хризелефант

      - Как долго ты собираешься прятаться? – голос – нежный, осторожный и едва ли не пугливый, совсем не тот, к которому они привыкли, не тот, который въелся ему подкорку и стал ночным кошмаром наравне с полыхающим домом, и уж точно не тот, которым Найтмер должен с ним говорить, пока пугающая смоляной чернотой ночь медленно переходит в задыхающийся рассвет, такой же одинокий и тоскливый в своей бессмысленности. Брат сидит во главе стола, лицом к нему и спиной к окнам в пол, скрывая выражение лица, наверняка подернувшееся ненужной ни ему, ни Дриму болезненной любовью, тускло-мятный утренний свет бьет ему в спину и стекает по плечам, по бесформенной исказившейся фигуре, по глазницам, темнота которых больше не рассеивается огненно-ледяными бирюзовыми зрачками, и обволакивает его словно воды циановых далеких океанов, в себе хороня лишние уже слова. Лазурь, аквамарин, мята, циан и цвет морской волны – оттенки эти больше подходят городам-мегаполисам, где жизнь переплетается со смертью, становясь неотделимой одна от другой, где сознание умирает в изящном экстазе, а ночь полнится этими сине-зелеными печальными цветами, что топят каждого без исключения монстра. Но он, Дрим – или же оба они – сбежал от пронзающих небеса высоток и бескрайних звездных полей, от снежных лесов и лавовых городов, закованных в металл, от столь красочных пузырей-биомов, что они пугали своей интенсивной жизнью, переходящей в фальшь, и бесконечных белых пустот, где мягкие куклы мешаются с крадеными душами, всё, что теперь он имеет – это поселение, на которое смотрит с высоты нескольких сотен метров, где не найдется ни единого дорогого ему монстра, если такие и остались ещё во всей бесконечной вселенной, исполинская заснеженная гора, закрывающая собой безграничный горизонт вместе с перспективами и свободами, и облегчающе-незнакомые новые виды, которые не тревожат ничего в застывшей посеревшей душе. Дрим сбежал – сбежал от всего, что знал, от всего, что не знал, и от того, что должен был узнать, чтобы смириться и отпустить, тоже. Нет больше ничего, ни битв, ни надежды, ни друзей, ни обид – одна пустота, одна скука, одни воспоминания, бьющиеся в черепной коробке словно в предсмертной агонии, что длится без малого двадцать лет.       Есть только Дрим.       Есть только Найтмер, сидящий напротив него, со сгорбленными, побежденными плечами, по которым стекает циан, мята и лазурь, безвольными костистыми ладонями на столе, теряющимися во мраке, склоненной, запрятанной в благосклонной тьме головой и горько-сладкими словами, время говорить которые давно прошло – десятилетия, сотни, тысячи лет назад. Но вот он здесь, глядит устало и долго, будто вопрошает, что не дает брату отпустить его наконец в небытие, раствориться в энергии и присоединиться к их матери в рассеянной по мультивселенной силе, позволить родиться новому Хранителю и забыться. Спрашивает осторожно-медово, с заботой, которую Дрим отверг бы с яростью, цари в его душе хоть что-то, молчит, молчит, смотрит и наблюдает, с жалостью и болью, со злостью и виной, с пренебрежением и радостью, теряясь в круговороте противоположных эмоций, и не знает, кто из них что ощущает – что ощущает Хранитель негатива, что ощущает предатель собственной матери, что ощущает Босс, что ощущает Найтмер? Что ощущает брат Дрима?       Есть ли теперь смысл пытаться узнать? Теперь, когда его пыль развеяна, память о нем поблекла, душа исчезла, растворилась в окружающем мире, без сожалений оставив свою половинку доживать бесконечность в одиночестве, без части самой себя? Теперь, когда Найтмер мертв, а Дрим жив, и все их конфликты потеряли значение незадолго до того, как он собственными руками уничтожил эту треклятую тысячу яблок, заменявшую ему душу?       Верно, какой-то смысл есть, раз он сидит здесь, на этой залитой блеклыми сине-зелеными цветами кухне, наблюдая, как его брат затухает, и отчаянно пытаясь унять ненужную бурю эмоций в глубине души. Вот только Найтмер тысячелетиями тушил этот пожар, позволяя лишь ярости и обиде разгораться всё сильнее, стоило узнать что-то о близнеце, и вот, где они оказались по итогу. Найтмер – развеянный по миру, отринув месть, Дрим – затерянный в своем разуме, не сумев смириться с его смертью.       Любит ли он своего брата? Найтмер не знает. Ненавидит ли он своего брата? Найтмер не знает тоже.       Это всегда было слишком сложно.       - У тебя есть долг, – говорит Найтмер, пытаясь воззвать к той части Дрима, которую всегда ненавидел, что будучи Хранителем негатива, что будучи предателем. Это та часть, которую трепетно любила их мать, ведь она позволяла Ним с постыдной легкостью манипулировать своим детищем, чтобы оно не пошло по тому пути, который позже изберет для себя Найтмер, оставив позади положение инструмента, безвозмездную помощь и множество лживых слов об обязанностях и ответственности. Это та часть, которой пользовались ненавистные жители деревни, та часть, по причине которой Дрим тысячелетиями противостоял своему брату, та часть, благодаря которой он присоединился к Звёздным Сансам и не ушел, даже когда их раздирали конфликты из-за различных идеологий. Он пытается напомнить о долге Хранителя позитива, долге ребенка Ним, долге брата Найтмера, том долге, который Дрим всегда считал важнее самого себя, своих чувств и боли, пока возлагал собственную жизнь на алтарь благополучия вселенной.       - Тебя ждут твои друзья, – говорит Найтмер, и в пространстве полутемной кухни мелькает вереница образов – брызги краски и ворс кисти, синие звёзды и долгие объятия, золотой кулон-сердце и шрам на кости, душа-мишень и рваные улыбки, нити энергии и помехи в тихом голосе. Призрачно – синие толстовки, ленивые ухмылки и каламбуры, золотой зуб и запрятанная за грубостью нежность, накинутый капюшон запыленной куртки и усталые реплики, детская мудрость и лишенная цвета внешность.       - Ты должен жить, – говорит Найтмер, и голос его некрасиво ломается в середине реплики, обнажая его страх, его вину, его горечь. И словно наяву слышатся слова, сказанные несколько десятков лет назад – «позволь мне вернуться», «у нас будет время в будущем», «поверь мне в последний раз», «я не подведу тебя», «живи, Дрим». Воспоминания заполняют место между ними, соединяя их в надеждах, что они питали тогда, и горе, пришедшем следом, когда надежды оказались сломлены и истоптаны реальностью, где Дрим остался в одиночестве.       - Ты должен жить, – умоляет Найтмер, когда прежние эмоции накрывают его с головой – ненависть к идеальному, эгоистичному в доброте брату, трусливому Хранителю позитива, что предпочел открытой схватке пять сотен лет каменной тюрьмы, злоба к новому партнеру Инка, не сдающемуся в своих тщетных попытках вернуть того, прежнего Найтмера, ярость от сияющих стрел, находящих цель, и лезвий клинков, пропитанных ядовитым позитивом, и особенно – от пустого лица бывшего брата, белизны на месте горящих эмоций, закрытой глухой стены там, где начиналась их связь. Желание мести, гнев, волнами на него накатывающий и окрашивающий весь мир в алый, едкое, не выводимое ничем презрение, иногда – горечь обиды, тихая боль от того, что Дрим предпочел кого угодно, но не Найтмера. Океан негативных эмоций, словно в насмешку – что же ещё может ощущать бывший Хранитель негатива, если не негативные эмоции?       - Я не должен ничего, – отвечает Дрим, отвергая мольбы.       Он отдал всё, что имел – свою жизнь, фальшивую душу, преданность и веру, силы, навыки и ум, свои стрелы, клинки и магию, мечты, которые могли быть у него, если бы он не променял их на долг, отдал брата и мать, отдал все чувства, направленные не на безликую массу монстров, которых обязан был защищать, отдал свою любовь без остатка, любовь в солнечные улыбки, тихую сосредоточенность в лице во время работы над картинами, громкий смех, янтарные каллы, сумасбродность и неведомую ему свободу, ведь эта любовь была лишней на поле боя, лишней в той жизни, где были только защита и спасение чужих ему монстров. Он отдал самого себя, отдавал на протяжении тысяч лет, не позволяя себе отступиться, и медленно истлевал с каждым годом, вопрошая у самого себя, почему этот долг лежит на его плечах.       Он отдал жизнь, брата и любовь, всё, что имело значение, этой вселенной, потому что верил – это правильно, это благородно, это стоит того, ведь что может быть более верным, чем обмен жизни на жизни? Дрим верил и не сомневался, не позволял эгоистичным, ошибочным мыслям, которые Ним никогда бы не одобрила, сбить его с того пути, по которому он шел, думая, что сделал правильный выбор. Он не отрекся от брата – нет, он никогда не мог, сколько бы боли Найтмер не причинил ему или невинным монстрам в попытках нарушить баланс, не мог, даже когда брат воспользовался его амнезией, манипулировал им так искусно и безжалостно, ведомый гневом, вызванным далеко не одним лишь недопониманием – но он сражался с ним из раз в раз, ранил его стрелами и клинками, магией и словами, он останавливал его, разил оскорблениями, пытался причинить большую боль, пользуясь преимуществом знания его слабых мест, прибегал к манипуляциям под стать ему, играя на ярости и обидах, чтобы добиться своего, и противостоял ему, кажется, целую вечность, потому что Найтмер пошел против баланса и вселенной, а Дрим всегда стоял на их страже. Он затушил влюбленность, разгоревшуюся, когда Инк так доверчиво и свободно подал ему руку и принял, а стоило влюбленности обратиться пламенной любовью, которую он уже не мог скрыть, которая проскальзывала в его взглядах украдкой, слишком долгих касаниях, излишнем беспокойстве о напарнике, сильном и могущественном, неуязвимом практически, Дрим сделал то, что считал необходимым – он скрыл всё, что мог, и игнорировал неожиданную догадливость Инка, никогда не переступая границ, даже если в сознании из раза в раз вспыхивали проклятые каллы, нарисованные рукой творца, потому что любовь никогда не была предназначена созданию Ним, сотворенному ее руками для защиты вселенной.       Дрим построил себя из строгих и величественных наставлений матери, из предназначения, ради которого его создали, долга, что всегда нависал над ним дамокловым мечом, напоминая об ответственности, непоколебимой преданности миру и обязанностей, из-за которых он продолжал жить. Он никогда не был образцовым Хранителем позитива – Хранитель позитива строг и безучастен, холоден, справедлив, он не чувствует себя причастным к проблемам монстров, не сострадает им, не ставит их выше великого вселенского баланса, где с Позитивом соседствует Негатив, смерть, разрушения, горе и боль, он не испытывает сильных эмоций, не поддается соблазнам, не ценит одних существ больше других, он – воплощение одной из форм энергии, не добрый и не злой, не хороший и не плохой, потому что к силе природы неприменимы подобные термины, они – для людей, для монстров, но не для Хранителей позитива и негатива. Дрим всегда отклонялся от правильной дороги – когда возвышал их связь с Найтмером больше необходимого, когда скорбел о семье, которую, как думал, потерял, когда позволял влюбленности в Инка накрыть себя с головой, когда постепенно привязывался к Блу и не обрывал эти отношения – но он всегда, всегда возвращался к ней, отрекался от того, что слишком явно нарушало идеальный образ Хранителя позитива, и уж точно никогда не отказывался от своего долга.       Он отдавал всё, потому что считал это правильным.       И вселенная принимала всё из того, что Дрим приносил ей в жертву, и с каждым разом просила большего.       Так почему теперь, когда он сломан, разрушен, неисправен, теперь, когда его разум путает настоящее с прошлым, видит то, чего нет, застыл в апатии и вспышках паники, стоит воспоминаниям о пыли на руках, затухающем свете в глазах брата, битвах, где негатив топил в себе все окрестности, ножи разрезали ребра, бластеры втаптывали его в землю, а чужая ядовитая энергия разрушала все барьеры, вспыхнуть в кошмарах и пробраться в тусклую реальность, заменяя мир войной, обманывая его в который раз – теперь, когда он больше не может сражаться и не имеет ценности, почему его просят вернуться? Разве недостаточно он сделал? Разве недостаточно принес в жертву? Разве недостаточно всего, что он потерял, чего не приобрел, чем пожертвовал? Разве справедливо просить его продолжать войну в мире, где война закончилась? Разве не могут люди и монстры жить в балансе без его надзора?       Дрим знает ответы на все вопросы. Недостаточно. Справедливо. Не могут.       Дрим – Хранитель позитива, и это ответ на каждый вопрос. Вес всего мира на его плечах, и так и должно быть, и он не имеет права сломаться под его тяжестью.       Дрим знает всё, но… он устал. Он сломан, он раздавлен, он потерян, он больше не имеет ничего, за что можно сражаться и жить, он потерял всё там, на полях сражения, выполняя долг – потерял любовь, потерял семью, потерял друзей, потому что никто из них больше не имеет значения в его сдавшейся, проигравшей душе. Он потерял их всех не по вине смерти – нет, не всех, только одного, даже если один это и без того слишком много – он потерял их, потому что они прекратили его волновать, потому что он сам больше не заботился о них, апатия стерла те чувства, что Дрим испытывал, и те узы, что связывали его с редкими монстрами, и, возможно, в каком-то смысле это гораздо более жестоко, чем если бы они пали на поле боя и ушли без его, Дрима, вмешательства. Просто в один момент, когда всё уже давно закончилось, когда остальные сумели смириться и найти своё место в мире, готовые продолжать жизнь, а пыль Найтмера была развеяна на церемонии, которую Дрим пропустил, боясь признавать, боясь отпускать последнее, что осталось от его брата – тогда он просто понял, что больше его остальные не заботят. Не так, как раньше, пламенно и самоотверженно, а… тускло и словно сквозь толщу воды.       К своему стыду, Дрим даже не знает, потрясла бы его весть о смерти, если бы кто-то из них погиб тогда. Не знает, нашел бы он в себе силы встать и пойти, если бы появилась новая угроза, требующая его возвращения.       Не знает и сейчас.       Несправедливо просить его вернуться после всего, что он сделал, разве нет?       В глазах Найтмера, освещенных первыми робкими лучами рассветного солнца, словно дающего проблески надежды после долгой темноты, Дрим увидел ответ – все требования его брата справедливы, ведь это обещание. Не долг.       - Я не могу, Найтмер, – сорвавшимся голосом признается монстр, словно они с Найтмером поменялись местами в том, кто умоляет, а кто мольбы отвергает. Словно слово Найтмера – это всё, что ему нужно, чтобы вернуться и попытаться жить дальше, но он верит, что брат в последний раз позволит ему одну слабость. – Я не могу жить в мире, где нет ни тебя, ни матери, ни нашего дома, где нет наших сражений и войны, где есть мир. Я не предназначен для мира, я не знаю, что это такое, и как я могу жить с ним, если не знаю?       - Ты научишься, – тихие, сокровенные слова звучат от Найтмера неоспоримым фактом, как то, что сомнению подвергать не стоит, ведь это целая фундаментальная основа, нерушимая, явная. – У тебя нет предназначения, Дрим. Ты волен выбирать то, что желаешь. Мы оба были вольны, всегда. Только я это осознал раньше. Пора и тебе, брат.       - Я не могу без тебя, – он срывается тихим, истеричным смешком, и прижимает ко рту ладонь, не смея поднять взгляд на брата, озаренного теперь светлыми солнечными лучами, не мятой, цианом или бирюзой, теми оттенками, что всегда сверкали в его взгляде, неважно, были ли они юными Хранителями у Древа чувств или уже врагами, закаленными в битвах, которые так явно кричали о свободе, что пронизывала саму суть Найтмера и пела в каждом его движении, подтверждая существование монстра как создания природы, не ограниченного традиционными понятиями добра и зла. Теперь это были не сине-зеленые цвета, отделяющие его от брата, всегда уводящие Найтмера за тысячи, миллионы километров от скованного долгом и моралью Дрима, а лишь солнце – мягкое и нежное, невыносимо-яркое, живущее сквозь сопротивление, всегда тянущееся к жизни, какие бы препятствия не стояли на пути.       - Я никогда не хотел, чтобы моя смерть стала для тебя причиной отказаться от жизни.       - А чего ты тогда хотел? – горько усмехается Дрим, будто заслышал крайне плохую шутку. – Иногда я думал, что это была твоя последняя месть мне. Иногда я думал, что ты ненавидел меня так сильно, что убил себя, зная, как это повлияет на меня. И даже сейчас я не уверен, что является правдой.       - Я не знаю многого из того, что чувствую по отношению к тебе, – после долгого молчания осторожно отзывается Найтмер, пока Дрим слишком внимательно следит за дыханием и глядит на сцепленные перед собой ладони. – То, что есть между нами, всегда было… сложным. Ты можешь первым подтвердить это. Временами, и когда ты ещё находился под проклятием Ним, и после, я даже не мог понять, что в данный момент ощущаю к тебе – ненависть или любовь. Эти два чувства и все их грани так сильно перемешались во мне, что у меня не хватало смелости пытаться разобраться в них, и я подчинялся тому, что было легче – злости. Я злился на тебя, но иногда я больше злился на себя за то, что всё ещё любил тебя.       Дрим, Ним подтвердит, не испытывает даже малейшего желания выслушивать что-либо из объяснений Найтмера его поведения. Ни одно оправдание не сработает достаточно, чтобы Дрим не то что простил, а понял мотивы всего, что совершил Найтмер за их долгую жизнь. Ничто не сможет дать ему понимание, почему брат оставил его, почему счел битву единственным для них выходом, почему в один момент собственная злость стала для него важнее связи между ним и братом. Почему он выбрал не Дрима, когда выбором самого Дрима всегда был Найтмер – всегда, в детстве, в юношестве или взрослой жизни, что бы ни случилось и сколько бы боли от неверного выбора он не испытал.       И эта же боль пульсирует сейчас у него в груди, там, где тускло светится его душа, последнее яблоко уничтоженного Древа чувств.       Однако Дрим всё равно слушает.       Потому что в прошлый раз, когда он не выслушал («я не готов к откровенным разговорам, обсудим это после, ты прав, у нас будет всё время мира, когда бой закончится»), Найтмер отправился на битву и убил себя в смехотворно героическом для него поступке.       - Я пытаюсь сказать, Дрим, что то, что я чувствую к тебе, никогда не было чем-то одним, чем-то определенным – это не была ненависть или любовь в чистом виде, это всегда было нечто нездоровое, болезненное, выросшее из сочетания обоих чувств. Оно не давало мне дойти до крайности – ненависть останавливала меня, когда я хотел всё бросить, и любовь останавливала меня, когда разум подсказывал, что твоя смерть решит мои проблемы. Я не хотел твоей смерти, не всегда, по крайней мере, и никогда так, чтобы попытаться. Я хотел твоей боли, иногда – счастья.       - Так значит, это было из мести? – онемевши спрашивает Дрим.       - Нет, – Найтмер качает головой, словно и не подозревая, по каким эмоциональным горкам вынуждает пройти своего брата. – Даже я не столь изощренно жесток, чтобы сделать подобное. Я был правдив в каждом слове тогда. Я хотел вернуться. Я хотел попытаться построить что-то новое из того, что мы разрушили, и подумал, что надежда на это всё ещё есть, раз ты до сих пор веришь мне и даешь шансы. Вопрос ведь всегда был только в том, протяну ли я руку в ответ.       - Не только, – устало пожимает плечами монстр, не находящий в себе силы лгать в последнюю их встречу. Для чего-то же Найтмер появился на его кухне спустя почти двадцать лет молчания – не ради ведь того, чтобы вновь не говорить ни слова правды, перевирать все факты и продолжать их плохую игру, где Дрим – герой, а Найтмер – злодей. Даже если откровенность брата исчезнет, не выдержав его безразличия на подобное доверие и оголение, Дрим попросту не хочет тратиться на правильный подбор слов. – Вопрос был и в том, приму ли я руку. Ты давно понял это, не так ли?       - Что твое предложение помощи – это привычка, которую ты поддерживал, потому что играл роль идеального Хранителя? Дрим, кем бы я был, если бы не заметил твоих вынужденных слов? – снисходительная усмешка изящно проявляется на лице брата, словно в дань бывшим временам. Ни тени обиды в голосе. – Что ж, можно считать удачей, что мое «искупление» пришлось на то время, когда ты был готов принять своего непутевого близнеца.       Дрим неумело ухмыляется и откидывается на спинку стула, оценив попытку Найтмера разрядить обстановку сухим юмором.       Последние сине-зеленые оттенки рассеиваются, оставляя кухню утопать в нежном свете солнца и робком рассвете. Теперь Найтмер – с расслабленной рассеянной улыбкой, открытой позой, наклоненным во внимательности лицом и взглядом, полном неимоверной кротости и светлого покоя, столь незнакомыми в нем и от того завораживающими – зацелован солнечными лучами и залит розоватыми рассветными цветами, придающими ему обыденность, которую Дриму не удавалось увидеть тысячу с лишним лет, как была проведена черта, отделяющая их от былых Хранителей. Солнечный свет его обволакивает, всего его, с негативом на одежде и теле, скрывающим изнанку, и озаряет, словно избирая для чего-то. Почему-то ни золото далекой звезды, ни ласка восстающей зари не выглядят чуждыми Найтмеру, монстру, имя которого внушало ужас во всех уголках вселенной на протяжении долгих веков.       Дрим молчит, не двигается, смотрит внимательно, впитывая в себя каждую деталь, застывает подобно статуе, словно стоит двинуть хоть пальцем – и радостный, спокойный мираж растворится, оставив после себя лишь тихую горечь от несбыточности подобных мечт. Так долго Найтмер был знаком ему лишь как противник и потерянный брат, вечно в вихре злости или яде презрения, желающий его боли и смерти, интересующийся им лишь из-за последнего яблока, что сулит ему небывалое могущество, что теперь, когда он покоен и не хочет ничего, кроме счастья Дрима, это выглядит сном. За ходом времени монстр успел забыть, ради чего желал возвращения своего брата. Воспоминания о детстве и юношестве, безмятежной жизни у Древа, когда ещё можно было поддаваться наивному самообману, о днях, когда Найтмер каждый день дарил ему улыбки и объятия, встречал его раскрытыми руками, тихими словами, мягкими взглядами, слушал его и говорил сам, смеялся вместе с ним громко и не заботясь ни о чем, позволял воображению рисовать счастливое будущее, место в котором есть для них обоих, все эти мирные, светлые воспоминания оказались стерты прошедшими годами, оставив желание возвращения брата лишь как неоспоримую данность, не подкрепленную ничем.       Душа в груди Дрима метается знакомым золотым пожаром. Может, ему и правда пора склониться перед этим пожаром.       Найтмер, с черными провалами-глазницами, мудрой улыбкой и сияющим негативом поверх исказившегося тела, наклоняется ближе и кладет свою ладонь поверх чужой. Его прикосновение в нагретой утренним солнцем кухне ощущается невесомо обжигающим льдом, и, наверно, именно так чувствуется смерть – как холодные, нежные объятия, обещающие нескончаемый покой.       - Живи, Дрим, – говорит ему брат в последний раз, просто и мирно, подводя итог всей их тысячелетней истории.       И на кухне той после этого был только Дрим.