wish you were mine

***

Что-то изменилось в воздухе между ними. Намджун, близкий друг Сокджина и по совместительству его сосед по комнате, в течение последних трех лет, всегда смотрел на него с легкой нежностью, с улыбкой и ямочками на щеках, от которой у Джина становится легко в груди и проясняется в голове. Намджун всегда мило смеется с ним или утешает, когда чувствует, что парень в этом нуждается. Но в последнее время что-то изменилось. В эти дни Намджун смотрит на Сокджина немного по-другому. Поначалу Джин клялся себе, что ему это кажется, слишком много выпил, или слишком мало спал, или что-то еще, о чем он не хочет думать. Что-то затуманивает его рассудок, когда он чувствует на себе взгляд Намджуна и теперь это становится все труднее и труднее отрицать. Слишком часто Сокджин ловит взгляд Намджуна, который задерживается на его ключицах, губах, плечах, талии. Короткие, украдкие взгляды, которые заканчиваются, как только Намджун замечает, что Сокджин смотрит на него. За этим всегда следует этот милый румянец на его шее, и Джину… очень интересно. То влечение к Намджуну, которое он испытал, когда они встретились — парень тогда только окончил колледж и искал жилье, а Сокджин только потерял своего соседа по комнате Юнги из-за своего тогдашнего парня (а сейчас мужа) Чонгука — это влечение так и не прошло. Просто Сокджин надолго закопал это в себе, потому что Намджун в то время встречался с прекрасной девушкой, и Джин почти преуспел в том, чтобы не обижаться на неë. Потом Джун стал встречаться с другой, и, что ж… Просто никогда не было повода или подходящего времени, чтобы завязать отношения с ним, даже если бы у него возникло хоть малейшее подозрение, что Намджуну это интересно. Они слишком легко вжились в свои нынешние дружеские роли, в ту устоявшуюся близость, которая делает слишком пугающей мысль о чем-то романтическом. Но, в конце концов, все так просто: чувства Сокджина к Намджуну никуда не исчезли, а только углубились с годами во что-то почти опасное. Сокджин некоторое время был одинок, как и Намджун, который иногда смотрел на него так… Намджун горяч. Этого абсолютно точно нельзя отрицать. Даже не в грубоватом стиле химбо, каким его видел Сокджин, когда они впервые встретились. Сейчас он по-настоящему великолепен: глубокие ямочки на щеках и гладкая, насыщенного цвета кожа, высокий, широкогрудый с глубоким голосом. Прошло достаточно времени с тех пор, как у Сокджина были отношения или какие-либо связи с кем-либо, так что становится почти бессмысленно притворяться, что Намджун не первый человек, о котором он начинает думать, когда трогает себя ночью. Ему всегда нравился Намджун по причинам, не имеющим ничего общего с его внешностью, но нынешнее отсутствие романтической части его жизни заставляет физическое влечение бурлить и кипеть, а Намджун продолжает так на него смотреть, и, несмотря на голос в его голове, говорящий ему сдерживаться, Сокджин не уверен, как долго он сможет выдержать это. Они в гостиной во вторник вечером, на заднем плане играет телевизор, а Намджун проверяет работы из класса, который он ведет в качестве дополнительного зачёта в своей магистерской программе, в то время как Сокджин просматривает кое-какую оставшуюся работу на своем ноутбуке. Он прекрасно понимает, что Намджун расположился так, чтобы Джин оказывался прямо в поле его зрения, когда бы он ни поднимал голову. Он прекрасно понимает, как частично закатанные рукава Намджуна обнажают широкие загорелые предплечья, лежащие на его коленях, и, возможно, у Сокджина не получается доделать свою работу. Сокджин лениво задается вопросом, как он делает это в те дни, когда его самоконтроль перестает сдерживаться, что бы сделал Намджун, если бы он пересек комнату и сел на эти большие бедра. Ему интересно, что бы сделал Намджун, если бы он потянулся вверх, взял его волосы и прижался губами к его губам. Интересно, оттолкнет ли Намджун его в удивлении или схватит Сокджина за бедра и притянет ближе, прижимаясь к нему в поцелуе. Он гадает, гадает, гадает. — Сегодня я заглянул в наш почтовый ящик, — говорит Намджун, вырывая Сокджина из его наполовину возбужденного хода мыслей. — Забрал одеяло, которое на годовщину Чонгука и Юнги. Я забыл тебе сказать. — О, хорошо, — произносит Сокджин, громко выдыхая. — Я забыл его забрать. Оно хорошее? — Да, на самом деле оно действительно отличное. Чонгуку это понравится, а Юнги потерпит. — Юнги тоже понравится, ведь Чонгук будет в восторге, — говорит Сокджин, фыркая. — Никогда в жизни не видел настолько влюблённого человека. Что-нибудь еще? — О, да, — говорит Намджун, и опасно роняет свой ноутбук на подлокотник кресла, обеими руками ныряя в пространство по другую сторону кресла. Сокджин протягивает руку, как он всегда делает, готовый поймать ноутбук, если он упадет. —Там было письмо для тебя. Извини, опять забыл. — Определенно от моей мамы, — говорит Джин, когда Намджун выпрямляется. Его локоть врезается в ноутбук, и Сокджин легко его ловит, смеясь над тем, как Намджун закатывает глаза и стонет. — Спасибо, — бормочет он, когда они обмениваются предметами — Сокджин передает ноутбук, в то время как Намджун отдает ему письмо. — Да, от моей мамы. Почему она все еще настаивает на отправке писем, написанных от руки, я никогда не узнаю. Ты знаешь, она не отвечала мне уже восемь месяцев. Она читает мои сообщения, а затем отвечает на них в письмах. — Я думаю, это действительно мило, — говорит Намджун, пожимая плечами. — Например, как часто люди получают рукописные письма? Она села и написала его для тебя в течение нескольких часов. Не так много людей на свете, готовы сделать это. — Я бы не стал, это точно, — говорит Сокджин, а затем пожимает плечами. — Но ты прав, я должен больше ценить свою маму за этот жест и бла-бла-бла, спасибо, Джун, ты мудрец. — Я не пытаюсь быть мудрецом, — ворчит Намджун, — Я просто говорю, типа, цени то, что у тебя есть, чувак. Я бы умер, за то чтобы получить рукописное письмо. — Принято к сведению, — говорит Сокджин, разрывая бумагу. Изящным почерком его матери исписаны три страницы, которые вываливаются из конверта ему на колени. Он чувствует знакомый запах ее надушенных канцелярских принадлежностей, доносящийся до него. Джин признает, что это действительно вызывает у него некоторую ностальгию. Прошло много времени с тех пор, как он возвращался домой, чтобы повидаться с ней, но он слишком занятой. — Что она сказала? — спрашивает Намджун, пока Сокджин просматривает письмо. — Все по-старому, — отвечает Сокджин. — Моя сестра все еще учится в восьмом классе, и она по-прежнему каждую ночь тайком убегает и пугает мою маму до полусмерти. Дела на ферме идут отлично, они наняли еще одного работника, и у моей мамы появилось еще больше времени для работы над своим бизнесом. Намджун кивает, но на его лице дерзкая улыбка, и Сокджин закатывает глаза. — Кроме того, она просила передать тебе, что ты по-прежнему ее любимчик, и ей не терпится приготовить для тебя еще одну большую кастрюлю твоего любимого гребаного рагу, когда ты в следующий раз приедешь к нам погостить. Намджун ухмыляется. — Я так и знал, — самодовольно говорит он. — Клянусь, ты нравишься ей больше, чем я, — жалуется Сокджин, засовывая бумагу обратно в конверт. — Она не предложила приготовить мой любимый ужин. Это чушь собачья. — Это не моя вина, что мамы любят меня. Может быть, если бы ты больше ценил ее письма— Сокджин швыряет подушку ему в голову, и Намджун пригибается, смеясь тем глупым смехом, который должен раздражать Джина, но вместо этого заставляет его сердце согреваться любовью.

***

Годовщина Юнги и Чонгука приходится на субботу, а это значит, все должны отпраздновать её в вечер пятницы, по словам Чимина. Чимин, друг детства Чонгука, относится к тому типу людей, которые даже с незнакомцами всегда готовы устроить вечеринку, так что это мероприятие ничем не отличается от остальных. За исключением того, что он проводит его в квартире Юнги и Чонгука, потому что ни один из них не любитель общественных мест, поэтому они приглашают только самых близких друзей. Они пара интровертов, которые идеально подходят друг другу, а Чимин очень чувствителен к тому, чтобы выяснить, какая обстановка нравится людям, чтобы создать для них именно такую. Итак, вечер пятницы означает, что они сидят в гостиной Юнги и Чонгука, украшенной хлопком, которая почему-то не выглядит такой безвкусной (на этом настоял Чимин, поскольку, очевидно, вторые годовщины традиционно отмечаются хлопковой годовщиной — отсюда и дорогое хлопковое одеяло, купленное Намджуном и Сокджином для счастливой пары). За столом попивают вино, на заднем плане играет плейлист, составленный Намджуном. Сокджин должен признать, что Чимин проделал довольно хорошую работу по организации вечеринки, которая идеально подходит для Юнги и Чонгука. Их всего семеро — счастливая пара, Намджун и Сокджин, Чимин и его не бойфренд Тэхен и Хосок, коллега Сокджина и всеобщий друг. Юнги и Чонгук выглядят счастливыми, оба раскрасневшиеся от вина и беззастенчиво прислоняющиеся друг к другу. Они вместе более четырех лет, женаты уже два. Сокджин никогда не видел, чтобы сердечки в глазах Чонгука, становились слабее. Он знает Юнги с тех пор, как тот поступил в колледж, почти десять лет назад, и он также никогда не видел, чтобы Юнги был так отвратительно влюблен. Обычно наблюдение за ними делает его по-настоящему счастливым, главным образом потому, что он любит их обоих, а видеть, близких людей, о которых хорошо заботятся, всегда приятно. Однако сегодня вечером вино застревает у него в горле, пока он наблюдает за ними, чувствует, что должен уделять особое внимание выражению своего лица, чтобы не выглядеть так, будто что-то не так. Дело в том, что он завистлив. Не в том уродливом, ревнивом смысле, скорее в печальном, которое продолжает напоминать ему, как одиноко он иногда себя чувствует, даже несмотря на то, что в его жизни много людей. На самом деле, одиночество, которое преследовало его с тех пор, как он был подростком, наблюдающим за друзьями, которые начинали встречаться, никогда по-настоящему не ослабевало. Возможно, в прошлом он встречался, но у него никогда не было того, что есть у Чонгука и Юнги, а сейчас ему двадцать восемь, и ему начинает казаться, что у него этого никогда не будет. Его отношения всегда мимолетны, не приносят удовлетворения, всегда оставляют у него ощущение неполноты, неадекватности и немного отчужденности от самого себя, как будто внутренняя часть его головы — это больше не то место, где он хочет жить. Он заставляет себя не зацикливаться на горьких мыслях — по крайней мере сейчас. Это на потом, дома. Прямо сейчас время для смеха, празднования и обожания своих лучших друзей в годовщину их свадьбы. Глаза Намджуна сверкают, его щеки раскраснелись, сам он встает, чтобы предложить тост. По крайней мере, он выглядит счастливым, и Джин старается не позволять себе раздражаться из-за этого. Намджун заслуживает быть счастливым, на самом деле заслуживает всего, и Сокджин ненавидит то, что ему горько из-за того, что Намджун счастлив и самореализован, он абсолютно ничего не осознает, в то время как Сокджин сидит, утонув в подавленных чувствах к нему. Он снова настраивается, потому что чувствует, как нога Хосока сильно надавливает на его ступню и вздрагивает, в тревоге бросая взгляд на своего друга. Хосок не знает, что он чувствует к Намджуну, никто не знает, но Хосок ведет себя ужасно, как будто понял прямо сейчас. — Есть такая цитата, — говорит сейчас Намджун, — о браке, я действительно не помню, откуда она взялась, извините, но это что-то вроде… «Счастливый брак — это долгий разговор, который всегда кажется слишком коротким». Это заставило меня подумать о вас, ребята, потому что я познакомился с Чонгуком задолго до того, как встретил Юнги, и мы всегда говорили о том, как он боялся быть преданным, потому что боялся, что однажды у него закончатся слова, которые он мог бы сказать человеку. Всегда заканчивал отношения рано, потому что чувствовал приближение конца. — Вот как я понял, что Юнги был тем самым, когда Чонгук рассказал мне о нем. Однажды ночью — он даже не осознавал, насколько это было важно, когда говорил это — он сказал: «Намджун, я мог бы говорить с ним вечно, если бы мы не заснули», тогда я понял, что это было по-настоящему. Я никогда в жизни не видел, чтобы Чонгуку было так комфортно с кем-то. Вы двое — причина, по которой остальные из нас начинают верить, что есть что-то реальное для всех нас, и я так сильно люблю вас обоих. С годовщиной. — Оууу, — умиляется Чонгук, заключая Намджуна в объятия, которые сразили бы любого другого, но едва ли поколебали Намджуна. — Намджуууун. Сокджин растягивает губы в натренированной улыбке, воркуя вместе со всеми остальными. Что-то настоящее, думает он, слова камнем падают ему в грудь. Намджун идеалист, всегда глубоко ищущий любовь, что-то, на чем можно остановиться. Намджун, который верит в романтику и вечность. Ах, печально думает он про себя, ты снова забыл, Сокджин, ты забыл, что настоящая причина, по которой у тебя нет Намджуна, в том, что ты его не заслуживаешь. Любовь, которую он заслуживает — ты не смог бы дать ему. Сокджин тоже хочет вечности, но… он не уверен, что способен на это. Он боится этого, не обязательств, а того, что произойдет, если он облажается, как в любых других отношениях, или если он изменится и станет непривлекательным для другого человека. Он не такой оптимист, как Намджун. Это бы не сработало, вяло напоминает он себе. Есть причина, по которой он никогда не пытался что-то предпринять. Их много, но вот один из самых больших. Это бы не сработало. Он произносит тосты за Юнги и Чонгука вместе с Намджуном, улыбаясь и смеясь так непринужденно, как только может, и убегает на кухню как можно скорее. «Там прохладно», — вот что он говорит, но правда в том, что ему нужно немного отдохнуть от Намджуна. Всякий раз, когда он не на работе, Намджун всегда рядом, окутывая Сокджина своим привычным присутствием, и обычно парень может это вынести, но прямо сейчас все это немного чересчур. Хосок находит его там, держащим в руках стакан воды со льдом, который, как надеется Джин, поможет избавиться от вызванной вином головной боли. (Это никогда не срабатывает, но он всегда пытается). — Почему ты прячешься здесь? — спрашивает Хосок слишком громко. Сокджин бормочет, избегая острого, слишком наблюдательного, слишком заботливого взгляда Хосока. — Я же говорил тебе, мне нужен был воздух. Там жарко, слишком много тел. — Поэтому ты пришёл в единственную комнату без кондиционера? — Хосок хихикает, но на самом деле это не смех. Чимин, внешне, возможно, самый заботливый из группы друзей, но Сокджин всегда знал, что Хосок самый наблюдательный. В отличие от Чимина, он не всегда будет действовать в соответствии с тем, что видит, но от него всегда трудно что-то скрыть. Кроме того, Сокджин всегда скрывал от него свои чувства к Намджуну. Он скрывает их от всех. Если бы Хосок знал, если бы кто-нибудь знал, это сделало бы всю эту глупо-жалкую историю еще более глупой и жалкой. Поэтому он прячет лицо в стакане с ледяной водой, надеясь, что Хосок не увидит, как покраснели его уши. Хосок, конечно, заметил. Сокджин знает, что это так. — Хочешь поговорить об этом? — спрашивает Хосок через мгновение. — Поговорить о чём? — Джин бушует, но когда он встречается взглядом с Хосоком, то находит такое серьезное выражение, что улыбка немедленно сползает с его лица, а грудь наполняется огромным вдохом, который он едва ли даже заметил, что сдерживал. — Это Намджун? — тихо спрашивает Хосок. Сокджин вздрагивает, чувствуя, как бледнеет его лицо. — Это настолько очевидно…? — спрашивает он так же тихо, зная, что на данный момент нет смысла отрицать это, во всяком случае, не перед Хосоком. Хосок качает головой. — Это совсем не очевидно, Джин, и я знаю, что ты этого хочешь, — говорит он. — Я заметил это только на прошлой неделе. Прошлая неделя. Сокджин вроде как пытался стереть воспоминания о ней из своего мозга, потому что воспоминания об этом не приносят ему никакой пользы, ведут его по пути слишком большого количества гребаных желаний. Но он ничего не может поделать с тем, что воспоминания вспыхивают в его голове, и ощущение той ночи снова овладевает его телом. На одной из вечеринок Чимина, устроенной в честь его дня рождения (хотя это было более двух месяцев назад) в любимом клубе Чимина. Слишком много рюмок попало в кровь как Намджуна, так и Сокджина. Слишком много ужасных танцев, слишком близко друг к другу в кромешной тьме, пространство между ними слишком маленькое. Слишком много прикосновений, руки Намджуна на талии Сокджина. Слишком много нужно было осознать Джину, когда он проснулся утром и увидел Намджуна на кухне, поэтому он притворился и перед собой, и перед Джуном, что на самом деле не помнит, что произошло. Не нужно зацикливаться на том, как чудесно было наконец почувствовать руки Намджуна, прикасающиеся к его телу, пусть и так коротко, легко, без следа романтики, чувств или смысла. Просто его друг, позволяющий ему танцевать на себе в клубе. Он в отчаянии закрывает глаза. — На прошлой неделе ничего не произошло, — говорит он почти резко. — Мы… танцевали. Пьяные. Вот и все. — И это все? — говорит Хосок, нахмурив брови. — Вы двое почти поцеловались. Это Сокджин действительно не хочет вспоминать. Он все еще почти уверен, что ему это померещилось. Был момент, когда он обернулся, пытаясь разглядеть лицо Намджуна в странном освещении, и почувствовал, как будто Намджун немного наклонился, его глаза метались туда-сюда между глазами Сокджина, его дыхание прерывисто падало на лицо Джина. И Сокджин вырвался, прежде чем он смог сделать что-нибудь глупое, например, схватить лицо Намджуна и поцеловать его, отчаянно, опьяненный алкоголем и необходимостью держать Намджуна так близко, как только мог. — И что? — говорит он вызывающе, его подбородок сам по себе выступает вперед. — Мы этого не делали. Даже если бы мы это сделали, в этом нет ничего особенного. Я почти уверен, что Чимин и Тэхен целуются каждый раз, когда они пьяны. — Это другое, — говорит Хосок. — Ты знаешь, что это так, перестань уклоняться. Они делают это постоянно. Для них это ничего не значит. Но ты… — Я могу делать все, что захочу. — Конечно, ты можешь. Но ты этого не делаешь, и он тоже, — многозначительно говорит Хосок. — Вот к чему я клоню. Дело не только в тебе. В последнее время он ведет себя по-другому рядом с тобой. Сокджин делает еще один большой глоток воды со льдом и не отвечает, потому что нет абсолютно никакого смысла отрицать этого. Это правда. Намджун не такой нежный, и то, как он ведет себя с Сокджином, — это то, о чем Джин думал в последнее время изо дня в день, и само собой разумеется, что всегда наблюдательный Хосок тоже это заметил. — Это несерьезно, — говорит он очень медленно, потому что точно не знает, что еще сказать. Он заставлял себя не думать об этом, потому что он хочет, чтобы между ним и Намджуном все было нормально, и поэтому он не позволил себе времени придумать объяснение тому, что происходит между ним и Намджуном. — Это… он просто… мы оба одиноки, — оправдывается он, и его голос автоматически превращается в вопросительный знак. — Я ему не нравлюсь. — Но тебе он нравится? — говорит Хосок. — Так ведь? Сокджин неожиданно чувствует, как у него перехватывает дыхание. Он не хочет говорить об этом. Он залпом допивает остатки воды и очень осторожно ставит стакан в раковину. — Я думал, мы собирались поиграть в шарады, — говорит он, поворачиваясь лицом к Хосоку. — Ты идешь? Хосок пристально смотрит на него мгновение, а затем кивает, ясно понимая, что даже если разговор не окончен, для Сокджина он закончен. — Да, — говорит он. — Отлично. Я надеру вам задницы в шарадах. — Не мою задницу, — говорит Сокджин, уже на полпути к кухонной двери. Он в паре с Юнги, и они надирают задницы, хоть и прошло три года с тех пор, как они жили вместе, их бесполезный ген телепатии для подобных вещей никогда не подводит. И это заставляет Сокджина осознать, что если Хосок знает, то Юнги, вероятно, тоже знает, и просто ничего ему не сказал, потому что он выжидает, пока Сокджин не будет готов поднять этот вопрос сам. Он не ожидает, что Юнги будет что-то скрывать от Чонгука. Джину трудно сохранять видимость и продолжать смеяться и улыбаться, когда он начинает понимать, что, вероятно, половина его друзей знает, что он безответно, глубоко влюблен в Ким Намджуна.

***

Сокджин очень рад, что они с Намджуном решили доехать на такси до квартиры Юнги и Чонгука и обратно, потому что они оба все еще пьяны от вина, когда вваливаются в их парадную дверь. Намджун хихикает, падая на плечо Джина, пытаясь снять с него обувь, а Сокджин едва держится на ногах, пытаясь выскользнуть из своего пальто. Они оба спотыкаются о полку для обуви, поскальзываются на коврике и заканчивают тем, что сидят на полу, смеясь друг над другом, как дети. Сокджин знает, что проснется с головной болью от вина, но он вроде как не хочет протрезветь, потому что ночь закончилась хорошо, и он чувствует себя необычайно счастливым в данный момент, когда Намджун смеется напротив него. Он невесом, пораженный напоминанием о том, как сильно ему нужна эта улыбка, этот его нелепый смех. — Нам нужно избавиться от этой гребаной штуки, — говорит он, указывая на полку для обуви, проглатывая отвратительно пошлые слова, которые прямо сейчас подступают к его горлу. Он не может сказать то, что хочет прямо сейчас, это будет звучать слишком похоже на признание в любви. Или это действительно будет признание в любви. — Это, типа, опасно для здоровья. — Ну, и куда, черт возьми, я дену свои ботинки? — возмущается Намджун, что совсем не смешно, но они разражаются новым приступом безудержного хихиканья. — Полочка для обуви не виновата в том, что наш коридор чертовски мал, — указывает Намджун. Он встает на ноги, протягивая Сокджину большую руку, который через мгновение берет ее и позволяет поднять себя на ноги. — Не похоже, что мы можем пойти и купить другую прихожую, — фыркает Джин, следуя за Намджуном по указанному коридору на кухню. Их квартира действительно странной формы, по сути, представляющая собой один длинный коридор, из которой выходят все комнаты, и это немного раздражает, особенно, постоянно ушибленные пальцы и локти, поэтому да, коридор чертовски мал. — Нам нужна совершенно другая квартира, — говорит Намджун, слишком небрежно для того, чтобы сердце Сокджина внезапно забилось быстрее. — Та, в которой есть что-то вроде настоящей гостиной вместо коробки из-под обуви, которая у нас сейчас есть. «Он пьян», — думает Сокджин. Они оба пьяны. Сейчас не время набрасываться на то, что он говорит, пытаться заставить его подтвердить то, о чем Сокджин беспокоился уже… ну, почти год. Когда они впервые съехались, и два раза после этого продлевали аренду из-за финансовых трудностей. У них не было никаких других вариантов. Сейчас они оба чувствуют себя более уверено в финансовом плане, у них могли бы быть другие варианты, если бы они захотели, оба могли бы жить самостоятельно, и Сокджин задавался вопросом и смутно паниковал в течение нескольких месяцев. Как долго он сможет это хранить? Как долго у него будет Намджун? Он знает, что сейчас не время, сейчас не время… но слова все равно слетают с его губ: «Ты хочешь, чтобы мы переехали в другую квартиру… вместе?» Намджун даже не сбивается с ритма: «Конечно, чувак. Мы предпочитаем одинаковую температуры воздуха, телешоу и начинки для пиццы. Ты знаешь, как это редко? Почему я должен от этого отказываться?» Это ответ, который Сокджин хочет услышать, но почему-то от этого ему не становится лучше. Он скрывает странное, внезапно возникшее чувство пустоты в груди смехом и добавляет: «И я единственный, кто смирится с тем, как странно ты стираешь». — По крайней мере, теперь я стираю, — хихикает Намджун, когда они добираются до кухни. — Да, потому что я заставил тебя научиться. — Вот именно, — просто говорит Намджун, выуживая бутылку воды из холодильника. — Вот почему нам нужно продолжать жить вместе, — Он бросает бутылку с водой в сторону Сокджина, которую тот едва успевает поймать, потому что он сосредоточен на лице Намджуна, на том, как он не смотрит на него, на том, что для Намджуна это не имеет большого значения, и… он хотел бы быть более пьяным. Вместо этого он пьет воду, наслаждаясь тем, как она успокаивает его пересохшее горло, и Намджун, кажется, соглашается, судя по тому, как он вздыхает, как закрываются его глаза. На минуту или две на кухне становится тихо. Затем глаза Намджуна внезапно распахиваются. «Ты… не хочешь продолжать жить со мной?», — внезапно спрашивает он, как будто эта мысль никогда раньше не приходила ему в голову. Сокджин задается вопросом, почему это его беспокоит: в то время как он месяцами ломал голову над тем, как спросить об этом Намджуна, Намджун все это время считал это само собой разумеющимся. Как будто Сокджин — это данность, как будто ему не нужно беспокоиться, и Сокджин всегда будет рядом, если он захочет. Он прав. Сокджин всегда будет рядом, если Намджун захочет. Но ему не обязательно это знать. — Как ты и сказал, — говорит он, — я понятия не имею, кто еще в мире стал бы смотреть со мной «Древних пришельцев» и «Остров любви», так что да, давай продолжим в том же духе? — Хорошо, — отвечает Намджун, выглядя немного успокоенным. И затем между ними снова воцаряется тишина, к которой они привыкли после трех лет совместной жизни, тишина, которая больше не кажется неловкой. Больше тишины, паузы, отдыха. Сокджин прислоняется к стойке, его голова откидывается на шкафчик, пытаясь позволить своим мыслям немного успокоиться. Может быть, он будет чувствовать себя менее запутанным, когда протрезвеет. Он смотрит в сторону Намджуна как раз вовремя, чтобы увидеть, как взгляд Намджуна скользит от его горла, а виноватый румянец снова заливает его шею. Сокджин чувствует, как его кожу покалывает, чувствует, как слишком много тепла проникает в его грудь, и он выпрямляется. Он отказывался думать об этом в течение трех лет, и он может и будет продолжать отказываться думать об этом сейчас. — Я иду спать, — объявляет он. — Оу, без меня? — Намджун автоматически говорит, что — прекрасно. Они и раньше так дразнили друг друга, маленькие намеки между друзьями, которые ничего не значат. Но Сокджин все еще пьян, и он все еще может чувствовать жар от пристального взгляда Намджуна на него, и он всегда будет винить в своих дальнейших действиях именно это, а не тот факт, что его кожа еще больше затрепетала от слов Намджуна. Он ныряет через кухню и захватывает Намджуна за голову. — Если ты собираешься быть таким, — говорит он, подталкивая Намджуна по коридору к их спальням. Это глупо, на самом деле, потому что Намджун и выше, и сильнее Сокджина и мог бы легко оттолкнуть его, но — он, кажется, на самом деле не сопротивляется, что… хммм. Они падают на кровать Сокджина одновременно, и Намджун немедленно растягивается во весь рост, насколько может, смеясь над Джином, когда тот хмурится на него. «Это твоя вина», — говорит он, плотнее закутываясь в одеяло Сокджина, которое, как он знает, парню на самом деле не нравится. Другие люди в его постели на самом деле не являются его любимым занятием. Сокджин слишком устал и слишком пьян, чтобы обдумать ситуацию, поэтому он просто падает на кровать рядом с Намджуном. —Почему ты такой большой, — ворчит он, толкая неподвижный предмет, которым является тело Намджуна рядом с ним. —Подвинься, мать твою. Намджун издает тот ликующий смешок, который означает, что он знает, что достал Сокджина, даже когда Джин пытается отказать ему в удовольствии. —Больше меня для любви, — говорит он, его голос приглушен подушкой Сокджина. Я знаю, думает Сокджин с некоторой горечью. Я знаю. Намджун, похоже, не собирается уходить, поэтому Сокджин выключает свет, хотя они оба все еще полностью одеты. Утром он постирает свое постельное белье, все в порядке, его тело слишком измотано, чтобы делать что-либо, кроме как лежать там в темноте, прислушиваясь к дыханию Намджуна. — У тебя такая хорошая кровать, — отмечает Намджун, нарушая короткое молчание. — Я не знаю, что ты с ней делаешь, но она такая удобная. — Ты же не слушаешь меня, когда я говорю тебе покупать наматрасники и прочее дерьмо, — бормочет Сокджин, зевая в конце предложения. Он еще раз толкает Намджуна, пытаясь освободить больше места. — Ты тоже мог бы купить их. — Зачем, когда я могу просто занять твою? — говорит Намджун, уже сонным голосом. Сокджин отказывается от попыток заставить его двигаться и просто перекатывается под доступный кусочек одеяла, и через мгновение Намджун переворачивается, чтобы дать ему больше места. Сокджин думает, что он собирается уйти, но вместо этого Намджун просто скользит под одеяло, и Сокджин чувствует, как учащается его пульс. — Не думай, что ты здесь спишь, — блефует он, как будто может что-то с этим поделать. Они делали что-то подобное раньше, лежали бок о бок на его кровати или кровати Намджуна, когда разговаривали или что-то в этом роде, но это другое. Намджун под одеялом, с ним, в темноте, другой. Его дыхание выравнивается, тихий сонный звук, который заставляет сердце Сокджина учащаться, вырывается из него, когда он зевает. — Не хочу двигаться, — бормочет он. Сокджин ничего не говорит, позволяя тишине проглотить комок в его горле и бешеное биение в груди.

***

Он просыпается где-то посреди ночи, его тело слишком горячее от одежды и от тепла другого тела, обнимающего его. Он больше не пьян, поэтому его разум сразу же начинает кружиться, как только он понимает, что это Намджун обвился вокруг него. Его руки крепко обнимают его за талию, подбородок прижат к его плечу. Ноги Намджуна переплелись с его ногами. Грудь Намджуна, поднимающаяся и опускающаяся на спине Сокджина. Намджун, в постели Сокджина, обнимает его, как будто они делают это постоянно, чего они абсолютно никогда не делали. Он слегка извивается, пытаясь сбросить с себя побольше покрывал, потому что ему так жарко, но останавливается как вкопанный, когда Намджун издает тихий, но очень явный стон. Член Намджуна тверд и прижат к его заднице. Сокджин замирает точно в то же время, что и Намджун, его дыхание становится неровным, тело напрягается вокруг Сокджина, явно разбуженный трением Джина. Наступает секунда тишины, которая кажется почти годом, когда Сокджин почти уверен, что Намджун перестает дышать, и все его мышцы напрягаются, как будто готовясь к прыжку. И Сокджин — он все еще в тумане после сна, и все, о чем он может думать, это то, что он отчаянно не хочет, чтобы Намджун слишком много думал, смущался, убегал и никогда больше не хотел смотреть ему в лицо, поэтому он делает это снова, почти не думая — прижимается к Намджуну спиной. Издав еще один, более сдавленный стон. Затем он начинает думать. Думая, что, черт возьми, это было, что я, блять, делаю, было ли это вообще по обоюдному согласию — Бедра Намджуна прижимаются к нему, раз, другой, твердость в ложбинке между ягодицами Сокджина, и Джин подавляет свой собственный стон возбуждения. Он сам проснулся не совсем расслабленым, и внезапно он стал намного тверже, чем минуту назад. Он понятия не имеет, чего ожидал, когда прижимался к Намджуну во второй раз, но он уверен, что не ожидал этого… дразнящего прикосновения Намджуна через их одежду и мягкой хватки на своей талии. (Сейчас он все чаще просыпается)(не особо поняла зачем это), шок от того, что он делает, что они делают, усиливается в его сознании по мере того, (как он это делает.)(и это тоже) Его язык кажется стал тяжелым во рту, и он крепче сжимает руку, которую Намджун перекинул через живот, и вытягивает ее вперед, останавливаясь чуть выше пояса. Это приглашение, если Намджун этого захочет. Отказ, если Намджун не захочет. Он не знает, что делает. Он не знает, что они делают. Пальцы Намджуна скользят под пояс брюк. Его дыхание обжигает шею Сокджина, когда он едва слышно шепчет: «Хорошо?» — Хорошо, — шепчет Сокджин в ответ, так тихо, как будто слишком громкие слова разрушат чары, заставят Намджуна осознать, что они делают, заставят его захотеть остановиться. Сокджин должен хотеть остановиться, должен подумать о том, что это значит, о том, что он будет чувствовать потом, но… рука Намджуна у него под поясом, и он вообще не может думать об этом. Пальцы Намджуна скользят по его брюкам, задевая быстро набухающую эрекцию, и он прикусывает губу, чтобы удержаться от стона. Все слишком узко, и Сокджин автоматически тянется вниз, чтобы расстегнуть молнию на штанах. Он замирает от того, как громко и недвусмысленно это звучит в тихой темноте, но облегчение, которое он испытывает, наступает мгновенно. Рука Намджуна не перестает двигаться. Его ладонь медленно, очень медленно опускается вниз, к боксерам Сокджина, и тот громко ахает, когда Намджун касается головки его члена. Он сухой, но становится тверже в руке Намджуна. Сокджин все еще не верит, что к нему прикасается он. Джин пытается не разочаровываться, когда рука Намджуна покидает его, но затем он слышит безошибочно узнаваемый звук расстегивающейся молнии штанов, а затем рука Намджуна возвращается, проводит по горлу Сокджина, проникает между его губ, пока рот Джина не открывается и пальцы Намджуна не проскальзывают внутрь. Сокджин не понимает, что делает, но его тело пульсирует, когда Намджун толкается внутрь, а потом выходит. Как будто он трахает рот Сокджина своими пальцами. (Он понимает это)(что понимает?). Намджун опускает руку обратно между ног Сокджина, скольжение становится намного более плавным, ладонь Намджуна легко скользит вверх и вниз по его члену. Все тело горит. Он не подавляет свой стон сейчас, когда снова чувствует ответную прижимающуюся эрекцию между своих ягодиц. Дыхание Намджуна становится тяжелым, когда он начинает тереться о Сокджина. «Он, должно быть, огромен», — туманно думает Сокджин. Он может чувствовать размер Намджуна даже через его боксеры и свои собственные штаны. Он немного опускает их, Намджун все еще держит его член в ладони, и теперь между ними всего два тонких слоя ткани. Это горячо, тихо и, вроде как, быстро, Намджун целеустремленно трется о ягодицы Сокджина, тихие стоны друг друга витают в воздухе, когда рука Намджуна ускоряется, чтобы соответствовать его толчкам. Член Сокджина пульсирует в руке Намджуна, его тело дрожит от прикосновений Намджуна, и он практически скулит, когда Джун обхватывает его ногу, чтобы оттянуть ее назад, чтобы он мог лучше сжимать член. Он хочет… большего. Он поворачивается всем телом, рука Намджуна соскальзывает с него. Сокджин перекидывает ноги через Намджуна, зажимая его между бедер, нащупывая в темноте его широкую грудь — Боже, он целую вечность пялился на эту грудь, понятия не имел, что когда-нибудь сможет прикоснуться к ней, особенно вот так. — Можно? — шепчет он, просовывая пальцы под чужой пояс, и слышит, как волосы Намджуна скользят по подушке, когда он отчаянно кивает — Да, да. Сокджин стягивает с Намджуна штаны и боксеры. Джун становится липко-влажным от возбуждения, а Джин стонет, прижимаясь своим членом к члену Намджуна. Он не может этого видеть, но может почувствовать впечатляющий размер и вес между своими пальцами. С первым скольжением их членов друг об друга они оба стонут. Руки Намджуна поднимаются, чтобы схватить Джина, точно так же, как он делает во всех его фантазиях — за исключением того, что его руки кажутся еще больше и горячее, чем Джин думал, они обхватывают бедра, впиваются в чувствительную плоть его талии. Он сильно прикусывает губу, чтобы не сказать что-нибудь глупое об этих чертовых руках, вместо этого снова скользит своим членом по члену Намджуна, используя свою руку, чтобы удержать их вместе. — Черт, — выдыхает Намджун. — Джин… Сокджин… Джин громко стонет, но Намджуну не обязательно знать, что не только почти идеальное скольжение их членов заставляет его делать это, но и то, как Намджун продолжает выдыхать его имя, от которого кожа Сокджина горит. Он запускает одну руку в волосы Намджуна, чтобы занять себя, успокоиться, и Намджун немедленно становится податливым под ним, его голова снова попадает в хватку Сокджина. Зачарованный Джин сжимает немного сильнее, слегка оттягивая голову Намджуна назад, тот практически хнычет, выгибая шею, чтобы Сокджин мог её видеть. Сокджин колеблется лишь мгновение, прежде чем инстинкт берет верх, и он опускает голову, чтобы слегка прикоснуться зубами к шее Намджуна, ровно настолько, чтобы он смог их почувствовать. Всего лишь прикосновение, и Намджун практически извивается под ним. — Черт, — потрясенно шепчет Сокджин ему в шею. — Тебе это нравится? — Джин, — стонет Намджун, хватаясь за свою талию. — Пожалуйста. Сокджин снова прижимает свой член к члену Намджуна и в тоже время слегка впивается зубами в гладкую кожу шеи Намджуна. Сдавленный стон срывается с его губ, электризуя все тело Сокджина, и он делает еще один шаг, наклоняясь, чтобы взять руки Намджуна в свои и прижать их к подушке по обе стороны от его головы. Он не может видеть лица Намджуна, потому что слишком темно, и это, вероятно, единственное, что удерживает его от срыва прямо сейчас, потому что искры, пронизывающие его тело, настолько невероятно сильные, что он едва может поддерживать свой ритм. То, как звучит Намджун, задыхающийся каждый раз, когда член Сокджина скользит по его, тихие звуки, которые он издает, когда зубы Джина впиваются в его шею. Это чересчур. — Черт, — шепчет он. — Я близко. — Я тоже, — выдыхает Намджун. Он переплетает их пальцы. Руки сжимают друг друга, запутываясь в простынях. Намджун откидывает голову назад и прижимается к бедрам Сокджина, они вдвоем двигаются в едином ритме, и Сокджин почти теряет контроль, его голова опускается на плечо Намджуна. Его ноги так сильно дрожат, что он едва может держаться. То, как звучит Намджун… то, как он ощущяется…как будто Сокджин никогда раньше не был ни с кем другим. Вот как это невероятно ощущается. Джин подумает об этом позже, подумает о том, что он заходил намного дальше с другими людьми, но никогда раньше не чувствовал ничего подобного, и прямо сейчас он сходит с ума. — О, черт возьми, — Намджун выдыхает, и затем внезапно кончает. Его влажный, извивающийся и пульсирующий, член, который Сокджин может чувствовать на своем теле. Он двигает бедрами быстрее, Намджун вскрикивает под ним от перевозбуждения, преследуя свой собственный оргазм. — Сокджин, — выкрикивает Намджун почти неразборчиво, — О, боже, Сокджин… Он кончает. Его имя в голосе Намджуна эхом отдается в ушах, его тело пылает жаром. Кончает на гладкий живот и широкую грудь Намджуна, он шепчет ему что-то на ухо, что может быть: «Да, малыш, вот так» или, может быть, нет… Разум Сокджина слишком затуманен, чтобы сказать наверняка. Его тело прижимается к телу Намджуна, вся влага между ними склеивает их кожу, и они лежат так, пока сознание Сокджина колеблется между бодрствованием и сном. Сердцебиения замедляются друг против друга. Сокджин думает, что, возможно, если бы он захотел, он бы сейчас полностью проснулся, что, возможно, он сейчас погружается в сон не совсем потому что хочет этого, а из-за того, что не хочет иметь дело с тем, что произошло бы после этого, если бы он бодрствовал. Руки Намджуна обвивают его талию, чтобы крепко прижать к груди, и Сокджин, возможно, видит это во сне, но сейчас это не имеет значения, потому что он уплывает в сон, полный нежных прикосновений к его лицу, шее и волосам. Это не имеет значения. Ничто не имеет значения, это просто сон.