mio uccellini

Филигранно-отточенная участливость отблёскивает на её лице чистыми бриллиантами, не придерёшься ни к чему. Вот только чёрные ониксы в радужках выдают с потрохами, в них скупыми искрами догорает весь напускный интерес, оставляя горстку пепла реальных чувств. Франческа карминовыми губами касается края бокала, оставляя на идеально-наполированном стекле следы дорогой помады. Вино кислостью оседает в ротовой полости, скулы в оскоме сводя. Мероприятие класса люкс, а вино нормальное подобрать не в силах, редкостная гадость. Она расчёсывает ногтями кожу на запястье до кровоподтёков, невыносимо желая покурить, но за последний час она отлучалась «припудрить носик» раза четыре, ловя на себе осуждающий взгляд отца. Поэтому Франческа остаётся на месте, делая очередной глоток дрянной кислятины, стараясь не скривится. Винсент Эспозито, раскинувшись на бархатном диванчике, прижимает грудастую блондинку к себе за плечи, губами касаясь её виска, пока Франческа проглатывает рвотные позывы вместе с хрустящими кростини, запивая их всё тем же дерьмовым пойлом. Гадко-гадко-гадко… Франческа хватает маленький клатч, совсем не изящно слетая со стула, спиной ощущая прожигающий взгляд, что дырявит ей кожу. Ну и пусть. Лёгкий ветер облизывает её неприкрытые кардиганом плечи едва ощутимым холодом, ладонь шарится в сумке, выуживая оттуда слегка помявшуюся картонную пачку. Металлическая зажигалка почти обмораживает подушечки пальцев, Франческа подносит кончик сигареты к синему язычку огня, короткими затяжками раскуривая её. Горький дым шершавит гортань, вызывая душащий приступ кашля, который она с лёгкостью сдерживает. —Какая неподобающая привычка для молодой синьорины, —хриплым голосом ей в затылок, ароматом тёрпкого парфюма обдав. Франческа вздрагивает, едва сигарету не выронив на асфальт, перехватывает её фалангами, обжигая нежный эпителий пеплом. —Даже мой отец не давал мне наставлений насчёт этого, —пальцами, что держат сигарету она машет в его сторону, выдыхая дым сквозь зубы. Ледники стальных радужек мажут по ней с ног до головы, ведут взглядом по острым плечам и открытым лопаткам, что натянуты до хруста суставов. —Зря, —сигарета в собственных пальцах тлеет слишком быстро, почти догорая до фильтра. Мужчина делает глубокую затяжку, проглатывая часть дыма, остальную выпускает носом. Девушка небрежно пожимает плечами, что успели покрыться мурашками от прохлады. —Возможно, —большим пальцем стряхивает дым, вдавливая окурок в пепельницу. Плотный пиджак ложится на её плечи, облизнув шёлковой подкладкой кожу. Франческа поправляет его, шлейф древесного парфюма резко, но приятно бьёт в нос. —Альберт Гуэрра, синьорина, —горячая ладонь обхватывает её пальцы, поднося к лицу, губами касается костяшек. —Франческа Эспозито, синьор, —густыми ресницами взмахнув, выдыхает она. «Фран-чес-ка», —мысленно перекатывает Альберт на языке, проводив взглядом отдаляющуюся от него идеально-ровную спину. *** Франческа Эспозито заедает в его мозгу словно неправильно поставленный лист бумаги в принтере. Заедают её мягкие локоны, острые плечи, натянутые лопатки и карминовые губы, что эстетично обхватывали фильтр сигареты. У Альберта проблем с противоположным полом никогда не было, он давно не сопливый подросток, чтобы стесняться пригласить девушку на свидание, поэтому с лёгкостью разузнав адрес её работы, Гуэрра встречает её у ресторана с букетом в руках в образцово-выглаженной белой рубашке. Рубашка к концу вечера, к слову, перестаёт быть белой. Франческа пятнает её алой помадой, как и его шею, грудь, живот, она клеймит его отпечатками губ, пока Альберт клеймит её фиолетово-бурыми отметинами на теле. Всё по-честному, птичка. *** Альберт не говорит ей «Люблю», не в его стиле. Просто молча слушает всё, что она рассказывает, накрывает одеялом перед сном и целует в макушку. Просто стирает слёзы с её щёк, прижимает голову к плечу и шепчет всякие глупости. Просто с Франческой он смеётся громко, откидывая голову и спит крепче чем обычно. —Новая жена моего отца, девчонка почти на десять лет младше меня. Она отменно сосёт его член и деньги из кошелька, Берти, —и во всём её фальшивом безразличии не слышится ни капли наигранности.—У них скоро будет ребёнок, представляешь? Словно моей матери никогда и не было в его жизни. Маме перерезали горло из-за его упрямства, а он спокойно женился на этой шлюхе. Всё по-честному, мол, вот тебе Берти моя грудная клетка нараспашку, бери всё, что нужно, оставь только сердце, чтобы жить. Глупая, сама ведь сердце отдала в первую очередь, в широкие ладони вложила фиброзно-мышечный, что давно покрылся язвами от длительного неиспользования, со словами: «Ты только сохрани то, что осталось, пожалуйста.» Альберт не отвечает. *** —Ты подлая, лживая дрянь, Фран-чес-ка, —шипит её имя по слогам.—Просто испорченная конфета в красивой обёртке, —фалангой грубо смахивает стекающую по её щеке слезу.—Я советую тебе проваливать из этого города, из этой страны и континента, если тебе дороги твои крылышки, птичка, —её щёки до боли сжав пальцами, Альберт рычит ей в губы, второй ладонью оттягивая волосы на затылке. И кабина американских горок, набирающая скорость, едущая вверх — срывается с рельс прямо на высшей точке, слетая вниз. И тогда не помогают никакие ремни безопасности, ведь ты заранее обречён расшибиться в лепёшку на асфальте. —Хорошо, —истерично шепчет Франческа, оттягивая зубами его нижнюю губу.—Когда найдёшь того кто правда стучал моему отцу, Берти, —в его имени теперь никакой приятной тёрпкости, сплошная тошнотворная горечь, что налётом на гортани остаётся, —ты пожалеешь о том, что сказал. Но меня ты больше нико-огда не вернёшь, —тянет она, отбрасывая его ладонь, что крепко держит щёки. Та, что запутанна в волосах по-прежнему не отпускает, причиняя режущую боль. —Я никогда в жизни не пожалею о том, что избавился от такой суки как ты, —он резко отпускает её затылок, ладонь об брюки обтирая в ядовитом презрении. Франческа карминовыми губами касается щетинистой скулы, не обращая внимания на его отвращение. Любить Альберта Гуэрра было фатальной ошибкой. Теперь Франческа знает это точно. —Прощай, Берти, —выдыхает ему в шею, покидая помещение, стены которого грозятся свалится на неё. От Альберта у Франчески остаётся лишь ноющая боль в пустой грудной клетке, больше ни-че-го. От Франчески у Альберта остаётся недопитая бутылка вина в квартире, бутылёк её духов на полке, вбитая чернилами на рёбрах птица в вольном полёте и горечь предательства. «Предать тебя будет значить предать саму себя, Берти.» Что ж, себя она тоже предала. **** Альберт вдавливает блондинистую макушку в подушку, глушит чужие слишком писклявые стоны (Франческа стонала тихо и хрипло, выдыхала его имя в ухо так ахуительно, что он едва сдерживал преждевременный оргазм), ритмично толкаясь в тело вроде как Елены, у него чертовски-плохая память на имена (имя «Франческа» запомнил сразу, оно въелось в его черепную коробку словно чернила вбитые иглой). Альберт пытается вылечить злокачественную опухоль мозга «Франческу Эспозито» курсом алкоголя, травки и беспорядочного секса. Всё по классике жанра, вернулись на исходную, Берти. Ты не рад, дорогой? В чём же дело? Гуэрра задыхается сицилийской пылью подвалов, его глушат пустые отчаянные оправдания и гул выстрелов из собственного пистолета, от которых ноет запястье. Альберт купается в реках чужой крови, захлёбываясь солёной жидкостью и дорогим виски. Всё чего заслужил, Берти, я же говорила, что ты пожалеешь, —её хриплым голосом в голове звучит. Франческа, наверное (Альберт, конечно, этим не интересовался, не отправлял людей за ней присматривать, не помогал найти работу в адвокатском бюро), заходится надрывным стекло-оскольчатым смехом где-то в ярко-салютном Вальпараисо, со слипшимися от морской воды кудрями, которые по ощущениям наверняка напоминают жёсткую губку и пошелушившимися от палящего солнца щеками и носом. Держит в руке спрятанную в бумажный пакет бутылку отменного чилийского вина (не оскомисто-кислого как на всех тех выёбистых мероприятиях в прошлом), большими глотками его хлещет прямо из горла, не заботясь о косых взглядах (кто они такие, чтобы Франческе Эспозито что-то запрещать?). Потому, что она всегда была такой. Невесомой, громкой, свободной словно птица. Альберт любил называть её птичкой. Своей птичке он переломал крылья, подошвой ботинков раздавив трахею.