хризелефант

      После полудня начался дождь.       Дрим находился на кухне, замерев с ножом над разделочной доской, где уже лежали крабовые яблоки и морские груши, очищенные от кожуры, когда первая капля воды неспешно упала на поверхность, сделав её ещё более тёмной, увлажнив пульсирующую жизнь местных земель. Он не обратил на это должного внимания, хотя, конечно, знал о сегодняшнем дожде – его кости непрестанно ныли со вчерашней ночи, не позволяя сомкнуть глаз. К пятому ночному промежутку он устал от ноющей боли, доставляющей более раздражения, чем ощутимого дискомфорта, и вида потолка в полумраке, уже знакомого ему до последней трещины из-за долгих бессонных ночей в первые годы цикла, что заставило его подняться с постели гораздо раньше обыкновенного. В нынешнем доме – небольшом, деревянном и, возможно, даже уютном, если уют можно отнести к чему-то кроме его родного дома, утопленного в крови и пепле не одно столетие – не было увлекательных занятий. Дрим заполнял часы и годы долгим созерцанием, мыслями о прошлом и целом, переосмыслением, покоем и чем-то, что Блу громогласно и вместе с тем лично-тихо называл долгим восстановлением.       Сегодняшнее утро монстр провел за наблюдением рассвета, тихим и отстраненным. Поселение приютилось на восточном склоне заснеженной горы, что позволяло каждое утро наблюдать за размеренным восхождением солнца к зениту и постепенному уходу на запад, за гору. Дрим находил в этом определенное спокойствие, в знании о ежедневном и неизменном пути незнакомого светила, которое будет продолжать свой путь независимо от земных несчастий. Он мог вставать каждое утро и, подняв взгляд, находить солнце на его предсказуемом месте, запрятав затаенное облегчение от стабильности далеко за края фальшивой души. Как поднималось солнце, так начиналась жизнь у подножия горы, в небольшом поселении на несколько тысяч смертных душ. Дрим не чувствовал к ним близости, ведь не был знаком ни с кем теснее торговых отношений, возникших из-за случаев, когда он спускался вниз за провизией несколько раз в год, больше от скуки, нежели из необходимости подпитывать могущественную бессмертную душу, но находил в них ту же стабильность, что и в ходе дневного и ночного светил, смене дня и ночи, приходе и уходе сезонов. Уклад деревенских монстров оставался неизменным на протяжении всех тех лет, которые Дрим провел в этой вселенной, он ни разу не отклонялся от ожидаемого и вносил распорядок в его неупорядоченную жизнь, покой и знание того, что подобная стабильность и предсказуемость теперь открыта и для него. Он знал, что в первый дневной промежуток, когда предрассветный туман усеивает земли молочной пеленой, сумет найти горстки тёмных фигур, высыпавших на улицу и готовящихся к труду; в середине дня монстры рассеются по поселению, занятые каждым своим делом – земледелием, если это сезон посадки или сбора урожая, или ткачеством, фермерством, зодчеством, кузней, гончарным делом, в зависимости от того, к чему принадлежал определенный дом; во второй ночной промежуток монстры устремятся обратно в поселение, ожидая ужина в кругу семьи и окончания очередного дня, проведенного в труде. Постоянство чужой жизни делало собственную жизнь Дрима не такой хаотичной и бесконтрольной, какой она была на самом деле.       Дождь за стенами дома усилился и привел Дрима в чувство. Без особого узнавания он оглядел белую мякоть нарезанных фруктов, лезвие в своей ладони, сок на деревянной доске. Кухня – что это была за кухня? Во вселенной, где Дрим коротал время между сражениями, ютились убежища лишь со смутными подобиями функционирующих комнат – залилась сероватым дневным светом, чуждым монстру, привыкшему к невыносимой яркости и желтизне солнечных лучей. Небольшая тревога зудела у основания черепа, постепенно поднимаясь и нарастая, пока Дрим продолжал оглядывать дом и не узнавать его, не узнавать пустоту и запущенность, простор и небрежность, светлые оттенки и простоту убранства, не претендующую ни на что, кроме выполнения своих задач. Всё было таким незнакомым, чужим, непонятным. Где он находился? Почему он был здесь, посреди дома, нарезая фрукты, будто это являлось неотрывной частью его рутины? Будто ему была позволена слабость в виде кратких минут мира без мыслей о битве, смертях и разрухе, которую нес в мир каждый из тех, кто ступал за пределы дома? Будто ему было позволено быть слабым, мирным?       Дрим разжал пальцы и позволил ножу упасть на столешницу с негромким звуком. Он прикрыл глаза, сделал вдох, выдохнул, и запахи сладких фруктов, мокрой земли и листвы заполнили его сознание. Капли ударялись о кусты, траву, древесину непокрытой веранды, создавая шум, рассеивающий беспорядочные мысли в поломанном разуме Дрима, дождь шумел, шумел и шумел, вытесняя всё лишнее, оставляя только пустоту, блаженную и освободительную, ту, что разрешала ему сделать передышку. Дождь продолжался. Жизнь продолжалась. Дрим был жив.       Дрим был жив. Больше никто не требовал его присутствия на поле боя, если таковые ещё существовали, ему больше не нужно было ранить, убивать и спасать, пачкаясь в пыли, негативе и остатках решительности, так похожей на человеческую кровь, больше не существовало ни задыхающегося страха, ни пограничной агонии, ни пустоты профессионализма, когда раны, нанесенные другим монстрам, спокойно проносились мимо сознания и чувств, исчезая за хрупкими стенами самообладания. Больше не было ничего – и это такая простая истина, которую легко усвоить, но почему тогда ему трудно смириться с этим, почему он просыпался посреди ночи с немым криком в горле и смертоносными, сияющими стрелами в непослушных напряженных руках, почему он застывал и не мог вспомнить, что всё закончилось, почему слышал то, чего не было, что умерло годы назад в последних сражениях, почему всё продолжалось, почему, почему, почему?..       Почему Дриму казалось, что он до сих пор на поле боя, сражается за свою жизнь кончиками пальцев, пока жизни других монстров скользят мимо него, и он не может ухватиться ни за одну, и каждый продолжает умирать, а Дрим не способен спасти никого, ни себя, ни дорогих монстров, ни жителей безличных, незнакомых вселенных?       Почему битвы до сих пор существовали у него в голове?       Дрим отвел взгляд от нарезанных фруктов, не чувствуя ничего, кроме тошноты, глядя на них, и открыл стеклянную дверь на веранду. Звуки неистового ливня конца лета встретили его. Ничего, ничего, ничего – ни пыли, которую нужно выскребать из щелей между позвонками, ни пыли, рассеянной по земле в виде силуэта, ни пыли сгоревшего дерева, в котором не найти ни следа былого могущества. Только вода, мокрая почва, лужи на древесине, высокие деревья, склон горы, деревня у подножия, серое небо и стена дождя. Только Дрим, и никого больше.       Он вышел из дома, не закрыв за собой дверь, и ступил за пределы веранды. С первым же шагом мягкая земля скрыла в себе оголенные ступни, оставляя на белоснежной кости следы грязи, но Дриму не было до этого дела.       Капли дождя, ударяющиеся о череп. Влажная земля под ногами. Ветер на костях. Медленно забирающийся под ребра холод.       Дрим поднял лицо к небу, и вода начала стекать по его скулам словно слезы, которые он никогда не позволял себе пролить, и легато дождя утопило в себе любые образы.       Был только Дрим.