Зачем вы развращаете мальчишку?

      Бар «Филологические сумерки» был тем самым местом, куда студенты журфака приходили жаловаться на жизнь, редакторов и дедлайны. Юля Пчёлкина, уткнувшись носом в стакан с недопитым мохито, именно этим и занималась.       — И он такой: «Юль, у меня концерт в Питере, я не могу пропустить, ты же понимаешь?» — капризно вытягивала она губы, подражая голосу своего нового ухажёра, начинающего рэп-исполнителя под ником «Грюндиг». — А у меня была премьера того самого документального проекта! И он выбрал свои потные треники в зале с подтанцовкой!       С другой стороны стола, за бокалом хорошего мерло, Яна Александровна Вишня слушала это с выражением лица, которое можно было описать как «усталая богиня, внемлющая лепету смертного». Её иссиня-чёрные волосы были острижены в модное каре, на пальцах поблёскивали массивные серебряные кольца, а в глазах стояла глубокая, выстраданная ирония.       — Милая, — начала Янка, растягивая слова, как тёплый ирис, — поздравляю. Ты вступила в славные ряды женщин, пытающихся найти смысл в бессмысленном. Это как читать инструкцию к китайской гирлянде: вроде буквы знакомые, а толку ноль, и в итоге всё горит синим пламенем.       Юля надулась:       — Тётя Вишня, вы не понимаете! Он творческий! Он ищет себя!       — Он ищет себя в чужих карманах и на чужих диванах, дорогая. — Яна отхлебнула вина. — «Творческий». Ох уж это магическое слово. Оно оправдывает нестиранные носки, финансовую несостоятельность и неспособность купить тебе нормальные цветы, а не один потрепанный тюльпан из «Магнита». Я, между прочим, тоже художник. Авангардист. Но я вовремя поняла, что даже перформанс «Кричащая пустота в три часа ночи» не освобождает от необходимости платить за квартиру и не путать зубные щётки.       Она откинулась на спинку кресла, и взгляд её стал отстранённым, будто увидела не потолок бара с его потёртыми балками, а что-то гораздо более интересное и далёкое.       — Вот, например, твой отец. Витя, — голос Яны смягчился. — тоже «искал себя». Искал, блин, приключений на свою и чужие головы. Но он, по крайней мере, знал, что если любишь женщину — одну, с первого класса — то это навсегда. И Аню, твою маму, он любил так, что готов был звёзды с неба достать, даже если для этого надо было сначала устроить разборку в ночном клубе. Глупо? Да. Опасно? Ещё бы. Но это была какая-то эпическая, шекспировская глупость. А не эта мелкая, бытовая дурь про «занят, братан».       Юля притихла. Про отца говорили редко, и только так — обрывками, с тёплой, но грустной усмешкой.       — А Космос? — осторожно спросила она, зная, что эта тема — особая территория.       Янка усмехнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок.       — Космос Юрьевич Холмогоров… — она произнесла имя с театральным придыханием, играя, — вот уж кто был долбоёб высшей пробы. С шиком. С размахом. Он мог подарить тебе не просто дублёнку, а дублёнку, из-за которой потом пришлось бы скрываться в пригороде месяц. Романтика опасной жизни, поцелуи под мигалками… Красиво? Невероятно. Но, детка, у меня теперь две выставки в Европе и три кошки, которые хотя бы гадят в положенном месте, а не в твою жизнь. А у него — три метра под землёй, рядом с Пчёлой и Филой.       Яна сделала паузу, выставила перед собой бокал, будто тост произносила:       — И вот, моя юная падаванша, слушай главную истину, которую я вынесла из всех этих стрельб, переделок и «чёрных марусь». Жизнь — это не сериал. Там нет саундтрека «Тату» на каждый выезд. Там есть счета, дедлайны, мигрень и вечное чувство, что тебя используют. И лучше быть чуть-чуть одинокой, но свободной. Лучше сидеть в тридцать, в сорок, в девяносто с кошками, хорошим вином и своими, честно заработанными, странностями, чем каждое утро просыпаться и задаваться вопросом: «И почему этот долбоёб снова забыл купить туалетную бумагу?».       — Но как понять, что он не долбоёб? — почти шёпотом спросила Юля, отодвигая стакан.       — О, это просто! — Вишня оживилась, переходя в наставнический режим. — Первое: он уважает твоё время. Не «завис», а предупредил. Второе: у него есть не только мечты, но и планы, как их реализовать, не влезая в криминал или долги. Третье, и самое важное: после разговора с ним тебе хорошо, спокойно и смешно. А не тревожно, стыдно и хочется позвонить подруге и кричать: «Представляешь, что он опять сделал?!». Всё остальное — блеф. И помни, что ты — дочь Вити Пчёлкина и красавицы Ани Муравьёвой. У тебя в крови — умение любить без памяти. Так распорядись этим даром с умом. Не разменивай его на тех, чья главная заслуга — удачно пропетый куплет про «баксы и тачки».       Юля задумалась. А Янка поймала взгляд бармена — молодого человека в очках, который уже полчаса украдкой смотрел в их сторону, протирая бокалы. Яна медленно, оценивающе подняла бровь. Бармен покраснел и уткнулся в холодильник.       — Видишь? — Кивнула в его сторону Яна. — Боится. Уже хорошо. Значит, не наглый. Потенциал есть. Но это уже, прости, моя исследовательская миссия. Ты же иди домой, к маме. И передай Аньке, что в пятницу у меня вернисаж, и она обязана быть. Без этих своих отмазок про съёмки. Мы будем пить шампанское и вспоминать, как Пчёла в десятом классе ради неё избил директорский «жигуль», потому что тот посмел обрызгать её грязью. Вот это, понимаешь, уровень. А не «ой, я на стриминг записан».       Юля, смеясь, собрала вещи. Она чувствовала себя так, будто прослушала невероятно увлекательный и циничный курс выживания и философии в одном. Курс, где пафос смешался с грязью, романтика с прагматизмом, а любовь — с умением вовремя сказать «нет».

***

      Выйдя на прохладный вечерний воздух, она достала телефон. На экране горело новое сообщение от «Грюндига»: «Юль, ты где? Забиваю новый трек, нужна муза, приезжай, у меня тут ребята с кайфом».       Юля улыбнулась. Улыбкой, очень похожей на ту, что была у тёти Вишни — немного уставшей, но острой, как бритва.       «Занята. — Быстрыми пальцами набрала она. — На всю жизнь. Не пиши больше». И, отправив сообщение, почувствовала невероятную, гордую, кошачью легкость.