Безымянная зарисовочка

  Грязно-серые, некогда чистые и светлые, а теперь исписанные вызывающими и бросающимися в глаза надписями, с множеством пожелтевших, выцветших и разодранных, и наклеенных друг на друга рекламных объявлений стены; тусклый, некогда яркий, а ныне гнетуще-давящий, буквально отравляющий свет матовых плафонов, на каждом из которых многочисленные следы маркеров, засохшей жвачки и соплей; и конечно же, бесконечное множество спускаемых с самого верха — прямиком в благоухающий мочой и блевотой ад — металлических ступенек с аккуратным рядком параллельно расположенных друг другу вертикальных пластинок, что уходят-и-исчезают меж таких же аккуратных металлическо-пластинчатых зубьев: я был в метро, стоя возле самого эскалатора и наблюдая за тем, как прорезиненные, движущиеся в одном направлении со ступеньками, побитые временем и сильно усталые перила с каждой секундой всё сильнее отстают от лидера этой затяжной и невероятно бессмысленной гонки.   А ещё тут была девушка: невысокая, почти что миниатюрная, хрупкая телосложением и со светлой кожей — она напоминала мне изделие из фарфора; с умиротворённым лицом без макияжа, с приоткрытым ртом ровно настолько, чтобы имелась возможность дышать через него, и со стеклянным взглядом под тонкой линией бровей; с хвостом ненатурально-тёмного цвета волос и в белоснежном полу-прозрачном сарафанчике с едва просвечивающимся бельём под ним. На правом запястье серебряная цепочка, ведущая также и к безымянному пальчику — простая и незамысловатая. К слегка оттопыренному мизинчику отведённой в сторону левой руки привязаны две ниточки с двумя воздушными шариками, что едва уловимо — почти беззвучно — стукаются друг о друга при её ходьбе: один из них был таким же чёрным, насколько чёрными были ступни её босых ног, а другой был белым — в тон не летнего платья, но прятавшихся под ним светлых трусиков.      Она прошла мимо даже не обратив на меня внимание... да и с чего бы? Должен ли я сказать ей что-то? Наверно, должен.      - Простите...   - Прощаю?..      Она ответила мгновенно, чем испугала меня: интонация удивлённая, но лицо спокойное, а глаза широко раскрыты — это выбило меня из колеи, заставив забыть свой первоначальный вопрос.   Разговора не получалось: я знал — ещё секунда, и она ступит на первую ступеньку, а я потеряю её навсегда. О чём я хотел её спросить?!      - А... зачем шарики?   - Ну, как же?..      Кратко моргнув, она приподняла ладонь и лишь большим пальцем протолкнула одну из петелек вперёд, к слегка погрызенному ноготку: петелька сорвалась с пальчика, а шарик полетел вверх, к самому потолку — один из нас мог легко дотянуться до него, но лишь один.      - Ну да... логично. И как я сам не догадался...      Ведь это действительно было логично: и зачем я вообще спросил ЭТО?   Девушка тихо улыбнулась, развернулась и босыми грязными ногами встала на металлическую ступеньку, которая в тот же миг начала таять и исчезать прямо на глазах, стремясь затащить вставшую на неё обратно в ад, но едва ли смогла в этом преуспеть или хотя бы затормозить её: девушка не задерживаясь переставляла ноги и поднималась вверх не встречая никакого сопротивления и оставляя меня внизу, позволяя лишь наслаждаться видом её периодически мелькающих ступней, укрытых тонкой тканью лопаток, да одиноко висящим над левым плечом воздушным шариком; она уходила от меня навсегда, а я — потратив свой вопрос на какую-то ерунду — продолжал смотреть ей в спину не в состоянии предпринять хоть что-либо.      Когда она скрылась на верху, я уже было протянул руку к висящему надо мной шарику, как вдруг услышал хлопок, оставшись лишь с жалкой верёвочкой в руках, а следом за этим — как по расписанию — раздался и шум приближающегося к платформе за моей спиной поезда — моего поезда: мне суждено до самого конца хранить в своей памяти картину её обнажённых, пыльных ступней на металлической ребристой поверхности, задаваясь вопросом, какая же предыстория у той-что-спустилась в метро босой...   Обвязав тёмную тряпочку ниткой несколько раз и убрав в карман, я наконец зашёл в свой вагон.