Я живая. Мне больно

      Я больше не ощущала его.       Я открыла глаза и уставилась в белый больничный потолок. Запах морфия был таким сильным, что разъедал мои легкие, будто, каждый вздох, сопровождался глотанием стекла: невыносимо больно и плеваться хочется.       Мне с трудом удавалось фокусировать взгляд. Подавленные годами эмоции: страх, чувство одиночества и жертвенный синдром вернулись снова, накатив на меня настоящим цунами, и я ощутила, что забываю, как дышать. На грудь, будто, ввалили валун, и меня придавило собственными чувствами. Паническая атака моей слабости стала проявляться дрожью в руке, словно я переборщила с наркотиками, и гортанным хрипом, напоминавшим попытки ухватить воздуха, потому что я ощутила — я задыхаюсь.       Я попыталась сесть в кровати. Движение отдалось яркой вспышкой боли, раскатившейся по всему телу, и я надеялась, что, если я сяду, воображаемый валун спадет с меня, но я оказалась под самой настоящей скалой: одинокая и с психическим расстройством.       — Кэлен!       Голос Елены сильно ударил по перепонкам, и я зажмурилась, успев уловить движение: Гилберт появилась в медицинском халате в дверях моей персональной палаты. Я все еще находилась с закрытыми глазами, но каждое её движение я чувствовала нутром: Елена присела на стул, у моей кровати, и аккуратно, боясь отпугнуть, положила свою руку поверх моей ладони в успокаивающем жесте.       Дыхание, медленно, но стало выравниваться. Я сжала свободную руку в кулак и старалась успокоиться: вдыхать через нос и выдыхать через рот, и так снова и снова, пока от паники не останется ничего, кроме покалывания в области сердце.       — Елена, — я снова открываю глаза, и скольжу глазами по лицу Елены: она была мрачнее тучи и чем-то явно обеспокоена, и дело было не в нашей недомолвке, которая теперь казалась глупостью. — Как я выжила?       Воспоминаний об аварии не было. Яркая вспышка боли сопровождалась мгновенной потерей сознания.       — Ты не выжила.       Слова Елены были лишены здравого смысла, и я почти улыбнулась. Как я могла не выжить?! Вот она я: живая, все еще в физической оболочке с пошатнувшими нервами и зашкаливающими эмоции, но все еще не мертвая. Но лицо Елены оставалось непроницаемым и даже болезненным, когда она сильнее сжала мою ладонь, выражая в этом движении все свое сожаление, выплеснутое со следующими словами:       — Ты обращаешься в вампира.       Грубая реальность была озвучена вслух, отрезав все мои пути к отрицанию, и я отчаянно замотала головой. Это было невозможно, абсурдно и, наверняка, нереально, но, чем больше я старалась оправдать это ложью, тем больше аргументов, подкрепляющих этот факт, находилось: я не ощущала Кола потому что была мертва; мои масштабированные эмоции служили одним из признаков вампиризма, а обостренные органы чувств так оголились, что чрезмерная чувствительность, с непривычки, была болезненной.       — Елена.       Слова рассыпались на кончике языка, оставляя горечь и отчаяние. Я боялась смерти: не романтизируя это событие, как привыкли кинематографисты, я всерьез страшилась возможности умереть, несмотря на несколько попыток, которые так и не удалось довести до конца, но еще больше я боялась быть вампиром.       Дело было не в перспективе потерять человечность, возможность ускользнуть от чувств переключением рычага, пожалуй, было тем единственным, что меня привлекало. Не чувствовать ничего, после того, как испытал слишком много, настоящий дар, но я снова буду одна. Оставленная, брошенная всеми, кто мог помочь, я едва ли смогу протянуть своё болезненное одиночество в вечности.       — Ты должна сделать выбор сама, Кэлен! — Елена поджимает губы, выражая сожаление. — Мне жаль.       — Да. Мне тоже.       Елена оставляет меня. Её желание помочь не распространяется на то, чтобы подтолкнуть меня к верному выбору: на самом деле никакого выбора не было. Иллюзорная возможность выбора выставляла на демонстрацию всю мою трусливую сущность, позорно принимающей поражение, я просто боялась умирать.       — Кол достал тебя настолько, что ты решила умереть?       Я вздрагиваю. Уйдя с головой в самобичевание, упираясь взглядом в стену напротив, я почти перестала различать все то, что происходит вокруг, не заметив даже того, что, скрестив руки на груди, в палате, опираясь о дверь, стоял Никлаус Майклсон.       — Попытаться стоило.       Первородный ухмыляется. Он находил эту ситуацию забавной, став родоначальником вампиров, напрочь забыв о том, как сложно делать выбор, да и был ли у него аналогичный выбор?       — Я кое-что тебе принес.       Он делает шаг вперед, и я напрягаюсь, вытягиваюсь, как натянутая струна. Клаус не производил впечатление добряка: он уже использовал меня и поверить в его, вдруг разыгравшуюся, благодетель, я не могла. Клаус подошел ближе и вытащил из кармана пакет с донорской кровью: желудок едва не скрутило в приступе тошноты, в прежнем инстинкте и боязнью крови, но вместо этого тело всколыхнуло желанием, а горло обдало пожаром жажды.       Моя рука потянулась к шее. Мне хотелось расчесать её, содрать кожу, чтобы унять маниакальное желание выхватить из рук гибрида пакет, надорвать его зубами, и осушить полностью. Контроль, даже на стадии перехода, давался мне с трудом, выражаясь в нетерпимости и резкости движений.       Клаус улыбается широко, ямочки на его щеках обнажаются, а я терзаю свои губы: грубо зажимаю между рядами зубов нижнюю губу.       — Зачем тебе это нужно? — я смущена, пытаюсь, в голове, найти хоть одну весомую причину того, зачем ему обращать меня в вампира. — Ты ведь не делаешь ничего просто так.       — Считай это жестом милосердия, — он берет мою руку, переворачивает ладонью к верху, и вкладывает в неё пакет с донорской кровью: она все еще холодная, извлеченная из холодильника совсем недавно, и я кривлю губы подковой. — Но, возможно, позже, я попрошу об одолжении.       Мне составило огромных усилий не закатить глаза. Я не до конца осознавала всю серьезность своего поступка. Это, по определению, поступок с далеко идущими последствиями, и я буквально выношу себе, своей слабостью и трусливостью, смертный приговор с отсрочкой исполнения меры пресечения.       Я аккуратно надрываю пакет с кровью и, болезненно, сжимаю его в руке, высасывая содержимое с таким упоением, что начинается, от наслаждения, выделяться слюна. Болезненное жжение в деснах, в которых прорезаются клыки, не омрачает моё впечатление от крови. Я продолжаю пить так жадно, едва не причмокивая, до тех пор, пока в пакете не остается пусто и с удивлением отмечаю: я хочу еще.       Клаус все еще смотрел на меня и во взгляде мелькнул восторг, когда я отбросила от себя пустую пачку. Казалось, что весь мир взорвался ярким фейверком, разорвав мою прошлую жизнь в клочья, и я, наконец, по-настоящему пробудилась: я ощущала все. От наполненности каждой клеткой жизни, до болезненного, частично радостного, осознания — я снова почувствовала Кола.       Он был здесь: все это время он был тут. Стоял за Клаусом с таким мрачным выражением лица, что мне стало неловко. Его карие глаза, которые обычно блестели азартом, теперь выражали пустоту и мне кажется за привычной сталью высокомерия я заметила точечное сочувствие, сбившее меня с толку.       Его лицо одновременно выражало все сразу и ничего. Со скрупулёзным вниманием я старалась вглядеться в черты его лица, в то время как Клаус смотрел на меня, по определению, догадываясь о том, что происходит. Он уже успел привыкнуть к моим странностям, опираясь на то, что я поехавшая.       — Я испугалась, когда не почувствовала тебя.       Моё признание было глупым. Отчаянное желание избавиться от него, что привело меня в этот город, оказалось не таким жгучим, стоило мне провести с Колом чуть больше времени и почти остаться без его надоедливой компании.       — И теперь ты в меня влюбляешься.       Мы оба прыснули от смеха, отрицая такую возможность в перспективе. По какой-то непонятной мне причине, я ощутила, что начинаю привыкать к Майклсону в своей голове.