Зачем вы развращаете мальчишку?

      Софья Громовская смотрела на подготовленную доску с таким же выражением лица, с каким, вероятно, смотрела на особо тупых клиентов в своей прошлой, несуществующей жизни. В этой мирной и благочестивой жизни она была студенткой иконописного отделения Православной академии. И сейчас ей предстояло провести ночь на службе, а не в безумной погоне за деньгами или выживанием.       «Литургия в десять вечера, всенощное бдение, исповедь, причастие… — мысленно перечисляла она, поправляя тёмный платок. — Как в армии».       Академический храм сиял. Иконостас, над реставрацией которого их курс трудился весь семестр, переливался под тёплым светом лампад. Софья прищурилась, оценивая работу: золотая разделка на ризе архангела Гавриила могла бы быть и потоньше, но в целом — сносно.       Кто-то неловко толкнул её сзади.       — Простите, Христа ради, — пролепетала первокурсница Машенька, вся в бантах и рвении.       — Ради Христа и прощаю, — сухо ответила она. — Но ради искусства советую смотреть под ноги. Раздавленный иконописец — плохой иконописец.       Она заняла своё привычное место у клироса, где уже собрался академический хор. Рядом с ней, как всегда, сидел Ефим — худой, фанатично верующий юноша, который постоянно говорил о смирении, и так при этом сверкал глазами, будто готов был тут же, в храме, вступить в догматический спор и победить в нём силой своего аскетизма.       — Софья, ты готова к таинству? — шепнул он, не глядя на неё. — Вспомни все грехи. Особенно грех гордыни. Он у тебя, я чувствую, фундаментальный.       — Ефим, если я вспомню все свои грехи, мы пропустим не только Рождество, но и Пасху, — тактично парировала она. — Давай сконцентрируемся на главных. Например, на моём раздражении, когда меня учат жить.       Служба началась. Пение, каждение, чтение. Соня закрыла глаза, пытаясь вникнуть в слова праздничного тропаря. Но её профессиональный взгляд цеплялся за детали: вот у дьякона на стихаре едва заметная дырочка от кадила, вот у иконы Рождества на заднем плане неестественно синий для Вифлеемской ночи цвет неба. «Ультрамарин с примесью лазури, слишком крикливо, — автоматически анализировал её мозг. — Надо бы охру добавить в подмалёвок…»

***

      Исповедь проходила в приделе. Очередь была длинной, а батюшка — отец Кирилл, их преподаватель литургики — казался уставшим. Когда подошла её очередь, Софья склонила голову.       — Каюсь, батюшка. Грешила осуждением. Сегодня мысленно критиковала цветовую гамму на иконе Устюжского Благовещения в трапезной. И считала мысленно дурные деньги, которые могла бы получить за подделку этой иконы на заказ, хотя это просто профессиональная деформация.       Отец Кирилл, пряча улыбку в седую бороду, вздохнул:       — Доченька, поменьше головой, побольше сердцем. Не искусствоведческий анализ сейчас важен, а радость. Светлая. Ты же пришла Свету Божьему порадоваться, а не палитру святого Дионисия разобрать по полочкам. Господь да простит.       Причастие она принимала с непривычным для себя чувством лёгкой растерянности. Вкус вина и хлеба на языке, тёплый, почти физический удар где-то внутри. «Интересно, — промелькнула кощунственная мысль, — а если бы я сейчас подумала о некачественном ладане, это считалось бы хулой?»

***

      После службы, уже под утро, все вышли во двор. Небо на востоке светлело, розовело. Студенты и преподаватели, замёрзшие, но просветлённые, делились кутьей и тёплым сбитнем. Соня стояла в стороне, кутая нос в шарф. К ней подошла пожилая преподавательница церковнославянского, матушка Агния, с тарелкой в руках.       — Громовская, на, подкрепись. Выглядишь так, будто только что не Благую Весть услышала, а налоговую проверку прошла.       Соня взяла кутью.       — Спасибо, матушка. Просто… непривычно. Столько красивых слов, обрядов. А внутри — пустота какая-то. Или не пустота, а… рабочий процесс. Всё анализирую.       Матушка Агния хмыкнула.       — А ты не пытайся всё прочувствовать по учебнику. Господь ко всем разными путями приходит. На кого-то через слёзы умиления, на другого, — она многозначительно посмотрела на Софью, — через профессиональную деформацию. Ты же икону не для красоты пишешь, а как окно в горний мир. Вот и сейчас — просто постой в этом окне. Не изучай раму.       В этот момент Ефим, сияя, подошёл с кружкой сбитня.       — Софья! Чувствуешь ли благодать? Ощущаешь ли мир в душе?       Громовская взглянула на его восторженное лицо, на морщинки у глаз уставшей, но доброй матушки Агнии, на розовеющее небо над золотыми куполами. Внутри что-то дрогнуло, сжатый кулак души понемногу разжимался.       — Знаешь, Ефим, — сказала она, и в голосе впервые за эту ночь послышались тёплые, живые нотки, — благодать — не уверена. А вот мир… Мир ощущаю. Особенно сейчас, когда представила, как ты попробуешь написать нимб без циркуля. Вот это будет истинное рождественское чудо, достойное иконописного сюжета. «Блаженный Ефим, терпящий краски».       Ефим на мгновение опешил, а потом неожиданно рассмеялся. И Софья, к собственному удивлению, улыбнулась ему в ответ. Широко, по-настоящему.

***

      Она шла домой по тихому, заснеженному городу. В кармане пальмою лежала бумажная иконка, подаренная после службы. Христос-Младенец. Работа, честно говоря, была так себе, штамповка. Но Софья не стала её критиковать. Она просто держала её в руке, чувствуя, как холодный картон постепенно нагревается от тепла ладони.       «Ладно, — мысленно подвела она итог. — Окно в горний мир. Сегодня в нём было немного сквозняков, криво повешена створка и соседские коты орали. Но свет… свет всё-таки пробивался».       И это было, чёрт возьми, лучше любой искусно прописанной византийской симметрии.