шатаясь на тонких ножках и дожидаясь, когда их мама наестся. Эти особи даже был идентичны тем, которых они видели на стертой родине. Только шкурка у них была менее пушистой – тонкая, блестящая, с белыми искорками пятен в отдающем рыжиной боку.         - Серьезно, из-за этого вы задержались? – возмутился Уён, но не мог отвести взгляда от чудесного вида, невольно улыбаясь и умиляясь тому, как два детеныша тыкали друг друга кончиком мордочки, отшатываясь и снова сближаясь.         - Да… - ответил ему с восхищением Сан, затаив дыхание.       - Как тогда… - напомнила Такаяма и оглянулась на смягчившегося Минги. Юноша кивнул и приобнял её за плечи, покуда они наслаждались моментом покоя, оставаясь незамеченными.       Впрочем, когда Ёсан поправлял свое положение из-за ноющих мышц икр, то нечаянно наступил на прутик, отчего тот хрустнул и выдал их местоположение. Не успели люди моргнуть и глазом, как косуля вскинула голову и метнулась двумя быстрыми прыжками вглубь леса, а засуетившиеся детеныши кинулись следом, убегая от потенциальной опасности и прижимая ушки к черепу. Секунда, и они окончательно растворились в густых зарослях, оставив после себя теплое воспоминание и смятую траву, частично выдернутую изголодавшейся особью. На том и закончилось представление.         - Ну вот… - с разочарованием вздохнул Сан и поджал губы.         - Извините, - шепнул Кан, слегка покраснев от неудобства и потянувшись к связке заячьих туш подле, подхватил бечёвку и первым выпрямился, встряхивая ступни в отсыревших ботинках.        - Да ладно, - успокоила лучника Такаяма и улыбнулась, - нам все равно пора домой. Буря усиливается.       - Точно, - кивнул Сан, вспомнив о том, что их ждут, и тряхнул головой, отгоняя марево и концентрируясь на настоящем. Он насупился, закинул на плечо свой ранец и винтовку, помог подняться Уёну и направился прочь от поляны. – Пойдем, ребята, пока Сонхва там от беспокойства не взорвался.         - Не волнуйся, он взорвется, когда наша шайка через порог переступит, - хохотнул Чон и обнял брата за плечи, сжимая и не упуская возможность выразить свою язвительность, за что тут же получил короткую оплеуху и вскрикнул.         Лучник покачал головой, прежде чем последовать за ними, и кратко оглянулся на парочку, проверяя, чтобы они не задерживались.         Они вновь ступали по лесному настилу, шуршали, скрипели и хрустели веточками, слыша, как над их головами гневается небо. Пара листочков слетела вниз вместе с остатками покинутого гнезда, едва не зацепив неприкрытую макушку Кана. Но он только смахнул грязь со слипшихся прядей и продолжил шагать, попутно проверяя свой мешочек на пояснице, куда он наложил собранную глину. Сегодня он хотел впервые попытаться слепить что-то на подобии кружки. Печка у них есть, свободное время и спокойствие тоже. Можно уже освоить и какое-нибудь ремесло помимо охоты и бытового занудства.         Рюрико удобнее взяла Минги за руку, прижимаясь плечом к его плечу, покуда они шли за своими друзьями, вслушиваясь в нарастающий гул и осознавая, что начался ливень. Пара капель пролетела сквозь густой полог и приземлилась на лица молодых людей, щелкнув по носу и щекам. Сон зажмурился на мгновение и тряхнул головой, тяжко вздыхая и понимая, что предстоящий час придется провести полуголым возле печки, высушивая свою одежду и слушая причитания старших, либо спрятаться под одеялом и терпеть компанию Юнхо, который в последнее время стал невыносимым. Впрочем, лучше его друг будет действовать ему на нервы своими вопросами и несбыточными мечтами, чем никаким.       Отголоски сна звенели в его затылке, отдаваясь болью прямо в сердце, что пару часов назад обливалось кровью и страхом.         Порой ему не верится, что все происходящее взаправду. Что они выжили и остались вместе. Что коварная судьба не раскидала осколки их душ по всему земному свету.         Его большой палец поглаживает шелушащуюся кожу на костяшках Рюрико. Ладонь ощущает тепло её ладони.         И в то, что она приняла его, он тоже не мог поверить до конца. Но был счастлив. Настолько, что дремучее и мрачное прошлое теряется в ворохе заботы и любви. Он все еще помнит свою семью, свое детство и отрочество, наполненное смехом, счастьем и беззаботностью. Будет помнить их всегда. Но на то оно и прошлое. Здесь и сейчас было с дорогими ему людьми.       А большего и нельзя пожелать.         - Рю… - шепчет он тихо, чтобы слышала только она, и чуть замедляет шаг, отставая от компании, неуверенно глядящую на косой столб воды, заливающий открытое пространство к дому, с веранды которого их кликал Сонхва.         - М?       - Люблю тебя, - он поворачивает голову и смотрит на неё, улыбается слабо и искренне, сжимая их ладони и чуть притягивая к себе, разделяя этот миг только для них.       - Дурак, - фыркает она, но улыбается в ответ, бодает его плечо своей головой и пару раз сдавливает пальцы в акте привязанности и ласки. – Тоже тебя люблю.        Они не целуются, просто глядят друг на друга, передавая без слов весь спектр эмоций и чувств, которые не нужно озвучивать лишний раз. Они проявляются во взгляде, в прикосновениях, в жестах и действиях. Они существуют одномоментно с ними, направляют их и затягивают узелок, соединяющий два сердца, бьющиеся в унисон. Жаркие и живые. Кровь течет по артериям и сосудам, наполняют их энергией и движением. Легкие расширяются, втягивая аромат озона, сырой земли и остатка хозяйственного мыла, прилипшего к их волосам.         Они пропускают мимо ушей задорный визг Уёна, который побежал первым через ливень навстречу дому и утянул за собой громко ругающегося Сана, старающегося не поскользнуться на чавкающей почве и не затеряться в высоких зарослях травы. Игнорируют хохот Ёсана, который, не видя смысла в спешке, стойко вступил под холодный удар погоды, мгновенно промокая до нитки и шагая по следам смеющихся товарищей.       - Давай… - Минги затихает и чуть расправляет плечи для храбрости, - давай всю жизнь вот так – рука об руку проживем. И никогда-никогда не расстанемся.         - Никогда-никогда? - уточнила она и сморщила игриво нос.       - Никогда-никогда, - повторил он с хихиканьем и склонился, чтобы оставить поцелуй на ее макушке и зажмуриться от подступающих слез.         - Эй! Вы двое! Живо домой! - доносится до них возмущенный возглас Пака, стягивающего на веранде промокшую одежду с Уёна и покрасневшего от смеха Сана, попутно отвешивая им чуть ли не родительские пинки и загоняя внутрь растопленного дома, хмуря брови и качая головой в неодобрении.         Такаяма гогочет себе под нос и гладит костяшки Минги в мимолетной нежности, прежде чем расцепить их руки и отойти. Она подмигивает ему совсем беззаботно, первой срывается на бег и кричит, когда ливень обрушивается на ее голову. Она перескакивает и убирает со своего пути тяжелые стебли полыни, поскальзывается, но удерживает равновесие и бежит навстречу их семье, уже слыша, как её громогласно отчитывает Сонхва.         Сон смеется над этим легко и звонко, прежде чем нырнуть следом за ней и также ускориться, ощущая, как его тело пробирает до мурашек. Тепло разливается акриловыми пятнами на щеках и висках. Глаза блестят от удовольствия и шалости. Перед ними застывают свисающие с ресниц капли, лезет темная челка, которую он пообещает отстричь завтрашним днем. Обувь тонет в податливой земле, в извилистой подошве застревают мелкие камешки и комья глины. Поток ветра забирается под распахнутую куртку, кусает кожу за шиворотом.         И тем не менее ему радостно.         Радостно думать о будущем, наслаждаться настоящим, дружить, любить, работать, уставать, грустить, хохотать, плакать и улыбаться. Радостно видеть перед собой дом и красоту вокруг.         

Радостно жить.

              Сонхва дочитал последние строки рукописного текста в дневнике Уёна, зажевав свою нижнюю сухую губу и прикрыв глаза на мгновение, чтобы утешить картинки чужой фантазии в своем уставшем обнищавшем разуме. Его глаза потемнели от тяжелой ноши реальности, прежде чем сфокусироваться на равнодушном профиле своего друга, сидевшего на берегу и созерцавшего неспокойное в этот час море. Волны поднимались, словно дикие звери и обрушивались на каменистый склон, шипя белой пеной и уползая обратно, дабы нанести очередной удар. В хмуром небе парили белые силуэты чаек, зависая в невесомости и расправляя свои крылья, выискивая в мутной воде признаки пищи. Их вой никогда не стихал в этих краях и порой приходил в их поселение, оставленного позади в нескольких километров пути по узкой тропинке в окружении густых зарослей.       Чон не спрашивал ничего о мнении Пака по поводу его книги, которой он занимался с того дня, когда их несчастное судно причалило к берегам. Его темные волосы отросли, челка спадала на морщинистый лоб и потускневшие глаза, в которых уже давно не было ни смеха, ни радости, ни счастья – только печаль – удушливая и беспомощная. Он похудел, одежда висела на нем тряпками, которые раз через раз подшивали местные женщины, побаивающиеся корейца из-за его молчаливости и хмурости. Видимо, считали, что у него не все в порядке с головой, и он мог навредить кому-то, если спровоцировать. Но никто не знал, что Уён не был человеком насилия. По крайней мере, не хотел никогда становиться таковым. Его пальцы вертели в руках пустую ручку, которой он уже давно не пользовался, но и не выбрасывал, охраняя как зеницу ока. Его плечи были опущены, кожа бледна от въевшейся усталости.       - Очень красиво, - наконец произнес Сонхва, только сейчас осознав, насколько сиплым был его голос от непролитых слез. Сказка, иначе назвать нельзя, ударила по больному, позволила мозгу создать образы и картины, которых никогда не будет в их нынешней жизни. – Прекрасный слог… - он снова запнулся, чувствуя, что несет какую-то чушь. В его руках был черный дневник с воспоминаниями, преследующих их чудовищами во снах и наяву, стоит хоть немного погрузиться внутрь самого себя.       - Концовка… Слишком слащавая? – хрипло спросил Уён. Но ему едва ли было интересно мнение: не Сонхва, а мнение о самом эпилоге книги. Он хотел написать его именно таким, каким написал: светлым, красочным, с улыбками и смехом, а не уродством и трагедией.       - Прекрасная, - покачал головой Хва и опустил взгляд себе под ноги, разглядывая песок и мелкие камешки, спешно моргая и сглатывая тяжелый ком в глотке. – Именно такая, какую мы все заслужили.       - Я хотел… чтобы мы хоть где-то были вместе, - вновь произнес Уён и наконец-то обратил свой взор на друга. На мгновение в его черных очах вспыхнуло тепло, которое появлялось только в присутствии своих единственных близких людей, заменивших ему родителей, брата и кого-угодно. В присутствии остатков его искусственной семьи. – И хотел для них счастья, которого они так и не смогли дождаться. Хотел, чтобы всё это было глупым сном и не более…       - Я думаю, что они были бы польщены, - вымучено улыбнулся Сонхва, вытер влагу под носом и посмотрел на хмурое небо, вглядываясь в блеклые края туч, сливающихся воедино и образовывая единый свинцовый купол. Наверное, будет дождь, или погода обойдется сильным ветром и прохладой. Ресницы Пака дрожат. На его локонах появилось больше седых волос, чем до этого, да и весь он как-то постарел, будучи двадцатилетним юношей. – Хотя… Рюрико бы точно смутилась и попросила тебя переписать уж слишком милые моменты.       Чон улыбнулся уголком рта и пожал плечами.       - Я бы стал вредничать и отказал.       Сонхва посмялся коротко и тихо, словно стыдился этого действия за его неискренность. Он провел пальцами по погнутым краям дневника, лелея его как младенца и почтенно передавая в мозолистые ладони Уёна, державшего его как сокровище. Оно, впрочем, и было сокровищем – самым заветным и болезненным, но вечно находящее место за пазухой.       С каждым днем они становились все дальше и дальше от тех, чьи образы блекли, черты лиц становились расплывчатыми, а голоса тонули в забвении. И ничто не могло остановить разрушительную силу времени, как бы они не пытались. У них оставались имена, висевшие на устах стертыми камнями.       - Я скучаю по ним, - произнес Пак очевидное. Но он не мог не сказать, иначе считал, что убьет себя молчанием.       - Я тоже. Каждый день.       - И каждую ночь…       Сонхва шумно вздохнул, провел ладонью по своим волосам, чуть сбив их на макушке, и погрузился в раздумья, опираясь локтями о свои колени и чувствуя удушье в солнечном сплетении. Он знал, что совсем скоро ему нужно будет вернуться в поселение, заняться воспитанием и уходом за детьми – немногочисленными, но существующими, - раз он взял на себя такую ответственность. Но ему хотелось задержаться здесь, один на один со своим другом, слушать ропот моря и делить тоску, словно горькую конфету, пережевывая её раз за разом и морщась, но не выплевывая.       - Знаешь… - произнес Уён, склонив голову и наблюдая пепельную линию горизонта, - меня утешает мысль, что быть может, даже если лет через десять или двадцать мир станет чище и безопаснее, то я смогу вернуться в Сеул, найти останки Ёсана и Юнхо и похоронить их. Достойно, по-человечески. А еще навестить Сана… Ведь я ему обещал, что вернусь. Обязательно вернусь, - его голос оборвался. Он дал себе секунду, - а еще надо бы Рю принести цветочки. Жаль лишь то… То, что не дает мне сна… Это то, что Минги не похоронить. Сгинул на дне и всё на этом.       Уён запрокинул подбородок и размял затёкшую мышцу шеи, водя по узлу своими израненными от грубой работы пальцами. На его виске появился небольшой шрам, когда кусок пилы задел его от неосторожной работы с инструментом и лишь чудом не поцарапал глаз. Иначе, он бы находился в том же положении, что и их несчастный капитан. Хонджун слепнул на единственное око, пользовался тростью, чтобы не упасть и не пораниться, а еще стал апатичным, теряя остатки желания существовать. Он видел мутные образы, вблизи еще различал линии, но тем не менее уже смирился с тем, что никакой радости ему не сыскать. Они, конечно же, не покидали его, поддерживали, помогали, если не были заняты сами. Чонхо, вопреки своей грубой натуре, переживал больше всех, хотя и скрывал это за шутками и сарказмом. Даже местная девчонка Элеонора прониклась чувствами к Киму, а он, как дурак и негодяй, постоянно ей язвил и отталкивал. Но она молодец, не падала духом, настырно вилась вокруг, как преданная собачонка и научилась улыбаться на очередное бурчание. Когда друзья спрашивали, зачем он так жестоко с ней, то капитан лишь отвечал, что глупость - тратить время на слепого слабого ублюдка. Она же находила его смелым, очаровательным и милым.       - Меня утешает мысль… что рано или поздно мы все снова будем вместе, - просипел Сонхва и кивнул самому себе, прикусывая губу и облизывая её наспех. Нервная привычка. – Что быть может мы встретимся еще… Пусть и не здесь, и не сейчас. Но где-то там. И нас встретят с теплыми улыбками и раскрытыми объятиями, приглашая следовать за собой и спрашивая о том, что же с нами приключилось в их отсутствие. Да, пожалуй, только это утешает мою душу.       Уён слушал его молча, прижав рот к изгибу локтя и не сводя глаз со своего распустившегося в эмоциях друга. Он наблюдал за тем, как подскакивает кадык в глотке Пака, как он нервно улыбается и пытается незаметно смахнуть слезы со своих ресниц, как трясется его пятка и бьет каблуком ботинка по земле, оставляя рыхлый отпечаток. Ветер затесался в его волосах, приподнимая их и оттягивает назад, открывая лицо мрачному пейзажу берега. Волны с новой силой ударили по обрыву, подскочили, вздыбили пену и превратились в очередной отлив. Одна из чаек низко пролетела над ними, едва не задев крылом их головы.       Сонхва выдохнул и прижался лбом к своим коленям, сжимая одетые икры и пытаясь утихомирить фантазию такого счастливого конца, до которого им, увы, далеко. И самое страшное – неизвестность оставалась такой же коварной, как и прежде. Их путь не окончился на поселении – все знали это. Пройдет год-другой и новый маршрут. Ну а пока, они пытаются хоть немного вернуть себе рассудок и быть полезными для кого-то.       - И сейчас я так напуган за Хонджуна, за Чонхо и за тебя… - прошептал Пак, выпрямившись, проведя ладонями по обветренным скулам, и попытавшись собраться. – Я не чувствую себя достаточно сильным, чтобы защитить вас в случае беды. Хонджун уже не может достойно постоять за себя, Чонхо хромой, а ты…       - А я смогу защитить. Так, как должен был защитить их… - Чон медленно моргнул и сдвинулся, чтобы обнять друга за плечи и прижать к себе, только сейчас осознав, насколько ему было холодно. Они оба были мерзлыми, но невольно вытягивали и обменивались друг с другом крошками тепла, противостоя всему миру на зло. – Я защищу вас, Сонхва. Мы больше не будем терять друг друга. И проживем вместе достойную жизнь. И обязательно расскажем остальным живущим о наших друзьях. Я тебе обещаю.       Сонхва смотрит на него с улыбкой и кивает, обхватывает его плечи в ответ и подставляет лицо морскому бризу, наполняя им свои легкие и прикрывая глаза на миг-иной, рисуя на темном полотне прекрасное далеко. Ему присуще волнение и беспокойство, страх и паранойя, но пока что было тепло товарищества, соединившее их самыми крепкими и нерушимыми нитями. И даже если смерть снова постучится в их дом, они встретят её вместе – одним единым порывом.       - Я думаю… когда мы доберемся до других людей… и все снова будет хоть сколько-то нормально по-настоящему, твоя книга понравится многим и проникнет в души чужаков, сделав их частью нашей эпопеи, - шепнул Пак, ощущая как слова срываются с его уст и уносятся ветром прочь, будто бы клятва, которую непременно поймет и поддержит столь непонятная и хаотичная судьба. Седина на его висках белела, темные локоны контрастировали с загаром на его морщинистом лбу. – И все будут боготворить невероятного Чон Уёна.       - Ну это уже слишком, - хмыкнул Чон, сощурившись, и качнул друга в бок, посмеиваясь в такт ему и оставляя между ними очередное молчание – не грузное и не удушающее, а закономерное. Лишние фразы и рассуждения уже ни к чему: они были промолвлены сотни раз, озвучены самому себе и не имели никакого веса.       Так прошла минута-другая, пока Пак не зашевелился и не встал с тяжелым стоном на свои истоптанные ноги, распрямляя хрустящие суставы. Взор карих глаз задержался на очередном гребне буйной волны и перекочевал на Уёна, решившегося остаться здесь еще немного перед возвращением в общину. Хва похлопал того по сгорбленной спине и, неспеша, пошагал по тропе, вслушиваясь в хруст песчинок под ботинками и шелест высоких колосьев полыни и бурьяна, чьи листья тянулись к хмурому небу. Вдали загремел лес, встревоженный порывом ветра и зашумевший в возмущении и неодобрении, передавая новость все дальше и дальше, унося в глубины нетронутой природы и подрывая птиц, чья стая взвилась вверх и скрылась за макушками исполинов. И покуда Сонхва продолжал свой путь, он ощущал покалывание соленого хрусталя на щеках и шептал оброненную мысль своего несчастного друга:       - Чтобы всё это было глупым сном и не более…       Уён тем временем созерцал пепельный горизонт, держа в ладонях свой дневник и поглаживая потрепанный корешок мозолистыми пальцами. Стержень от ручки был спрятан между набухшими страницами, несущими в себе всю тяжесть пережитых месяцев и отравленных воспоминаний, которые так или иначе замолкли на короткий миг. В чугунном черепке юноши было пусто, если не считать того, как слухом обрабатывались признаки надвигающейся непогоды. Ему стоило последовать за Паком, дабы не попасть под бурю и не заболеть: с медициной были неполадки, которые могли привести либо к затяжному больничному в четырех стенах, либо к могиле. Но это мало волновало его. Он все глядел и глядел на дикое море, внимал шипению волн и воплю чаек, оставивших свой пост и рванувших в сторону насестов. Проплешины в небе чернели.       Секунда – вторая.       Уён поднимается со своего места неуклюже, словно хромой, придерживает свои вещи и горбится, не в силах расправить плечи и поднять свой подбородок с гордостью и силой. Он бредет неспешно, качается и запинается о собственные ботинки, пошатывается и продолжает путь, не ощущая себя в этот миг целым. Вероятно, так сказался на нем итог его работы и оконечность книги о нем самом, о его друзьях, ныне живущих и покинувших этот мир. Он представляет себе – позволяет сделать это – что они бредут за ним: Сан подгоняет смеющихся Юнхо, Рюрико и Минги подальше от берега, сетует на то, что они намочат обувь и простудятся, а Ёсан качает головой и поправляет на плече лук и стрелы, с которыми намеривался пойти на охоту до заката солнца.       Тоскливая улыбка растягивается на губах Уёна, как он замирает и оборачивается на треск. Его сердце замирает. Мышцы сворачиваются в пружины, когда цепкий взор находит странное покачивание зарослей в паре метров от него. Он хватается за винтовку и думает о том, что нужно побежать за Сонхва, нагнать его и отвести друга в безопасность, если неизвестность кинется по следам Пака.       Но как только эти гротескные мысли обрисовались в его уме, так они и растворились под хлопки взлетевших белоснежных птиц, оттолкнувшихся своими длинными изящными ногами от болотистой земли и явившихся на глаза изумленному юноше.       Журавли друг за другом воспарили к серому небу. На кончиках хвостов темнело оперение, вокруг глаз налились красные круги, а на благородных головках проступила седина, сливающаяся с песочным клювом. Они поднимались все выше и выше, вопреки порывам ветрам, пытающегося снести их в сторону и остановить упрямый нрав созданий, сбившихся в стаю из пяти особей. Направлялись они прямиком в сторону горизонта, миновав под собой гальку и ворох песка. Двое из них игриво пощипали друг друга в полете, закружились и присоединились к оставшимся. И замыкающий – один единственный – изогнул длинную шею, обернувшись на жалкого человека внизу, и трижды хлопнул крыльями, прежде чем замкнуть караван своих сородичей.       Уён распахнул дрожащий рот, глядя вслед красивым созданиям природы и сам того не осознавая, выпустил сдавленный хрип из глотки. Ему хотелось кинуться за ними, закричать, взмолиться, чтобы они остановились и вернулись, но ни единой просьбы так и не сошло с уст. Глаза застилала пелена слез. Он выронил оружие и сжал свои волосы на затылке, срываясь на рыдания и склоняя голову, после чего снова всмотрелся вдаль, где силуэты стали сливаться с небосклоном.       - Прощайте, мои друзья… - прошептал он и засмеялся горько и болезненно. – Прощайте… И будьте уверены, что, когда придет время, я также буду парить с вами свободно и вольно. Что я обязательно встречусь с вами и обниму так крепко, как мечтаю это сделать в этот момент. До встречи… А я позабочусь о нас, еще живых. Вы только ждите!.. Пожалуйста, ждите.