В конце они умрут.

      В салоне машины стояло тяжелое молчание. За закрытыми решетчатыми окнами стелился густой мрак. Не было видно ни зги: ни темный лес, ни волны сугробов, заполонивших собой поля и присыпавших торчащие пожухлые колосья травы. Молочная пелена луны погрязла за плотным слоем сизых туч, не осмеливаясь противостоять им и взглянуть на одиноко ютившийся автомобиль.         Молодые люди не разговаривали друг с другом. Они переваривали события минувших суток, изредка внимая сопению и надрывному кашлю Рюрико. Девчонка лежала пропотевшая и горящая изнутри, проваливаясь в беспамятство и прерывистый сон. Таблетки, которые в неё силком засунул Минги, казалось, вообще не действовали и не помогали настрадавшемуся организму исцелиться. Её темные локоны прижались щупальцами спрута к бледной коже. Остатки пальчиков подрагивали, когда тихий стон вырвался из её синеющих от гипоксии губ, стоило очередной судороге пройтись по пораженным легким.       Минги не отходил от неё. Он сидел, растирая её спину круговыми движениями и поправляя одеяло. Его тошнило от греха, который они совершили на пару с Уёном, но его едва ли пробирала совесть и жалость к неповинно убиенному человеку и обездоленным старикам и детям. Всё, что его беспокоило, это состояние Такаямы. Его глаза блестели в тусклом свете салона автомобиля, выдавая тоску, смятение и нежелание принимать слова той корги о том, что девчонке уже мало чем можно помочь. Изредка он что-то бормотал: слова поддержки и любви, которые она не могла услышать. Он не собирался спать. Не мог позволить себе сомкнуть веки вопреки истощению и переутомлению.         - Отдыхай, - шепнул Минги, прежде чем скрючиться рядом. Он не боялся заболеть. Он обнимал её ладонь своей, переплетал пальцы с её целыми и созерцал волны морщин на покрытом испариной лбу.         Уён следил за ними через спинку сидения пустыми глазами. Его колени были согнуты, спина сутулилась, под веками акварельными красками растеклись остатки нервного срыва. Он настиг его спустя несколько часов после инцидента с убийством и пожаром. Он крутил в голове раз за разом осознание – он больше не был прежним. Он переступил линию, которую зарекся никогда не переступать. Его ломало изнутри настолько, что хотелось разорвать себе грудь и убедиться в том, что сердце еще не сгнило.         И все же он не корил себя за свои злодеяния. Если добытые таблетки помогут Такаяме дожить до очередного дня, если они действительно имеют смысл, тогда он готов совершать этот акт бесчестия снова и снова. Убивать невообразимо, но видеть, как не чужой тебе человек мучается в агонии, не заслужив смерти, было ещё хуже.       - Поспи немного, - раздался тихий голос Сонхва.         - Не смогу, - ответил ему шепотом Уён, не отрывая взгляда от Минги и Рюрико. Друг всё также преданно обнимал девушку, давая заглушить очередную волну кашля о собственную грудь. Его большая ладонь перебирала спутанные пряди на темной макушке, уста шевелились в пустых заверениях, что всё будет хорошо.       - Завтра долгий день, - напомнил Пак, прикрыв затравленные глаза и потерев сизую кожицу под нижним веком. – Если дорога будет чистой, то уже к обеду будем в порту. А там… А там, как капитан скажет.       - Главное найти хорошую лодку или катер… Чтобы Рюрико было удобно.       Старший заторможенно кивнул. Кадык дернулся. Через силу Пак заставил себя посмотреть назад, в багажный отсек, проверяя состояние Такаямы. Она лежала, хрупкая и беспомощная под одеяльцем, накрытая крепкой рукой Минги. Её кожа стала совсем пепельной. От нехватки кислорода в крови появилась синева на кончиках пальцев.         Челюсть Сонхва дернулась, удерживая в себе гулкие звенящие эмоции. Он чувствовал, как стадо мурашек ударили ознобом по его телу, проползли под кожу и уцепились за кости, готовые разломить их пополам. В солнечном сплетении свербело. Ему хотелось утешать себя тем, что всё поправимо, что они смогут пережить эту напасть и поставить Рюрико на ноги в скором времени, что смогут продолжить свою жизнь на дальних берегах, где не было место насилию, тревоге и бегству. Но рациональная часть его рассудка понимала – это всё сказки. У них не было шанса. У неё не было шансов.         Обида встала поперек глотки. Он ещё так много не успел. Ему ещё столько предстояло рассказать ей. Ему хотелось хотя бы ещё один раз снова приготовить вместе с ней какое-то блюдо, чей рецепт они придумывали на ходу и дурачились. Ему хотелось еще хотя бы раз потрепать её за волосы, выслушать недовольно бухтение и подставить свою макушку в ответ, терпя шутливую месть. Он ещё не готов прощаться, не напомнив, как много она для него значит и как стала самым большим сокровищем, о котором он мечтал в суровые детские годы.         Ему чудилось, что его сердце трещит по швам. Рассудок истерично сходит с ума от переизбытка горя и тоски, с которыми он не в силах совладать.         Соленый хрусталь собирается на его веках, но он стирает его, натягивает до подбородка покрывало и глубоко дышит. Нужно уснуть – это единственное, что ему остается, кроме тревожного ожидания. Но как можно уснуть, когда в твоём черепе поселился рой шершней, кусающих, жалящих и бесконечно гудящих, разрушая частичкой за частичкой серое вещество мозга? Его тело превращалось в вату, уставшее и высушенное до остатка. Его плечи сгибались от натиска возложенных обязанностей. Он пытается отвлечься, концентрируется на движении легких, то погружаясь в дрему, то выныривая наружу от копошения со стороны бессонного Уёна, то от надрывистого кашля позади.         В конце концов усталость взяла свое.         Рассвет наступил вскоре. Небо стало проясняться, тени бежали прочь под натиском солнечных лучей, покрывших золотой корочкой вершины леса и горба сугробов. В вышине зазвенели первые пташки, низко пролетев над крышей одинокой машины. Оживленно зашумели деревья, покачиваясь и пробуждая друг друга касаниями острых веточек, передавая сигнал от одного стройного ствола к другому.         На краю дрейфующего сознания Сонхва чувствовал, как просыпаются его товарищи и коротко информируют о необходимости разогреть завтрак. Хлопнули дверки машин, заскрипел снег. В салоне остался только старший да парочка, не разомкнувшая своих объятий. Кашель стих.         В конечном счете и Пак отошел от дремы, сонно моргнул и скинул с себя покрывало. Его тонкая ладонь взлетела, дёрнув рычаг, и он вышел на улицу, привыкая к новому дню и ощущая, насколько неохотно передвигаются его ноги по параше. Влага и остатки наста чавкали под его подошвой, покуда он топтался к пологому склону, где уже трещал разведённый костёр и где его друзья соорудили самодельный тростник с верёвочкой. Каждый был занят своим делом: Чонхо умывал лицо в сугробе, Хонджун – глядел куда-то вдаль, глубоко задумавшись, Уён склонился над котелком, следя за тем, чтобы пламя не перекочевало на древесину и не разрушило их нелепую конструкцию.         Пак присоединился к ним без лишних слов, погрел ладони о костёр. Со стороны машины послышался характерный шипящий звук открываемого багажника, на который юноша тотчас оглянулся и увидел, как Минги частично вылез, осмотрел окрестности долгим вымученным взглядом. Его лицо осунулось, волосы стояли торчком, а сухие уста шевелились, когда он говорил сам с собой. А о чём – только Сон и знал. Парень даже не обратил внимание на своих товарищей, сиюминутно вернувшись к Рюрико, чтобы проверить её состояние и подтолкнуть одеяло, не позволив мартовским ветрам обдуть её слабое тело.         - Сегодня доедем, - прохрипел Чонхо. Он вытер порозовевшие ладони о штаны и повёл плечами, сбрасывая накопившийся стресс и тревогу, о которой никому не поведает. Зенки механика пробежались по уходящей вдаль дороге, отметили, как снег смешивается с оголившимися участками нагой земли, после чего поднялись к небу, разглядывая перистые облака. - Надеюсь, что там будет хоть одна целая лодка, иначе мы с ржавым корытом только ко дну пойдём.         - Найдём, - ответил ему Уён, сам не веря в то, что очередная подстава не произойдёт в самый неподходящей момент.       Чхве хотел выдать что-то язвительное на брошенную фразу друга, но заткнулся вовремя. Не к месту было его избитое ехидство. Да и самому не хотелось портить остальным настроение, хотя куда хуже – он не мог вообразить. Он отвернулся и, в не усопшей привычке, стал рефлекторно выискивать фигуры Сана и Ёсана. Его разум понимал, что смотри – не смотри, а их уже нигде не найдёшь. Они остались позади – эхо прошлого. Пора бы уже давно принять смерть, как он принимал её в отношении остальных своих приятелей и близких, да никак вот не получалось. Боль в груди терлась и не собиралась успокаиваться заевшей пластинкой. Даже кончину отца он принял не так скорбно, как эти две.         - Как еда нагреется, так пожрём сытно, дадим Рю таблетки, справим нужду и покатим дальше, - выдал он, чтобы отвлечься от тягостных дум, шаркая каблуком ботинка по истоптанной каше снега.         - Угу, - согласился с ним Хва рассеянно, бесцельно качаясь с пятки на пятку.         Старший обратил внимание на Хонджуна, который так и продолжал стоять чуть дальше и созерцать горизонт. Ветер колыхал его взъерошенные волосы на затылке, задувал под распахнутую куртку и кружился вокруг ствола винтовки, которую он на кой-то чёрт решил прихватить с собой.         Подумав немного, Сонхва намеривался подойти к другу и хлопнуть его по плечу, как его остановил истошный вопль совсем рядом. Сердце гулко ударилось о казематы грудной клетки. Все четыре головы в один миг повернулись в сторону машины, откуда и вылетел этот тревожный клич. Мысли о еде и поездке были откинуты прочь. Юноши сиюминутно бросились на зов беды.         Пак вырвался первым, сбиваясь на хриплое дыхание и чувствуя, как немеют его конечности в первобытном ужасе. Влетев на дорогу, он ухватился за край открытого багажника и уставился в полумрак. Там, склонившись над Такаямой и прижав к своей груди, срывался на плач Сон, качая девчонку из стороны в сторону и слезно умоляя проснуться. Японка же была недвижна, её рука свисала вдоль укрытого одеялом тела, а покрытое холодным потом бледное лицо было вскинуто к потолку салона. Темные очи были приоткрыты, но в них не было и намёка на жизнь.       - Очнись, очнись, молю тебя, очнись, - причитал Минги, проводя ладонями по её скулам и лбу, слегка толкая из стороны в сторону. Горячие слёзы спадали с лица паренька. – Рюрико, молю тебя, открой глаза, пожалуйста… Пожалуйста, не уходи, не оставляй меня… Я так тебя люблю, прошу, пожалуйста, Рюрико… Рю…       Сонхва едва не упал в обморок от волны горя, обрушившейся на него всей своей тяжёлой удушливой массой. Его колени подкосились, и он осел вниз, не в силах отвести глаз от Минги и Рюрико. Он игнорировал ругательства влетевшего к парочке Уёна, проклятия Чонхо, вцепившегося в собственные волосы, безмолвную тень Хонджуна позади. Ким созерцал происходящее с отвратительным равнодушием, ещё не успев подхватить всеобщий психоз и осознать постучавшееся к ним несчастье.         - Рюрико, проснись! - взмолился Минги. Он даже не отреагировал, когда Чон стал хватать его за плечи и пытался оттащить от умершей девчонки. Уён кричал на Сона, напоминая о том, что она может в любой миг обратиться, но ему было поделом. Минги отшвырнул от себя друга, как тот успел впиться в его капюшон и резко потянуть на себя. Сон рухнул на дно багажника. – Отпусти меня, ублюдок! Она не мертва! Она не могла…       Очнулся Сонхва лишь от глухого удара кулаков. Он запрыгнул в багажник, кинулся наперерез товарищам, обхватив обезумевшего Сона и пытаясь скрутить, покуда Уён сплевывал кровь из разбитой губы. Пак хрипел и повторял одни и те же фразы, срываясь на рыдающий шепот. Он не позволял Минги ускользнуть, удерживал его подальше от трупа Такаямы.       - Минги, хватит, прошу, - просипел Сонхва, терпя удары и тычки со стороны отчаявшегося Сона, чей хрип вырвался наружу вместе с диким воем. И лишь после этого их здоровяк обмяк и уткнулся лицом в плечо Пака, сотрясаясь от вопля и отчаяния. Его пальцы побелели от хватки на одежде старшего, принявшегося гладить его по взмокшим волосам. – Прошу, Минги…       Слёзы брызнули из красных глаз Пака, когда он пытался удержать их вместе и не заскулить от диких спазмов в сердце. Он чувствовал, как тягуче и издевательски сокращаются мышцы вокруг изнывающего органа, как злорадно они терзают настрадавшийся сосуд, где останавливалась и снова бежала кровь, пытаясь насытить увядающий рассудок кислородом. Ботинки заколотили по дну багажника, выплёскивая невообразимую боль. Зазвенели стёкла окон. А снаружи воссияло солнце, глумливо падая прямыми лучами на эту картину потерянной надежды и залезая в остекленевшие глаза Уёна, созерцающего Такаяму, чья смерть пришла утром марта за пару часов до того, как она смогла бы увидеть море, о котором так мечтала.               Через силу парням удалось вытащить Минги из багажника. Юноша до последнего кричал от агонии потери, сопротивлялся и умолял не забирать её у него. Ему было абсолютно все равно на то, что его волочили по земле, как какой-то мешок, что грязный снег попадал за шиворот одежды и лез в ботинки, что горло вскоре будет болеть настолько невыносимо, что он не сможет пить. Нечеловеческие визги сопровождали его на протяжении многих минут, покуда Сонхва снова не обнял его со всей имеющейся силой и не зажал его рот рукавом своей куртки, стараясь заглушить беспомощные крики.         Пак убивался, кусал губы до крови и старался не глядеть на машину, около которой дежурил Хонджун.         Капитан был единственным, кто еще мог держать себя в руках и здраво мыслить. Ким склонился над трупом девчонки, приподнял с её бледного лица упавший край одеяла и обнаружил расползающиеся на шее темные линии. Яд заполнял сосуды и вены, по которым накануне текла горячая кровь, питая изнывающий организм и пытаясь справиться с неумолимой болезнью. Из-за поднявшегося ветра, гонявшего ворох снега по пустой дороге, ему мерещились остатки хрипения. Чудилось, будто бы Такаяма всё ещё была жива и лишь крепко уснула, что никто и ничто не могло её разбудить. Но нет. Стоило Хонджуну приложить пальцы к тонкой кисти девчонки, как он не почувствовал ничего, кроме холода и податливой плоти. Стука сердца не было. Остатки пота слиплись на её черных ресницах и всклоченной челке.         - Не спасли… - прошептал он тихо и в знак товарищества погладил её по затылку, ощущая, как валун в груди становится всё тяжелее и тяжелее. Он подвёл их всех. Не смог защитить от коварной судьбы. Металл винтовки обжигал его ладонь в соседней руке. - Прощай, Рю. Надеюсь, что там тебе будет спокойнее…       Ким тяжело вздохнул и отошёл от багажника на безопасное расстояние, проверяя в патроннике пули и щёлкая предохранителем. На этот раз стрелять придётся ему. Возлагать такое бремя на Уёна, чьи раны от потери Сана ещё не зажили, было несправедливо, требовать подобное от Сонхва бесчеловечно, Чонхо даже слушать не станет и будет неистово мотать головой из стороны в сторону и крутить пальцем у виска, а Минги…       - Хонджун, не трогай её! – вымученно вскричал Сон, который так и сидел в сугробе вместе с Паком, всячески пытавшегося успокоить его и заставить смотреть куда угодно, но не на автомобиль. - Прошу тебя… Она не мертва… Она просто спит, она не могла… Хонджун, молю…         Но Ким не слушал. Он не был уверен, что сможет попасть с первого раза, учитывая его ограничения, но будет стараться сделать всё быстро. Чтобы не издеваться над ними и над Такаямой. Его кисти потряхивало, когда он удобнее перехватил приклад и прижал к своему плечу. Его темные волосы трепал поднявшийся ветер, лаская теплыми касаниями обветрившуюся кожу и смахивая единственную слезу, прокатившуюся по щеке. Кадык нервно подскочил, когда ушей коснулся очередной просящий вопль Минги, чьи стоны сотрясали округу.       Уён стоял и смотрел прямо на кэпа, опустив руки по швам, и казался сам мертвецом со своими затравленными очами. Его шатало из стороны в сторону, но он лишь чудом держался, чтобы в случае, если Сон побежит наперерез пули, поймать его и остановить. Чонхо же в этот миг отвернулся, предпочитая лицезреть голые верхушки леса, где восседали мрачные силуэты ворон. Подбородок механика скукожился, покуда он прикладывал все свои силы, чтобы не разреветься от усталости, бессилия и несправедливости. Всё могло быть не плохо. Но им не повезло.       Когда послышался характерный тошнотворный треск суставов, все разом замолкли. Тишина упала на них вуалью, заложив уши и не давая воспринимать происходящее как часть сумасбродной реальности. В багажнике машины захрипело, завертелось и стукнулось тело, приподнимаясь сломанной хромой кучей и сбрасывая с истощенного тела одеяло. Густая язва образовалась на некогда тонкой шейке, гной вытекал из небольших лопнувших ран, стекая вниз к ключицам и впитываясь в кофту, насквозь пропахшую смрадом смерти и пневмонии. Глаза с тонкой молочной пленкой забегали по салону, прежде чем обернуться к улице и увидать фигуру Кима. Перекошенный рот восставшей Такаямы скривился — оттуда побежала густая коричневая слюна, капая на её колени.         Она зашаталась, зашевелилась, выползая наружу и спотыкаясь о собственные конечности. Тело рухнуло в талый снег. Чавкающий звук сопровождал эту пытку износившегося и угаснувшего существа, покуда она вставала и снова падала. Спина сутулилась, как у зверя, готового сделать рывок. Солнечные лучи залезали в очи, делая их двумя белыми впадинами в черепе.       Низкий гул пронзил связки Рюрико, когда она подбиралась всё ближе и ближе к готовому Хонджуну, направившему черное дуло прямиком в голову того, что когда-то было его подругой.         - Джун, прошу… - взмолился Минги, заставляя себя смотреть на эту картину сквозь пелену слез. Он мигом ослаб, превратился в тряпичную куклу и забыл, как дышать. В его разуме пролетали безбожные проклятия на сученный мир, покуда его первая и последняя любовь, обратившаяся в чудовище, двигалась прямиком ко своей повторной гибели. Сердце рвалось наружу, не в силах выдержать этого мучения, билось о казематы плоти и костей, останавливалось и снова трепыхалось. Раскаленный хрусталь опалял его щеки и распахнутый рот. – Прошу…       Сонхва заскулил протяжно и горько, стараясь смотреть на то, что будет дальше, дабы отдать честь своей названной сестренке, но в итоге не выдержал, уткнулся багряным лицом в макушку Минги и крупно вздрогнул, стоило миру содрогнуться от грохота выстрела. Уши прорезал новый хруст и чавканье, а после стук о землю. Черные свободолюбивые птицы густой тучей слетели с верхушек деревьев и воспарили прочь, разнося по небу печальную весть.       - Рю… - прошептал под нос Сон, закачавшись.         Юноша захрипел от боли и с хныканьем вскочил на окоченевшие ноги. Его никто не стал удерживать, а потому тот смог побежать, падая и вставая, чтобы в конце концов рухнуть на колени перед обезображенным трупом девушки. Его ладони, потерявшие всю силу, обхватили рубиновые щеки, ощущая под собой липкость крови. Слёзы упали на открытые глаза Такаямы, ставшие зеркалами для погожего мартовского утра. Ошмётки черепа и мозга валялись рядом, но он едва ли обратил на это внимание, притягивая труп к своей груди и обнимая так, словно это могло хоть чем-то помочь. Ему хотелось одного – впитать её сущность в себя, поселить под сердцем и дать прорости внутри, даже если это означает самому издохнуть в агонии. Ну или хотя бы лечь рядом и забыться в невесомости конца. Что угодно, но не существовать без неё.       - Я тебя так люблю… - прошептал он, укачивая тело Такаямы и поглаживая её по вороньим волосам, - так люблю… И всю жизнь буду любить одну тебя… Рюрико… Моя милая несчастная Рюрико…       Сонхва шел к ним, как пьяный, раскрывая рот, из которого вылетали животные звуки: хрипы, мычание, стоны. Он упал близ парочки и коснулся трепещущей рукой темных волос на висках Такаямы, убирая их назад и поглаживая холодную липкую кожу, стараясь не задеть омерзительную дыру во лбу. Пуля прошла насквозь, выбив серое вещество. Градины скатывались с его опухших век, покуда он вместе с Минги сотрясался от потери дорогого сердцу человека. Утреннюю стужу пронзали не стихающие всхлипы и безутешный шепот.       Хонджун стоял поодаль, уронив винтовку, чей морозный металл обжог его ладони, словно пламя. Капитан без сил осел на дорогу и зарылся пальцами в свои лохматые локоны, сжимая основание и пытаясь вытравить из себя чувство вины. Яд растекался по его сердцу, пробирался в легкие и делал их деревянными, желудок крутило в кислой рвоте. На мгновение он даже потерял связь с реальностью, допустил мечту о том, что все вокруг — сон. Но ветер слишком чутко дул в его спину, а ладонь подошедшего Уёна была непомерно тяжелой на его плече. Сам Чон стоял бледным и смотрел на восход солнца, не проронив ни слова. Март был столь же поганым месяцем, как и все предшествующие.       Похоронили они Рюрико в неглубокой яме под старым дубом у края леса. Обернули труп в простыню и туго завязали остатками бечёвки. Засыпали могилу снегом и рыхлой землей, после чего обложили найденными камнями, чтобы создать хоть какое-то подобие достоинства и почтения. Вороны сновали в ветвях деревьев, дожидаясь, когда люди уйдут.       Первым покинул тяжелую тишину Чонхо. Он провел ладонью по своему зеленому лицу и заковылял к машине, чтобы разогреть её и подготовить для продолжения пути. Следом за ним отошел Хонджун, ненадолго склонившись перед последним пристанищем Такаямы и прошептав слова прощения за то, что подвел и не уберег. Он шел, шатаясь, и придерживался за Уёна, который в том числе больше не мог вынести этой мрачной картины. Она глумилась над его памятью, сопоставляя с могилой его названного брата. И он лишь надеялся, что там, на небесах, Сан хорошо позаботится о Рюрико, как следует обнимет её и отведет в лучшее место, где был заслуженный покой и мир. Одинокие слезы скатывались по его щекам, но он не издал и звука, храня эту боль глубоко под ребрами.       Пак и Сон остались дольше всех. Минги безутешно гладил землю и снег. Его грудь давилась неугасающими эмоциями, глаза не отрывались от ямы, куда он положил Такаяму лично, баюкая и надеясь очнуться от всего этого кошмара, снова оказаться в багажнике и чувствовать, как ее хриплый кашель ударяется о его шею. Он ненавидел себя за то, что не уследил ночью, что пропустил миг, когда она испустила последний вздох. Вдруг она тогда не спала, пыталась позвать его, сообщить, что хочет попрощаться, а он этого попросту не услышал? Он никогда не узнает этого. Он будет мучить себя этими мыслями до конца своих дней и терзать рассудок потоком сожалений.       Его пальцы сомкнулись на горсти почвы и сжали ее, сохранив в кулаке, который он сунул в свой карман, чтобы оставить при себе хоть что-то, связанное с ней, помимо отколотого ножа и фотографий в паспорте.       Губы вытянулись в издевательской улыбке. Какой он глупый. Какой тупой.       Сонхва стоял, сутулясь, и боролся с желанием плюнуть на все и обосноваться тут, чтобы не бросать свою сестренку в одиночестве и не позволить голодному воронью или зверью вскопать яму и пожрать труп. Но он помнил, что он был еще жив, как и оставшиеся парни. Их осталось пятеро. Из девяти.       - Надо идти, - прошептал сквозь ком в глотке Сонхва и потянулся к локтю Минги, чтобы помочь встать. Он ощущал под пальцами, как свернулись мышцы юноши, как в нем прошелся бунт и нежелание уходить. Но по итогу Сон сдался: он слишком устал, слишком погряз в своем горе и жалости. Он подчинился, напоследок прошептав слова любви, застрявшие в плотном воздухе между ним и остатками Рюрико.       Они не помнили, как дошли до машины, как сели в неё, как Чонхо завел двигатель и повез их прочь, оставляя позади очередную могилу.       «Дорогой дневник, Рюрико умерла.       Радует лишь одно: она, по всей видимости, скончалась во сне, не чувствуя адской боли. Пускай мы и дремали в тот миг, когда её душа обрела покой, она все же была в окружении нас и не была одинока. Это единственное, что может хоть как-то согреть мое сердце в этот тяжелый миг.       На самом деле, я вновь жажду вырвать с корнем те слова, которые писал месяцами ранее. О том, что хуже уже быть не может, что жизнь начнет налаживаться, что горе отстанет от нас и передаст в заботливые руки надежды. Эти наивные мечтания издеваются надо мной, приводят к слепой ярости, однако я не стану стирать их и уничтожать. Они будут назиданием мне на будущее и памятью того, каким человеком я был.       Я буду молиться о том, чтобы мои друзья пришли ко мне во сне и заверили тем, что наконец-то им хорошо. Боже, если ты есть, укрой их своим благословением и любовью, согрей их несчастные души и награди счастьем. Я вытерплю любую боль, но не мучай их.       В машине стоит оглушительная тишина, покуда я пишу эти строки. Никто не говорит, Чонхо сжимает руль до белых костяшек.       Минги сидит в багажнике, уткнувшись лбом в свои колени, и оборачивается мраморной статуей. Кажется, что стоит коснуться его, и он рассыплется на мелкие кусочки. Сонхва вытер его ладони, на которых осталась засохшая кровь Такаямы. Но она уже давно впиталась в его кожу, просочилась в его тело и осталась там навечно.       Мне хочется надеяться на то, что время исцелит его. Но это очередная наивная ложь.       Потому что он любил так сильно, что умер с ней в один миг. Рядом с нами пустая оболочка.       До того, как машина тронулась, Минги признался мне шепотом в кое-чем. В тот день, когда он прибежал в гараж нашего убежища счастливый и сияющий, случилось нечто важное и чарующее. Он поцеловал Рюрико в уголок губ: скромно, робко, но искренне. А она не отпрянула, а поцеловала его в ответ столь же смущенно и неумело. Это был первый и последний их настоящий поцелуй.       Мне жаль.»       Спустя несколько часов поездки лес и заснеженная степь стали редеть. Камни и валуны выскакивали со всех сторон, образуя узкий коридор, по которому ревел внедорожник, подрывая под колесами комья грязи и прорываясь вперед – туда, где слышались крики чаек и нарастающий гул. В приоткрытые окна лился солнечный свет солнца, воссиявшего на голубом небосклоне. Вместе с ним летел аромат соли, залезающий в рот и протискивающийся к легким, наполняя их чем-то новым. Глина и талый снег стали меняться на шорох песка и гравия, стоило тачке выскользнуть на очередной простор и пролететь мимо голых столбов пожухлой травы. Колосья склонялись вниз, словно приветствовали победителей сурового выживания и давали увидеть за собой горизонт: где пепельные оттенки сливались с лазурью. Земли больше не было – вместо неё качалась и скользила водная гладь.       Шум волн пришел следом, ударив по барабанным перепонкам и невольно притянув к себе, отчего юноши прильнули к стеклу, наблюдая за видами, в которые даже не верили. Это казалось одним большим миражом. Усопший мозг отказался принимать хоть что-то кроме серых лабиринтов мегаполиса, бесконечного снежного плена, нескончаемых пустырей и унылых лесов. Но море было реальным. Как был реален и пирс, выросший крохотной точкой вдоль берега.       Двигатель урчал, повинуясь воле механика, вдавившего педаль в пол, заставляя расстояние между ними и спасением сокращаться все быстрее и быстрее. Сердце гулко забилось в груди у каждого, но стоило Уёну проверить, как там Минги, то он обнаружил абсолютно равнодушного и безэмоционального человека. Отсутствие восторга не было смысла объяснять. Они почти достигли реальной свободы, но какой ценой?       Дорога была неровной, размытой, колеса то и дело падали в ямы и выбоины, отчего пассажиров нещадно трясло и раскачивало.       Меланхолия возвратилась к ним с новыми силами. Хотелось просто остановиться и дать себе подышать, как следует очнуться и собрать остатки мужества для ещё одного путешествия – более долгого и опасного. Море, может быть, и не кишело мертвецами и прочей дрянью, но были вещи и похуже – непогода, отсутствие ориентиров и самое хреновое – застрять посреди соленой воды и сходить с ума от жажды. Оставаться на большой земле тоже не вариант – не известно, как обстоят дела с атомными электростанциями, покинутыми людьми, а следовательно – являющиеся собой бомбой замедленного действия. Они говорили об этой теме вскользь ещё в убежище в очередные ленивые вечера. Ровно, как и обсуждали варианты иных техногенных катастроф.       Наконец, Чонхо нажал на тормоз, и внедорожник стал замедляться, прежде чем вовсе остановиться у какого-то старого домишки с провалившейся крышей. Ограда была сломана, на стенах остались следы от пуль и чьих-то когтей. Наверное, давнишние, судя по молчанию вокруг. Крики чаек становились всё громче и громче. Белые птицы парили в вышине, расправив свои крылья и отдаваясь на милость ветрам, что подхватывали их и игрались, забавляясь поведению творениям фауны. Впрочем, до них не было никакого дела людям. Каждый неспешно покинул автомобиль, остановился, прислушиваясь и вглядываясь в периметр, ожидая подставу. Но, вроде бы, всё казалось безопасным.        - Надо найти хороший катер или лодку, - промямлил Чонхо, закинул за спину сумку и поковылял в сторону сгнившего причала, разглядывая наполовину затопленные судна, от которых не было толку. Песок засыпал доски, оставлял на себе отпечатки ботинок.       - Смотри, чтобы места было побольше, - кинул ему вдогонку Уён. Он прочистил горло, сунул свой дневник в ранец и повесил на свое плечо. За этим тот схватил винтовку и второй кулек с припасами, дожидаясь, когда внедорожник разгрузят остальные. Морские волны били по ушам, создавали иллюзию мира, но нечто внутри свербело и заставляло ерзать. Глаза то и дело обращались к Чхве. Уж слишком беспечно он поплелся искать им транспорт.       Сонхва хлопнул юношу по лопаткам и пошагал вперед, следуя прямиком за механиком. Не было никакого настроения наблюдать чистые небеса в столь мрачный и горестный день. Хонджун и Минги же пошли к строению, надеясь отыскать там что-то стоящее: может, ключи от лодок, припасы, дополнительные медикаменты или карту мира, дабы сориентироваться в их маршруте. Сон едва переставлял ноги, не имея никакой мотивации двигаться за капитаном, но все же заставлял себя. Делал он все механически, равнодушно и даже не пытался держать ухо востро. Если на него сейчас выскочит мертвец, то тот раскроет свои объятия и подставит глотку, предлагая убить его быстро и без борьбы.        Уён тяжело вздохнул, откинул свою чёлку назад и поджал губы, на которых остался осадок пепла потери. Если они выберутся к цивилизации и там окажется выпивка, то он непременно сопьётся. Может, так эта ноющая дрянь внутри него прекратит свои стенания и мольбы. Колени щёлкали при каждом шаге.       Порт оказался печальным и жалким местечком, повторяющим ту же разруху и нищету, которую они наблюдали на протяжении всего своего пути. Тем не менее казалось, что тут апокалипсис окончательно выдохся, пройдясь войной по всему корейскому полуострову и потратив всю свою мощь на уничтожение городов и населённых пунктов. Пирс, уходящий в дымчатую гладь, походил на скелет исполинского существа. Доски под ногами, когда-то прочные и покрытые лаком, теперь прогнулись и сгнили в некоторых местах, натужно скрипели при каждом шаге. Ржавые железные сваи были испещрены белыми слезами высохшей соли.       Вереница пришвартованных суден убивала любую мечту о комфорте. Одни лодки накренились набок, другие осели на дно, и над поверхностью торчали только мачты, пародируя надгробия. Яхты с обвисшими истертыми парусами и катера с разбитыми стёклами приковывали внимание, но не смогли достаточно увлечь пришедших путников. Уён даже не был уверен, что удача улыбнётся им своим клыкастым оскалом и укажет на хоть какой-то кусок ведра, способного дотянуть до берега другой страны.       Чон поправил в своей руке второй мешок и наконец-то увидал, как долговязая фигура Сонхва остановилась в самом конце пути, наблюдая за тем, как Чонхо прыгает на борт катера. Судно казалось совсем незаметным, скрытое в тени более крупного, но бесполезного побратима. Когда-то, наверное, он был белым с блестящим корпусом и глянцевой обшивкой, на флагштоке гордо развивался флаг. Но теперь его бока покрывала серая облезлая краска, проступающая ржавчина и тёмные подтёки смолы.        - Нашли что-то нормальное? – спросил меланхолично Уён, подбираясь ближе и едва ли не споткнувшись о торчавший гвоздь. Выругавшись сквозь плотно сжатые зубы, тот поглядел на то, как Чхве деловито оглядывает их новое имущество, щупая и скользя пальцами по вымученной поверхности.       - Еще не уверены, - ответил тихо Хва, держась из последних сил и шатаясь. Он утомился, был изможден. Ему уже было плевать, на чем они поплывут. Главное – покинуть эту проклятую землю. – Чонхо, что там?       - Дерьмо на дерьме! - крикнул он в своей излюбленной манере и пнул какую-то канистру, которая, на удивление, не улетела в ту же секунду в покрытую бликами воду. Брови механика поползли вверх, он скинул свою ношу и присел на корточки, открутив крышку и заглянув внутрь, принюхиваясь и заходясь кашлем. – Тут горючее есть… Хрен его знает, но, может, еще пригодно. Дыр нигде не вижу… Погодите-ка, - он вновь заткнулся и стал проверять судно.       С чем именно он там копался, парни уже не видели, но слышали скрипы и цокот петель. Сквозь мутное стекло рубки показалась фигура юноши, который осмотрел потертые кожаные сиденья, опрокинул старые мешки и обнаружил запутанную леску и старые спасательные жилеты тускло-оранжевого цвета. Механик сновал в небольшом пространстве, оглядывал кокпит и даже вскрыл грязную аптечку, где оказались пара медикаментов. Оттуда же вывалился ключ, который он немедля подобрал.        - Полный джекпот! - донесся довольный голос Чхве. Он оттянул рукав куртки и протер внутренние стекла, чтобы увидать осунувшиеся лица друзей и наградил их слабой ухмылкой. – На этой чертовщине и поплывем.       Сонхва покачал головой и прыгнул следом на борт, слегка покачавшись и стараясь не задеть разбросанный мусор, часть которого улетела в воду с бульканьем и осела на дно. Катер вселял безопасность. По крайней мере, он был единственным, который не пошел на дно и выглядел так, словно готов был справиться с долгим путешествием. Да и еще была хоть какая-то зона для отдыха и сна, а значит, можно было переночевать без проблем. Пак зашел в небольшое помещение, где Чонхо уже вовсю хозяйничал и пытался разобраться в управлении. Казалось, будто эта трудность только нравилась ему. Мозг был занят хоть чем-то, кроме горьких воспоминаний о потери и разочаровании.        Уён оставался на пирсе, равнодушно смотря на то, как его друзья продолжают обустраиваться, а механик вовсю командует Сонхва: проверить то и это, отчего их повышенные тона сотрясали воздух. Чон покачал головой и лишь закинул на палубу свои пожитки, после чего вновь стал дожидаться Минги и Хонджуна, которые так и не покинули тот домик. Он стоял вдали, обветренный и с облупившейся синей краской. Вывеска накренилась и была готова вот-вот упасть с грохотом. Окна были заколочены, внутри точно не могло быть электричества. Юноша созерцал то, как пара чаек осела на крышу хибары, гордо расхаживая туда-сюда и вертя белесой головой с рыжим клювом. Вдали шумели редкие деревья, сросшиеся с крутым горным склоном. Морской бриз задувал за воротник, ерошил волосы на затылке. Их машина, сослужившая верой и правдой, сиротливо ютилась сбоку, навек покинутая людской рукой. Даже было как-то жалко оставлять её тут, но иного выхода не было. Может, она бы сгодилась там, где они окажутся в конце концов. Если только не затонут в непредсказуемой стихии вод.         Тряхнув башкой, Чон оглянулся на горизонт. Косые солнечные лучи слепили его пустые глаза, отражаясь от спокойной глади моря.         Вдруг ему померещились знакомые голоса, и тот немедля оглянулся. Сердце гулко забилось в груди, ресницы задрожали, кадык в тонком горле подпрыгнул. Он затаил дыхание, разглядывая округу, как полоумный, пытаясь выцепить силуэты своих умерших друзей. Ему чудилось, что он в действительности слышал тихий шёпот Сана: «красиво». И в ответ ему был тихий девчачий голос Рюрико. Но нет, их не было. Не может быть. Они все умерли, остались позади. Уён выдохнул и похлопал себя по щекам, приговаривая, что это всё от измученного рассудка и усталости. Не хватало ещё галлюцинаций.        - Уён, - позвал его Сонхва, вытирая руки какой-то тряпкой. Глаза старшего были наполнены тоской и беспокойством, покуда он созерцал изможденный профиль младшего. Пак поджал сухие губы и сделал пару шагов к нему, протянул руку, вверх ладонью, и позвал к себе:       - Пойдем, посиди внутри.         Уён смотрел на протянутую конечность долгим взглядом, прежде чем принять предложение и схватиться своими мозолистыми пальцами за ладонь друга, перескакивая на палубу катера и ощущая покачивание под своими стопами. Он сгорбился, словно готовый к тому, что эта штуковина в любой момент может пойти ко дну, но она стояла, изощренная царапинами времени и одиночества, располагая на своих скрипучих досках новых гостей. Судно трещало, стукалось о столбики порта, но не осмеливалось дать слабину в самый важный для молодых людей момент.       Юноша провел пальцами по ржавчине железной ограды и сел на скамью, вытянув уставшие от долгой поездки и бегства ноги. Он ощущал, как зудят его пятки и натертые косточки, огрубевшие и пропахшие потом отсыревших носков и ботинок. Но все это казалось такой мелочью на фоне всего, что осталось в глубине его сознания и души.         Сонхва смотрел на приятеля сверху вниз, не осмеливаясь сказать ему что-то в поддержку. Только положил руку на плечо и сжал, выражая сочувствие в общем горе и напоминая о том, что как бы далеко не завело их отчаяние, они все еще были друг у друга - их маленькой осиротевшей несчастной семьей. Ветер трепал темные волосы Пака, приподнимая их и вороша на затылке, сплетая живые и мертвые серебряные пряди, пытаясь навести хоть какой-то порядок в его изможденном виде. Морской соленый бриз ласкал щеки, забрасывая капли на его виски и серый лоб, играясь и силясь вызвать намек на улыбку, которой, увы, так и не получилось.        - Мне так обидно, - прошептал Уён, не поднимая своего потухшего взгляда. – За тебя и за Минги. Вы не заслужили этого…       - Никто не заслужил, - промолвил Пак и провел большим пальцем по износившейся ткани куртки своего приятеля. Крики чаек заполнили береговую зону. Белые птицы протянулись над их головами, возбужденные появлением новой формы жизни в этом забытом всеми краю. Наверняка, некоторые из них и вовсе не видывали представителей людской расы в истинном обличии. – Но… ничего не изменить.       Сонхва тяжело вздохнул и вздрогнул от резкого рычания, прокатившегося по воздуху и сотрясшего его стопы. Повернув голову, он увидал довольного собой Чонхо, высунувшегося из рубки и показавшего вверх большой палец. Мотор тарахтел и пыхтел, но не глох, вселяя облегчение в их души. По крайней мере, это одна из немногих побед, полученных ими за последнюю неделю.         - С первого раза, неплохо, а? – громко похвастался механик и похлопал их нового приятеля по крыше, а после сморщился, увидав толстый слой извести на своих ладонях. Встряхнув конечности и вытерев их о штанины, Чонхо глубоко вздохнул, наполнив легкие кислородом, и приподнял подбородок, разглядывая голубое небо над ними, отмечая, что и погода благоволила бегству с полуострова в новую неизвестность. Не было ни страха, ни волнения, ни возбуждения. Только факт, который ничуть не удивлял современных кочевников. – Будем надеяться, что не нагрянет буря.        - Будем… - шепнул Пак и сквозь гул услышал вдали какие-то странные звуки.       Чон также отметил что-то резкое и странное, приподнялся и выпрямился, а после в несколько шагов прошел по борту и выскочил на сгнившие доски пирса, прежде чем замереть в ужасе и озлобленности. К ним, подрываясь и перепрыгивая через разбросанный мусор, мчался Хонджун, отяжеленный сумками, коробкой и свернутой картой в подмышке, за ним бежал Минги, едва не выронив сумку, а позади – толпа мертвецов, которые даже в самой полуразваленной форме не отпускали добычу из виду. Хрип, животный вопль и визги разразились штормом по умиротворенному пейзажу, спугнули крылатых вестников вод и вселили страх в грудь живых. Ким с выпученным единственным глазом уставился на Уёна и крикнул что есть мочи:       - Отплываем! Сейчас же!       Команда эхом долетела до Чона, что немедля запрыгнул на борт и повторил приказ капитана засуетившемуся Чонхо и схватившегося за оружие Паку, который чуть не обронил драгоценную ношу из ослабевших конечностей. Уён схватился за свою винтовку, снял с предохранителя и снова забрался на пирс, прислонив приклад к плечу и вытянув дуло прямиком в сторону толпы, не сбавляющих темпа от парочки, которая уже почти достигла своих друзей. Указательный палец замер на спусковом крючке, прежде чем пуля с хлопком вылетела наружу, проскочила мимо Минги и Хонджуна, попав в плечо твари, что нелепо качнулась и свалилась в воду, подняв всплеск окропившихся брызг. За этим он сделал еще один выстрел, стараясь не попасть в своих приятелей, но на этот раз снаряд просвистел мимо уродливой физиономии с выкатившимися глазными яблоками и обрывками волос на разорванной макушке. Кисть Уёна дрогнула от напряжения, желание прихлопнуть хотя бы еще одну мразь было гигантским, но налетевший на него Ким схватил юношу за локоть и повалился с ним на палубу, больно шлепнувшись о дребезжащее судно и хрипло дыша от адреналина и стресса.       - Режь концы! – глухо долетел истеричный вопль Чонхо, который уже был готов повернуть рычаг и сдать судно назад, подальше от опасности и ублюдочного юмора судьбы.        В этот же миг Минги кинул на катер свои находки и схватился за осколок ножа на своем поясе, достав его и склонившись к грубой веревке. Его ладони впились в бечёвку, сжимая до белых костяшек. Обломок стали остервенело резал нить за нитью, лопая её, но недостаточно быстро. Сон даже не оглядывался на их преследователей, вперив расфокусированный взгляд в поставленную задачу, и не думал перебираться на катер, где толпились и подгоняли его друзья.       Уён и Сонхва забрались на крышу катера, сиюминутно запалив по мертвецам, не прицеливаясь: лишь бы попасть хоть куда-то и обеспечить безопасность Минги. А последний все корпел и корпел, затаив дыхание, и в последний миг резанул с размаха по концам, поранив свою руку и оставив глубокий красный след на ребре ладони. Откинув огрызки веревки от себя, тот чудом встал на ватные ноги и отскочил от подобравшегося к нему уродца, запнулся и на последнем вздохе прыгнул на борт задвигавшегося судна, едва не упав в холодные береговые воды.       Игнорируя боль в икрах, тот закряхтел, напрягая мышцы живота. Цепкие пальцы Хонджуна впились в воротник его куртки и потянули на себя.       Один из мертвецов поспел за ними, но тут же был отброшен толчком Минги, споткнулся, ударился головой о грубое дерево пирса, сломав несколько хрупких позвонков шеи, и пошел на дно. Оставшиеся уродцы также падали в воды, но, не в силах сопротивляться новой стихии, шли вниз черной безобразной кучей, поднимая всплески и ударяясь о корпуса мертвых яхт и лодок, застревая в покрывшихся трясиной лопастях и истошно повизгивая в зверином бессилии, наблюдая, как их добыча ускользает.       Катер накренило, когда Чонхо резко повернул рычаг в сторону и выкрутил руль, держась за него окоченевшими ладонями и выпучив карие глазенки. Он едва слышал, как ругаются Сонхва и Уён, потерявшие равновесие на крыше их плавучего спасителя. Всё, что волновало механика в этот миг, – это вывести их прочь с пирса и при этом не врезаться в одно из плотно заставленных суден, выстроившихся кривым рядом по обе стороны от спасительного коридора. Катер трясло, двигатель рычал на полной мощности, подрывая под собой волны и оставляя рябь, рассекавшую синеву и поднимая осадки пыли и извести со дна. Чайки остервенело вскричали, упархивая прочь от несостоявшейся охоты и растеряв любое любопытство перед ужасом увиденного.        С последним рывком, роняя пот на висках, Чонхо вылетел на просторы моря и переключил передачу, дав полный газ вперед и удерживая под собой управление с большим трудом, приспосабливаясь на ходу и не смея оглядеться назад, где исчезал берег, и некогда громадное кладбище железа превращалось в тонкие нелепые точки. Истеричный смех сорвался с его губ, разлетаясь по небольшому помещению и смешиваясь с дрожью катера, вторившего его обезумевшему восторгу.       Когда они были уже достаточно далеко, он позволил себе сбавить скорость и присесть на сиденье, не ощущая сил для того, чтобы стоять прямо. Его взгляд от окна, покрытого морскими брызгами, перешел назад, где в проеме стоял Хонджун, пригнув голову и глядя на Чхве с кривой ухмылкой, в которой читалась гордость за подвиг своих приятелей, неимоверная усталость и совсем маленькая толика ликования, когда смерть вновь пронеслась мимо него. Волосы капитана были потрепанными, на одежде остались царапины и дыры от гвоздей, за которые он уцепился в бегстве из небольшого строения на берегу. Снаружи, облокотившись об леер, стояли Сонхва и Уён, смотря на отдаляющуюся землю и тяжело дышавшие от неверия в то, что они только что пережили. Всплеск эмоций бил через край, а потому Пак, не выдержав, горько заплакал, склонившись вперед, и затрясся всем своим тощим телом, покуда Чон положил руку на его спину и медленно похлопывал в утешении. Темные глаза последнего не моргали, несмотря на отблески солнца от поверхности воды, несмотря на солнечные блики от железной ограды и наворачивающиеся на веки слезы освобождения. Радость была короткой, но была. А может быть, он просто хотел порадоваться хоть чему-то.        - Классно мы их, да? – прохрипел Чонхо и незаметно утер каплю со своей щеки. Он улыбался всеми зубами кэпу и возвращал внимание к пути, дожидаясь, когда Хонджун присоединится к нему и раскатает карту на приборной панели, задав курс. – Сукины дети хотели нас в ловушку поймать. Хер им! Мы и не то дерьмо видели.         - Я чуть в штаны не напрудил, - позволил себе юмор Ким, плюхнулся тяжелой тушей на ближайшую сидушку и раскрыл запылившуюся бумагу. Он достал карандаш из своей сумки и проверил графит, прежде чем вытереть рукавом куртки встроенный в катер компас, чьи стрелки метались из стороны в сторону, обозначая направления севера и юга. Толика сладкого упоения разлилась в груди Джуна, покуда он работал над определением координат, шаркая черные линии, чтобы не упустить из пальцев скользкую нить жажды к жизни.         - Тут, если что, толчок есть, - кивнул механик в сторону крохотной дверцы на боку, развеселенный, - даже чистить не надо. Все дерьмо на дно пойдет, а там рыбки доедят.        Парни истерично рассмеялись над совсем несмешной шуткой, не имея никакого желания хохотать, как обезумевшие, но хриплое гоготание так и рвалось наружу, смешиваясь в отголоски общего желания впасть в беспамятство. Они широко улыбались, качали головами и с неведомым задором стали поздравлять забредшего к ним Сонхва, чье лицо было красным от слез. Нижняя губа Пака дрожала до сих пор, сопли текли по носогубной складке, которую он вытирал своей пропахшей одежкой, сваливаясь и поджимал колени на поблекшей тахте. Пружины скрипели и натужно стенали под весом юноши. Его блеклые глаза уставились в одну точку, упуская смысл самого понятия «глядеть», покуда ухо дребезжало от голосов товарищей и гула судна.       Уён занес внутрь вещи, сложив на оставшемся свободном месте, и прислонился к распахнутой двери, прижав потный лоб к предплечью и поджав сухие уста. Волосы разметались по его плечам, челка встала дыбом, челюсть подергивалась от всплеска агрессии на фоне сумасшествия. И тем не менее подбирался покой – крался к нему сзади, дабы обнять, как ласковая любовница, и прижаться к спине, положить мягкий подбородок на лихорадочные плечи и прошептать что-то несвязное, предназначенное только для него. Тихий стон слабости сорвался вместе с очередным хрипом.       - Мы уплываем… - пронеслось с его глотки, потонув в очередном гоготе Чонхо.       Чон сжал ладони в кулаки и все же расслабился, позволил себе это, покуда капитан и механик устанавливали их дальнейший маршрут по коварным водам. Земля позади все мельчала и мельчала, прощалась со своими измученными жителями и словно бы тосковала. Он же ненавидел. Ненавидел до скрежета в зубах. Но тем не менее… Корея давно перестала быть домом, похоронив в себе всех их близких и родных. Этого не изменить. Оставалось только принять и двигаться дальше. А злоба и ярость должны быть направлены на что-то новое: построение жизни на далеких берегах, где их ждало либо окончательное спасение, либо драматичный исход.       Уён сглотнул и оглянулся, чтобы увидеть в лучах солнца фигуру Минги. Друг стоял к нему спиной, опираясь на одну ногу, и опустил руки вдоль своего сгорбленного туловища. Волосы колыхались в морском бризе, светлели и спадали на его морщинистый лоб, покуда мысли теснились в темнице черепушки и были столь необузданными, что не стоило и строить догадки, чем же занят ум Сона. Ведь, скорее всего, он сам не разбирал свой внутренний монолог, а позволял ему существовать, переваривать события до того момента, пока все его мировоззрение не уткнется в воспоминания могилы у перелеска, где осталось его сердце. Не то, которое до сих пор билось в груди, а эфемерное – настоящее, предназначенное для жизни.        - Минги, давай к нам, отдохни, - позвал его Чонхо. Катер неспешно разгребал толщи воды, давая как следует расположиться перед новым скачком вперед.       Но Минги не отвечал, все также созерцая даль.       - Минги, - позвал его уже Хонджун, сбавив улыбку и только сейчас подумав о том, что другу явно не до веселья.       - Минги, - кликнул Уён, когда Сон сохранял молчание. Чон собирался утащить товарища за локоть в каюту, как замер и почувствовал, будто все его внутренности застыли в ледяной ловушке отчаяния.       Ги наконец-то повернулся к ним лицом, бледным, изможденным, со слабой, наполовину тоскливой и наполовину смиренной улыбкой, которая не доходила до его остекленевших глаз. Медленно, не спеша, друг потянулся к своей испачканной штанине и приподнял её, явив миру широкий след от укуса, вокруг которого расползались черной сеткой воспаленные вены. Мясо уже стало темнеть, приобретать отвратительный фиолетовый и серый оттенок, зудело и ныло, вонзаясь иглами в нервные окончания и растекаясь мукой по всей конечности юноши. Вирус попал в кровь и стал медленно подниматься все выше и выше, заражая новые здоровые клетки и запуская необратимый процесс гибели. И тем не менее… паники на его лике не было. Будто бы ей и вовсе не было там места, которое заняла тихая печаль вперемешку с облегчением.        - Нет… - простонал в отчаянии Чонхо и низко заскулил, схватившись за волосы. - Нет, нет, нет... Ты же шутишь? Скажи, что ты шутишь! Нет!       Механик всхлипнул, но его хрип застрял в глотке, стоило ему уронить лицо в свои ладони, соскользнувшие с макушки на щеки и веки, которые защипали горькие слезы.       Хонджун в оцепенении уставился на рану друга, раскрыв рот и опустив плечи вниз, едва не выронив из своих пальцев карандаш. Сонхва даже не взглянул, но очередные хрустали скатывались с новой силой, спадая вниз и смешиваясь с надрывистым плачем и едва заметным покачиванием головы в нежелании принимать за правду очередной удар исподтишка.       Уён так и не отводил взгляда от раны, которая появилась словно бы из ниоткуда. Его мысли шальной пулей забегали по казематам разума, пытаясь понять, откуда вообще это могло появиться: тот зомби все же успел цапнуть его до падения в воду? В том домишке? Когда? Сердце истерично стучало в грудной клетке, отдаваясь барабаном в висках и ушах, где кипела кровь. Отрицание сворачивалось комком тошноты в его животе, поднималось по пищеводу и изверглось в отчаянном крике, напоминавшего раненного зверя.       - Нет! – Уён бросился к Минги и стиснул его в своих объятиях, будто бы это могло исцелить его, обернуть очередной кошмарный сон в мираж, а не явь. Пальцы юноши впились в грубую ткань на спине друга, отказываясь отпускать его и лишать спасения в чужом краю, лишать их самих его существования. - Нет! Прошу, умоляю тебя, Минги! Скажи, что это просто старая рана… Умоляю, скажи, что всё будет хорошо… Ты не можешь с нами так поступить… Мы не можем потерять и тебя!       Минги же молчал и улыбался сквозь слезы, обняв в ответ затрясшегося товарища и прижавшись виском к его макушке. Его изрезанная рука оставалась висеть вдоль тела, боясь замызгать зараженной кровью тело Чона и передать это проклятие смерти кому-либо еще. Карие глаза юноши глянули внутрь кабины, разглядывая своих обреченных на боль потери друзей. Он кивал им, пытался без слов напомнить, что нужно снова смириться, снова принять и отпустить, как они это сделали со всеми остальными. Тяжкий вздох вырвался из груди Сона, и он хриплым, уставшим от бремени беглеца и сироты голосом произнес:       - Всё будет хорошо.        Минги тихо всхлипнул и улыбнулся шире, щуря свои глаза и давая им запомнить, насколько это было возможно, его лицо – не то унылое и грузное, испещрённое тяготами выживания и самоненависти, а настоящее – того молодого человека, которым он когда-то являлся, смеялся во весь дух и был милым в своей неуклюжести и глупости, безрассудным и беспечным. Он не обращал внимания на истеричный шёпот Уёна, предлагавшего отрезать ногу, пока не поздно, будто бы позабывшего трагичный опыт прошлого. Не обращал внимания на то, как истязающие зуд и спазмы в икре усиливались.         - Пожалуйста… - прохрипел в отчаянии Чон и поднял свои размытые от слёз глаза, пытаясь найти в своём товарище бунт против неминуемой гибели и сопротивление. Однако встретила его лишь стойкая готовность принять участь и окунуться в забвение, звавшее Сона в свои объятия все эти долгие месяца.         Минги не переставал улыбаться.         Рыдания Сонхва стали невыносимыми.        - Она меня ждет там… - прошептал Минги и покачал головой, а после мягко оттолкнул от себя Уёна, создавая дистанцию. Он хотел бы подойти к каждому, попрощаться как следует, но боялся рисковать заражением. У них был стимул идти дальше по запутанной тропе судьбы. Он нашел повод покинуть эту нечестную игру и наконец-то отдохнуть. По-настоящему отдохнуть и освободиться от удушья одиночества. Может быть, со временем он бы отпустил смерть Рюрико, но уже не было смысла думать о будущем, которое не наступит для него. Да и, честно сказать, ему уже надоело существовать. – Я должен идти.       - Ты не можешь так… - оборвался голос Чонхо. Механик смотрел на приятеля потерянным взглядом, пытаясь что-то придумать. Но ничего действительного не приходило на ум. Тупик.        Тогда, с тяжелым вздохом, едва ощущая своих ног, Чхве поднялся, достал из-за пазухи пистолет, который принадлежал Сонхва, и, с позволительного кивка последнего, похромал к Минги, не моргая, впитывая каждую морщину, каждый шрам и каждую черту лица. Он знал, что рано или поздно образы сотрутся, как это случилось с Юнхо, чей облик померк за прошедшие месяца. Но хоть какая-то панацея нужна была, когда он протягивал оружие своему другу, не в силах глядеть на то, как Сон легкой рукой принимает его, а после отходит все ближе и ближе к ограде и перелезает на ту сторону. Здоровая ладонь Минги перехватывает сталь леера. Подошва ботинок скользит по мокрой поверхности, но он не падает, дает себе секунду-другую, дабы вдохнуть в последний раз душистый соленый бриз, увидать яркий свет солнца и синюю гладь моря, услыхать шум бьющейся о борт воды. Его карие очи, наполненные добротой и братской любовью, окидывают поднятые лики приятелей.       - Передай Сану… Всем остальным… - проскулил Уён, - что мы их любим. Очень сильно. И когда настанет время… Мы снова все будем вместе…       - Передам, - кивнул Минги, позволив одинокой слезе скатиться по его щеке. Он снял предохранитель и подвел холодное дуло к своему виску, подбирая место, чтобы точно вышибить ту часть мозга, отвечающую за перерождение. Его кисть предательски тряслась, указательный палец ласково поглаживал спусковой крючок.       - Мы будем любить тебя и вспоминать, - произнес Сонхва, набравшись сил, и сжал зубы.       Хонджун же молчал, смотря единственным глазом на эту картину. Не говорил. Кивнул, прощаясь со своим другом, и прижимался плечом к спинке сиденья, дабы не пасть сломанной куклой на грязный пол от переполняющего его водоворота агонии.       Минги запрокинул голову, подставив лицо мартовскому небу – высокому, бездонно-голубому. Его ресницы трепетали, и ещё одна слеза, соленая и чистая, скатилась к виску, прежде чем он нажал на спусковой крючок.       Юноша не услышал ни сухого хлопка выстрела, ни истеричных криков друзей, ни тяжелого всплеска, когда вода поглотила его, увлекая в свои тёмные, холодные объятия.       Только покой смерти. Безболезненной и легкой. Наступившей спустя четыре часа после смерти Рюрико Такаямы.