хризелефант

      Киллер прибывает с первым раскатом грома.       На границе сознания отпечатывается знакомый след – хрустящий на зубах смех и цветастые пейзажи, масляные краски на кости и пузырьки от газировки, поднимающиеся вверх, жёлтые цветы и забытые полотна в солнечном свете, навевающие мысли о былом – но он исчезает задолго до того, как Дрим выстраивает первую мысль. Бруми взорвалась мерцанием подобно звезде в этой бесцветной вселенной всего на долю секунды, прежде чем уйти, забирая вместе с собой яркие оттенки, но он бы соврал, сказав, что сожалеет об этом. Говорить с Инком… трудно. После всего. Чрезмерное количество ожиданий и памяти, прошлого, следующего за ними по пятам и накинутого на шею петлями, взгляды в сторону и редкие минуты согласия, настоящего, а не того, что поддерживало жизнь Звёздных Сансов, нуждающихся в основателях. Дрим не хочет ничего из этого прямо сейчас.       Тот, кто остается после мерцания и взрыва магии, тот, кого Бруми приносит с собой и оставляет, знаком едва ли не лучше, чем след энергии Инка. Монстр – нагретая сталь, сытая ухмылка или хищный оскал, ножи, унаследованные от друга-ребенка-врага, отпечаток болезненно знакомого негатива и ядовитая любовь, которая не выветривается десятилетиями. Много сожалений, но не тех, которые по-настоящему стоят себя.       Киллер появляется на пороге дома с тканевой сумкой в левой руке и тяжелой книгой в коричневом переплете в правой. Сидящий на веранде Дрим безучастно наблюдает за его приближением, после чего скользит взглядом по названию книги – народный эпос, или что-то в этом роде, отпечатанное тускло-золотыми старинными буквами.       Монстр приветствует его маленькой, едва видной улыбкой – в ней совсем мало зубов и нет кровожадного безумия, знакомого по сражениям, она рваная, словно дешевая, истончившаяся по краям материя, тусклая, как фонари, в которых заканчивается масло, и ощущается подобно скрипу по льду, неискренне и резко, колко и холодно, слишком неестественно и вынужденно, но это единственное, что доступно Киллеру с наследием, которое ему оставил его ребенок. На деле, конечно, громкое слово «наследие» – это воспоминания о красных глазах и детском румянце, о маленьких руках, держащих запыленный нож, и страхе на дне безумного взгляда, это партнерство и предательства, напрасные убийства и отчаяние, экстатические слова дитя, возомнившего себя богом, и потеря личности в вихре решительности, пыли и тяжелых решений. Не то наследие, которое стоит ценить – оно несет с собой лишь сожаления, но даже так от него нелегко избавиться, потому что, хоть и ребенка Киллера давно нет в живых, он остается подле него с призрачными тонкими ладонями и розовыми щеками, напевая, нашептывая и напоминая о том, что монстр постарался оставить позади, когда выбрал своего Босса.       Дриму это знакомо. Та часть, где прошлое следует за тобой по пятам, по крайней мере. Те, кого впускают в душу, редко уходят со смертью – они остаются и продолжают влиять на жизнь живых. С призраком в фальшивой душе Дрима вполне можно считать экспертом в подобных делах, не так ли?       В противовес беззаботной позе, ленивой всезнающей ухмылке и постукиванию ступнёй по полу в стремлении то ли вызвать раздражение хозяина, то ли излить нервную энергию, взгляд Киллера – напоминание о его сути, пусть он и стоит сейчас в забытой всеми вселенной с эко-сумкой и книгой в руках, навещая монстра, память о котором истончилась в миру. Стальной интерес и паучья цепкость за завесой беспечности вызывают у Дрима щекочущий инстинкт где-то глубоко в костях, поющий о днях сражений и взывающий к старым привычкам, среди которых стремление навредить Киллеру является нормой. Даже если подобные взгляды вызваны далеко не злобой, ему стоило вспомнить, почему Дрим предпочитает прятаться здесь от любого знакомого лица.       - Выглядишь дерьмово, - услужливо сообщает ему Киллер, потому что это Киллер с его прямолинейностью, скрывающей любые эмоции, кроме гнева, безумия или кровавого веселья. Дрим пытается выглядеть снисходительно-вопросительно, но по не впечатлённому лицу гостя понимает, что, возможно, прятать апатию у него выходит не так искусно, как он считал. Не то чтобы в пустоте и одиночестве ему есть кому притворяться. – Ты хотя бы раз вытаскивал свою задницу из этой дыры, которую называешь домом? Меня не было полгода.       Дрим пожимает плечами, и это говорит Киллеру больше, чем любые слова.       Кто знал, что на кости вообще может отпечататься след от бессонницы и недосыпа.       Киллер небрежно хватает друга за плечо (они оба делают вид, что не замечают, как за небрежностью скрывается осторожность, а обыкновенная быстрота и резкость движений Киллера уступает место медленности и показательности, чтобы не вызвать нежелательных воспоминаний), после чего поднимает его за собой и с бесцеремонностью открывает двери в дом, чувствуя себя чересчур комфортно для незваного гостя на вкус Дрима. Но тратиться на сильные эмоции, или в память о старых днях лениво зубоскалить, обмениваясь поддевками, или заводить беседу, что чужое поведение излишне и навязчиво, пусть на самом деле ничего внутри паршивые манеры наемника не задевают – Дрим этого не желает. Он покорно следует за Киллером, не сбрасывая ладони с плеча, не показывая, что вообще замечает ее, и, возможно, правда не замечает ничто из того, что его окружает. Киллер мягко направляет его, когда монстр слепо едва не натыкается на мебель своего же дома, где прожил без малого почти два десятилетия.       Сегодня плохой день.       Сегодня Дрим просыпается в последний ночной промежуток с полу-сформировавшимися клинками в руках, поблескивающими в полумраке спальни холодным удушающим отсветом вперемешку с выжигающе-жёлтым позитивом, напитывающим металл. Он просыпается, словно выныривает из воды – с хрипом на зубах, поверхностным сорвавшимся дыханием, напряжением в каждой кости, взывающими то ли от неприятного чувства натяжения, то ли от тошнотворного чувства тревоги, смогом распластавшегося по помещению. Когда он скашивает взгляд, то замечает матовое сияние вместо прежнего металлического отблеска клинков и, присмотревшись, с первой же секунды понимает, чем покрыты его извечные спутники в боях. Пыль. Пыль от чужих ран, пыль от своих ран, пыль от тел, рассыпающихся на лезвиях клинков. Пыль смерти, разрушения и краха – краха всего, что они защищали, что пытался защитить он. Пыли так, так много на этих лезвиях, что они теряют свой первоначальный вид, их поверхность закрывается чернотой, прикосновением конца, и пыль, не задерживаясь, опадает вниз, на белые простыни, на белые кости, на белый мир, загрязняя, напоминая, оплакивая.       Через пару минут – или пару веков – Дрим моргает и видит перед собой чистые, давно заброшенные и забытые клинки. Он не вытаскивал оружие для дела уже много лет, и пыли на нем делать нечего.       Ожидаемо, на простынях пыли нет тоже.       До прихода Киллера Дрим часами отмывает клинки и кости, прежде чем осесть на веранде без единой связной мысли в голове.       - Спрашивать о состоянии не буду, сам вижу – дерьмо, а не состояние, - Киллер напоминает о себе глухой фразой. Дрим моргает и поднимает взгляд, обнаруживая себя сидящим, облокотившись о кухонный островок. Друг ленивыми движениями достает что-то из тканевой сумки, не глядя прямо на Дрима, и продолжает говорить: - Но, может… Ты видишь?..       Киллер замолкает с тихим грудным рычанием, не сумев подобрать правильные слова. Застывает на пару секунд, оперевшись о тумбы руками, отодвинув небрежно в сторону принесенное, и отворачивает лицо, чтобы ненароком не наткнуться на пустые глазницы Дрима. Там – чернота. Глухая и слепая.       Нихрена это не исцеление, Блу, чертов ты ублюдок.       И что спросить, тоскливо думает про себя бывший наемник. Навещает ли Дрима Босс? Глушится ли он таблетками, как раньше, или рецепт давно просрочен, а желания выползать из конуры не возникает? Есть хоть какие-то подвижки, или так и сидит днями напролет на веранде своего домишки в заднице мира, не видя ничего перед собой?       Что это – затворничество, добровольная изоляция, тихая смерть или исцеление? Приносит это пользу или только вред?       Стоит продолжать пытаться?       Слова никогда не были специальностью Киллера. Ему – ножами махать, угрожать ухмылками и изящным движением оружия, пугать искривившейся душой на виду и черными потеками из глаз вместе с безбашенностью от понимания, что терять больше нечего. Быть показательным наемником Босса, гребанного антагониста всего мира, его собачкой для выставки – смотрите, кого приручил, смотрите, какой у него уровень резни и как любовь выплескивается через край, гадайте, какая тогда у Найтмера мощь, что у него на поводке три таких отморозка. Киллер – это всегда метафорические мускулы, способности, несущие смерть, и изощренная жестокость. Всё как должно быть у среднестатистического дрянного злодея.       Слова не для Киллера. Слова для Босса, с его насмешками как блеск острого лезвия, способными самого уравновешенного монстра вывести из себя, и тонкими манипуляциями, благодаря которым он и взобрался на своё место, пока Дрим отбывал наказание от их стервозной мамаши. Слова для самого Дрима, манипулирующего под стать брату-близнецу, и плевать, что по разные стороны, суть то одна, для Дрима, который шелковыми увещеваниями переманил на свою сторону Кросса, которого Киллер готов уже был назвать товарищем. Слова для Инка и его дружка Гастера, которые ими пользуются с той же эффективностью, что и магией, слова для Блу, улыбками и тирадами воодушевляющего друзей, слова даже для Даста, лгущего с тем же мастерством, что и кромсает неугодных Боссу, вводящего спокойным низким голосом в обман, перетягивая на их сторону время и возможности.       А у Киллера эти слова застревают в горле, встают поперек и сквозь зубы отфильтровываются низким лексиконом, клыкастыми насмешками, колкими шутками. Злостью. Оскорблениями. Что бы сказать не хотел – одна хрень, не приучен, вытесал себя из пыли и решительности вместо крови, построил из осыпающихся пылью трупов убитых им монстров и хорошим алкоголем, в глотку льющимся как вода, любые сожаления топя там. Для таких слова не нужны. У них на месте слов – дыра в груди, где душа должна быть, собственные демоны в закромах сознания и гнев, вспыхивающий как солома от небрежно уроненной зажженной спички. Они – Сансы – построены все, может, и из одного, но пути прошли разные, из разного дерьма выплывали, разные решения принимали, избавлялись от ненужного и приобретали новое. Киллер вот по пути потерял способность говорить и по-хорошему шутить, каламбурить, чтобы ребенка взбодрить. На кой ему каламбуры, когда его ребенку подавай только всё больше любви да монстров для прокачки?       Но вот, всё равно прозябает во всеми забытой вселенной, навещает опустошенного Дрима и пытается из себя вытолкнуть сухие слова поддержки, беспокойства. Каждые несколько месяцев сюда мотается, ради этого с Инком сходясь. Наверно, последний, кто остался за эти – сколько, пятнадцать, шестнадцать лет? Остальные уже от Дрима отстали, и его дружки, товарищи по Звёздным Сансам, в том числе. Только один Киллер, похоже, и способен терпеть периодически дерьмовый характер бывшего Хранителя позитива. Ему то что – привык, живет все-таки в одном доме с Боссом, Дастом и Хоррором.       Ну, раньше жил.       А зачем сюда приходит – сам не знает.       Может, пытается выпросить прощения у Босса, помогая последнему монстру, о котором он пекся. И иронично ведь – сколько боролись, выгрызали друг из друга сил и терпения, предавали и на смерть отправляли, а по итогу ближе никого не нашли. Сошлись под конец обратно. Впору спрашивать, стоили ли тысячелетия битв себя. Впрочем, это не Киллера дело.       Да только саморефлексия и долгие размышления не ему нужны, а Дриму, сбежавшему с радаров поджав хвост, только бы никто не видел его слабостей. Киллер то надерется скотча, чтобы выжечь с глазниц призрак Чары-Фриск, заглушить проклятия Босса и тошнотворные усталые слова о свободе от Звёздных Сансов, и пойдет себе дальше, выдирать когтями право на жизнь, а что с этой жизнью делать – потом решит. Дрим вот даже претендовать на жизнь не хочет.       Монстр застывает на добрых десять минут, но нужных слов всё равно не находит и думает – к чёрту. Звёзды видят, он пытается не один год, и ничего у него не выходит, так толку что-то выдумывать? Уж пойдёт как пойдёт.       - Как вы там говорили – к Ним всё это, да? – наконец снова заговаривает Киллер, без особых эмоций наблюдая, как заторможено поднимается на него мутный взгляд Дрима, едва проясняясь, будто тот и не видит ничего перед собой. Но, думает Киллер, слушает. Или он просто разглагольствует в воздух – и то хорошо. – Неплохая идея, приравнять свою мать к чёрту, как у людей. Её только так и поминать. Так что, Дрим, к Ним всё это.       Дрим и не спрашивает, от чего открещивается Киллер. Не интересует. Не трогает. Его мало что по-настоящему будит в настоящее время.       Киллер от этого отмахивается, занимает руки вытаскиванием из сумки купленных по дороге вещей – сверток с морскими грушами, которые Дрим раньше, вроде как, называл своими любимыми фруктами, только монстр не помнит сам, где эту информацию услышал, от самого Дрима или обрывками от Найтмера, и банку с хорошим листовым чаем. Последним он вытаскивает контейнер, поделенный на пятнадцать кубов два на два сантиметра, заполненных тёмно-фиолетовым желе. Держит в руках несколько минут, подробно разглядывая, словно вспоминает о чём-то далеком, но явно дорогом, после чего отмирает и ставит контейнер дальше по островку, под самый нос Дрима, чтобы точно заметил. Монстр и правда замечает, рассеянно глядит на желе, и с тёплым чувством в груди Киллер замечает, как чужой взгляд быстро яснеет, а в глазницах ярче загорается свет, мелькает даже янтарное знакомое пламя, живое, напоминающее. Он склоняет набок голову и кончиками пальцев проводит по пластиковой крышке, словно пробует на осязание.       Бывший наёмник усмехается. И ему, одаренному в магии не так сильно, как Дриму, зудом по кости отзывается энергия в этом полужидком желе, ошарашивающая силой и концентрацией, и он, в отличие от друга, к этой добавке давно успел привыкнуть, но на сознание она всё равно давит. В еде не должно быть столько магии – это противоестественно, никто никогда не напитывает её так сильно, даже в домашних блюдах, приготовленных близким людям, не найдется столько, как в этом конвейерном желе. Но вот оно стоит на кухонном островке и поблескивает матово в сером свете грозового дня.       - Это дорого, - хмурится первым делом Дрим, и Киллер не сдерживает себя в желании щелкнуть костями, запрокинув голову, и ухмыльнуться от ожидаемых слов.       - От подарков не отказываются.       - Но…       - Нет, Дрим, ты оставляешь это желе у себя и жрешь его, когда в очередной раз на месяцы забываешь о еде. У меня хреново мало желания опять видеть тебя истощенным трупом из-за какой-то забывчивости.       Монстр явно недоволен – хмурится мрачно, постукивает пару раз пальцами по пластику, открывает рот, чтобы отказаться, продолжить спор, но челюсть со стуком смыкается и блеск в глазах вновь пропадает. Сил нет на лишнее сотрясание воздуха. Согласится из усталости, изможденности, апатии, которая тушит любые зачатки жизни, будто то хоть раздражение, хоть радость, хоть отвращение. На это только Киллер и ставил, когда покупал за бешеные деньги добавки, помня о горделивом характере Дрима, затоптанном безразличием.       И это ведь даже не искренняя помощь. Частично правда, не хочет снова ступать на порог тёмного дома, звать громко хозяина и находить его свалившимся на пол от истощения, глупого равнодушия к собственным потребностям, переживать мгновения циничных мыслей – ну, вот, вздернулся сам, недолго прождали, а ведь знали, что явно это случится. От мысли, что Дрим, наплевав на бессмертие, попытается раньше срока на другой свет отправиться, к горлу подступает тошнота, а перед глазницами встают непрошеные образы, отвергая сам этот возможный исход. Про него ведь тоже думали, что бессмертен, что тысяча яблок спасут, а по итогу… а по итогу вышло, что вышло.       Добавки Киллер покупает из желания помочь. Но по большей части – из дани прошлому, из уважения и теплоты к янтарным давним вечерам, наполненным хрустальными отзвуками соприкосновения стекла, гулкими смешками и раскатистым смехом, хитрыми историями, чувством покоя, залегшем в груди, мурчащем и греющем похлеще жара солнца. Скотч, виски и коньяк, дешевый и дорогой, опустошенные бутылки у ножек стола, последняя в руках Хоррора, котом свернувшегося в кресле поодаль от диванов с алкоголем у груди, красным глазом наблюдающим расслабленно за обстановкой комнаты. Шипящая газированная вода, движения рукой украдкой и кубик желе падает в стакан, аромат спелого винограда заполняет комнату, изгоняя алкогольный запах, и Киллер на пару с Дастом зубоскалит, слишком расхрабрившийся от выпивки и разморенный атмосферой. Но Босс насмешки поддерживает вопреки обыкновению, шутит с Дастом и стреляет ухмылками в сторону Киллера, держа при себе стакан с растворенной магической добавкой. И всё хорошо хотя бы на этот вечер.       Больше этого нет. Они собираются, конечно, но теперь это обыкновенные попойки, нет ни виноградного аромата, ни ленивых и сытых ухмылок Босса, ни его заметного, стального присутствия, из-за чего спокойствие само по себе распространяется вокруг, от которого не хочется спорить с жаром и гневом, по-настоящему, а хочется по-доброму насмешничать, шутить, как в старые-добрые. Никто не перекидывается колкими, умудренными поддевками с Дастом, никто не перебрасывается снисходительно-понимающими взглядами с Киллером, никто не кладет невесомо ладонь на плечо Хоррора, заземляя его. Никто – это отсутствие Босса.       И это отсутствие неожиданно ощущается слишком сильно в их жизнях.       Иногда Киллер спрашивает у самого себя, как факт отсутствия Найтмера воспринимается Дримом, если для него самого это стало уродливым, неестественным чувством, словно из его жизни вырвали некую чрезвычайно важную часть, и теперь пустое место царапает сознание, вопя о ненормальности того, что чего-то в его жизни больше нет. Для Киллера отсутствие Босса – это тихое, скребущее ощущение внутри, не яркий пожар гнева, как у Хоррора, или всепоглощающее горе, какое было у Дрима в первые месяцы после смерти брата, а просто… чувство, что его чего-то лишили. Словно иногда он оглядывается через плечо, ожидая увидеть кого-то, но не находит ничего. Наверно, это сродни утрате конечности – ты всё ещё пытаешься сделать что-то, что теперь недоступно, потому что твой разум не способен поверить, что часть тебя безвозвратно ушла.       Возможно, это называется отрицанием. Но это дерьмо, ведь прошло почти двадцать лет, и если за это время Киллер не сумел признать смерть Босса, то у него явно тревожно огромные проблемы.       Но Дрим – другое дело. Дрим рыдал днями, оплакивая брата, и не отходил его пыли сутками, сторожа то, что некогда было его близнецом, живым существом со своими чувствами, мыслями и планами, с горькими обидами и неугасаемым желанием мести. Дрим так и не похоронил Найтмера, это пришлось сделать Дасту, осыпав пылью любимую одежду Босса, его рабочий стол со следами подпалин, ядовитого негатива и потертостями в их убежище, давнюю единственную фотографию близнецов и не потускневший со временем венец Хранителя Негатива, титула, от которого Найтмер давно отказался, но сохранил его воплощение – и после ужасно тихой и одинокой церемонии, где были только Даст с Киллером, он тихо признался другу, что пытался передать пыль для похорон Дриму, но тот лишь взглянул на него злым взглядом и ушел. Его не было на похоронах брата, и он не отправил никакую вещь для них, хотя Даст, ответственно подошедший к посмертным последним делам Босса, попросил если не прийти, то признать факт проведения церемонии. Киллер помнил, что последующие месяцы были самыми ужасными для Дрима, воплощая горе в самых тёмных её формах. Это горе было безутешным, гневным и невероятно тяжёлым даже для тех, кто только наблюдал. Он помнил Дрима бьющимся в объятиях Блу, пытающегося сдержать его от излишних разрушений, он помнил искореженные, измененные до неузнаваемости в порыве гнева комнаты с разбитыми стеклами и обломками мебели, он помнил злые слёзы и отрицание, обвинения Найтмера в том, что тот посмел выбрать смерть из всех вариантов, ярость к любому, кто приближался к Дриму с попытками успокоить его горе, помочь принять свершившееся, и многочисленные последствия этой ярости. После полугода непрекращающегося пожара, свидетелем которому стал Киллер, из памяти безмолвно помогающий Блу и Инку справиться с Дримом, пришла вина. Вина была самым коротким периодом горя – всего две недели, но для всех, кто окружал Хранителя Позитива, они стали наиболее пугающими и тревожными, потому что они не знали, что сотворит с собой Дрим в порыве ненависти к самому себе. Никто даже не мог сделать ничего для его безопасности, потому что как, черт возьми, обезопасить скелета, который способен из воздуха доставать клинки, от чьих лезвий пострадал не один могущественный монстр?       А после вины настало оцепенение, в котором Дрим находился и сейчас, спустя шестнадцать лет.       Для Киллера уход Босса стал ощущением, что его чего-то лишили. Для Дрима уход брата был агонизирующим процессом вырывания самой его сути из его тела, потому что Дрим и Найтмер – это два Хранителя, два творения богини Ним, олицетворение противоположных и единых в балансе форм энергии, Позитива и Негатива. Дрим – создание Позитива – остался в одиночестве, без Негатива, без второй своей половины, части целого, без которой он был всего лишь следом чего-то более великого и большего, чем он есть сам по себе. Дрим остался одиноким осколком в миру со всё ещё существующей обрывочной связью, тянущейся в никуда, туда, где когда-то был его брат и близнец, бывший с ним с момента их сотворения, с которым он расстался на долгие века по вине никого, с которым его связывали в поздние времена противостояние, вечные сражения, обман, колкие слова и жгучая обида, манипуляции, гнев и насилие.       Потом эту часть из него вырвали и оставили в живых с кровоточащей и не заживающей раной.       Для Звёздных Сансов смерть Найтмера стала благом едва ли не большим, чем его переход на их сторону. Для наёмников смерть Найтмера стала тяжелой переменой, оставившей их в растерянности на долгие года. Для Дрима смерть Найтмера стала концом его собственной жизни. Каждый сумел справиться с этой потерей, но не Дрим.       Никто не знал, сможет ли он когда-нибудь принять факт смерти брата. Киллер – в том числе.       Серый свет падал на последний его подарок, знак прощания, и дом стыл в оглушительно тихом одиночестве, и гроза бушевала снаружи.       Был только Дрим.