Любовь к Диким

— ОЛЛИ! ТЫ, БЛЯТЬ, СЛУШАЕШЬ? Олли вздыхает, его пальцы сжимают руль. По правде говоря, он отключен из разговора, каким бы односторонним он ни был, уже минут пять. Когда Безумный Пекарь Камдена хочет болтать, его невозможно остановить. — Ага, босс. Слушаю. — Чертовы цыгане, приятель. Гребаный Бирмингем… Пахнет хуже, чем ебаное лошадиное дерьмо, да? — Алфи качает головой, зажимая переносицу, пытаясь сделать глубокий вдох свежего воздуха. Он проигрывает бой, когда понимает, что окна опущены, что вполне оправдано в такой жаркий день, но это не помогает его цветущей головной боли. — Эй, Олли! Закрой эти чертовы окна! — Ага, босс. Сейчас. Алфи делает еще один глубокий вдох, радуясь, что запах притупился, но это не успокаивает головную боль. Он знает, что его предстоящая мигрень не имеет ничего общего с едва уловимым запахом бирмингемского индустриализма или способностью его правой руки непреднамеренно трахаться с ним. Причина, по которой его голова кажется раскалывающейся пополам, связана с бизнесом, политикой и грязными ситуациями, в которые он ненавидит попадать. С последним рычанием он закрывает глаза и позволяет голове откинуться назад. — Чертовы цыгане, приятель. Алфи Соломонс, человек с обширным словарным запасом, не может найти других слов, чтобы подытожить, насколько он, блять, устал от гребаного Томаса Шелби. Конечно, Шелби и евреи находятся в середине прекращения огня, потому что они придумали взаимовыгодное соглашение. Итальяшки дышали им обоим в затылки, так что объединение усилий казалось естественным. Томми так любезно предоставил Алфи несколько свежей крови для его пекарни —прикрытия для винокурни — и, в свою очередь, Алфи пообещал не убивать его. На первый взгляд это было так просто, но, как он и должен был предсказать, нет ничего простого, когда дело доходит до чертовых Острых козырьков. Примерно через шесть месяцев после их договоренности все шло мирно. Люди Томми приступили к работе, вложили свою долю ручного труда и никогда не жаловались. Ему было ненавистно признавать тот факт, что эти ублюдки-Острые козырьки не были такими уж жалкими рабочими. Однако все стало еще хуже, когда одна из девушек из Камдена была обрюхачена каким-то нееврейским ублюдком. Алфи был в ярости и чуть не убил ублюдка, если бы беременная не бросилась между ходячим мертвецом и прикладом пистолета Алфи. Но Алфи, конечно, не тот человек, который гордится тем, что может причинить боль невинным беременным женщинам, поэтому он проявил милосердие к этому человеку после того, как убедился, что вбил ему зубы. Эта лажа привела его прямиком в Смолл-Хит с его загаженными улицами и пропитанным маслом воздухом. Это было славное воскресенье, и ему пришлось провести его все во чреве цыганской общины. Алфи ни в коей мере, ни в форме не позволил бы милой еврейской девушке, тем более беременной, остаться незамужней. Он поехал в Бирмингем, чтобы сообщить эту новость глупо удивленному Томми, который тут же согласился с неожиданным союзом. Было достаточно тяжело отказаться от своей гордости, наняв людей Томми для работы в своей пекарне, но беременность Шайны стала ударом по яйцам. — Я просто… — Алфи не может держать язык за зубами, у него это никогда не получалось, особенно когда он по-королевски зол. — У меня есть два простых правила, да, Олли? Что это за правила? — Разница между хлебом и ромом не обсуждается. — И? — Еврейские женщины запрещены. — Еврейские женщины, черт возьми, запрещены! Насколько сложно это, черт возьми, следовать этим правилам? — Алфи рычит, снова зажимая переносицу, глядя в окно. Хотя он достаточно жаловался на то, что находится в Бирмингеме невозможно, ему не хочется признавать, что здесь есть определенный уровень привлекательности, которого просто нет у Кэмдена. Как только они выезжают из Смолл-Хита, все вокруг становится блядским раем. Широкие открытые пространства, сочные зеленые поля и холмы, которые кажутся бесконечными, находятся на другом уровне Божьего благого дела. Но, поскольку они посланы небесами, они также напоминают о жизни, которую Соломонс не может иметь. Иногда поздно ночью он думает о том спокойствии, которое могло бы привести его в тихую часть мира, где все могли бы просто отвалить и позволить ему состариться. Это звучит как сладкая жизнь, но он знает, что это не та жизнь, которую он заслужил. Нет, после Великой войны руки Безумного Пекаря были в крови, и даже после того, как он избежал живого кошмара, он продолжал идти по этому пути. Нет, этот покой, этот кусочек тихой радости — рай — не создан для такого человека, как он. Он собирается отвернуться от окна, оставить мечту этого молодого человека внутри него позади и еще немного поболтать о Томми, черт возьми, Шелби, но его внимание привлекает расплывчатая фигура, мчащаяся по полю. — Олли… Он не успевает закончить фразу, когда его резко дергает вперед, заставляя врезаться в переднее сидение. Машина резко останавливается, и Олли выходит и идет вперед, даже прежде чем Алфи успевает сесть прямо. Соломонс тоже выпрыгивает, хватаясь за трость, чтобы устоять на ногах, и его встречает взрослый жеребца, вставшего на дыбы и ржащего, как будто кто-то только что заклеймил его задницу. — Черт возьми! — кричит Алфи, оттягивая Олли за ворот рубашки, пока нетерпеливый молодой человек достает пистолет. — Я не хочу, чтобы твоя жена застрелила меня, если тебя растопчут, да? Уже достаточно забот, не так ли? Садись в гребаную машину, оставь зверя, и валим нахер с этой цыганской земли! Однако у жеребца другое мнение. Лошадь дикая, необученная, свирепая, и ее испуг сделал ее неуравновешенной. Он подходит к обоим мужчинам, желая высвободить часть своей сдерживаемой тревожной энергии. Олли почти готов выстрелить, пока тело не преграждает ему путь. Все кажется размытым черным, белым и зеленым до того, пока зрение Алфи наконец-то не фокусируется, открывая ему полную. Молодая женщина — он полагает, что ей не больше двадцати — прыгает на жеребца, зарываясь руками в его спутанную гриву, и заставляя себя взобраться на спину животного. Конь дико брыкается, пытаясь избавиться от неприятного давления, но женщина только покрепче ухватывается. Ее ноги обхватывают его бока, а маленькие руки пытаются ухватиться за его холку. Пыль и грязь летят во все стороны, но девушка продолжает свою бесплодную работу. Спор Алфи о том, помогать ей или нет, заканчивается, когда конь, наконец, успокаивается, не сильно, но ровно настолько, чтобы женщина не боялась упасть. — Тише, — шепчет ему на ухо девушка, не обращая внимания на двух сбитых с толку мужчин перед ней. — Тише, ррахо . Все в порядке. Totul este în regulă. Как только вокруг них оседает пыль, у Алфи внезапно перехватывает дыхание. Теперь, когда он ясно видит, он недвусмысленно замечает, что от храброй девушки, бросившейся на спину дикого зверя, просто захватывает дух. Первое, на что он обращает внимание, это копна кудрявых черных волос, которые достигают ее поясницы, опасно скрепленных ярко-зеленым платком. Ее профиль поразителен; прямой нос и пухлые губы, объединенные яркими голубыми глазами. На ней платье, которое почти ничего не прикрывает. Оно белое и выглядит таким мягким и хрупким, в отличие от зверя, которого ей удалось обуздать. Его тонкие лямки натягиваются на ее плечи, а юбка поднимается вверх по бедрам, когда ноги изо всех сил пытаются удержать под собой животное. На ее загорелой коже виднеется легкий блеск пота, который подчеркивается теплыми лучами солнца. Несмотря на испачканные грязью босые ступни и потную кожу, она выглядит воплощением нежности. — Мисс! Мне жаль! Мальчишка бежит к ним на полной скорости, на его лице выражение явной паники, когда он оценивает ситуацию перед собой. Он выглядывает из-за деревянного забора, его неуклюжие ноги с трудом перепрыгивают через преграду. Он отчаянно машет руками, когда седло, перекинутое через его плечо, грозит соскользнуть. — Мисс! — кричит он, запыхавшись и порозовев. — Мисс, извините! Я- — Ты с ума сошел? Ты пытался его оседлать? — спрашивает женщина, проводя пальцами по гриве лошади, пока она слабо взбрыкивает. Незнакомка сидит на спине дикой лошади, босая, едва прикрытая, но голос ее совсем не кажется сердитым. Алфи может сказать, что в ее голубых глазах есть намек на игривость, которая совершенно необоснованна в данной ситуации. — Вилли, я сказала тебе подождать меня. Вилли краснеет, его щеки прямо розовые, когда он отводит глаза. — П-простите, мисс. Я просто подумал- — Он дикий, Вилли, — отчитывает девушка, качая головой и похлопывая коня по шее, но в ее голосе все еще звучит сладость. — Он самый зеленый мустанг, который у нас есть. Он мог бы сбить эту голову с твоих тощих плеч за секунду, если бы ты позволил ему. — Я знаю… — бормочет мальчик, опустив голову, и Алфи может сказать, что это детский стыд, но, тем не менее, стыд быть пойманным с поличным. — Я больше так не буду, обещаю. Глаза незнакомки прищуриваются на него всего лишь на долю секунды, а затем она озаряет Вилли яркой улыбкой, улыбкой, которая дает Алфи понять, что это ее привычка — прощение. — Все в порядке, — говорит она. А потом слишком грациозно спрыгивает с жеребца и идет к мальчику. Она наклоняется, чтобы оказаться на уровне его глаз, и указательным пальцем поднимает его голову. — Ну, тогда беги. Ты мне понадобишься, когда я вернусь. Мальчик, который был на грани слез, выглядит так, будто ему только что вручили корзину, полную сладостей. Он застенчив, когда она взъерошивает его светлые волосы и вытирает немного грязи с его колен. — Вы не расскажете мистеру… — Нет, — говорит она, вставая и крутя его за плечи. — Я не скажу ему, потому что рассказывать нечего, понятно? Ты просто возвращаешься и делаешь то, что тебе говорят, да? — Мальчик энергично кивает головой. Он протягивает руку, чтобы передать ей седло, но она качает головой. — Нет, мне это не понадобится, не так ли? Бандит не захочет ездить вот так, в клетке, как какое-то обычное животное. Алфи наблюдает за обменом с безудержным вниманием и молчанием. На протяжении всего разговора ни девушка, ни ребенок не удосуживаются посмотреть в его сторону или в сторону Олли. Алфи не из тех, кто привык к тому, что его игнорируют или не замечают, и это ущемляет его и без того уязвленную гордость. — Эй! — кричит Соломонс, вонзая трость в грязную землю и делая несколько шагов к ней. — Что за хрень? Девушка оборачивается, и на секунду на ее лице появляется легкое удивление. Ее голубые глаза расширяются так, что создается впечатление, что она понятия не имела, что они там стояли. Несмотря на его грубый тон и оскаленную верхнюю губу, незнакомка, кажется, совсем не смущена им. Вместо этого она выглядит удивленной, и это его почему-то чертовски раздражает. — Прости, — говорит она, впиваясь пальцами в гриву лошади, чтобы она не срослась. — Я не хотел игнорировать тебя, не так ли? Просто нужно было устроить Бандита. Он напугал тебя? Алфи хмурит брови и усмехается. — Напугал меня? Нет, любовь моя, не думаю, что конь может это сделать. Он просто красавчик, не так ли? Однако этот жеребец напугал моего мужчину до смерти, это правда. Женщина поворачивается к Олли с веселой улыбкой, играющей на ее губах, и осматривает его нервную фигуру. Олли не особо любит природу, и Алфи считает, что до сегодняшнего дня, тот не видел ни одного коня так близко. Девушка, должно быть, думает так же, потому что она подавляет смех, пока ее глаза не сосредотачиваются на машине. — Твой автомобиль! Алфи безразлично оглядывается, впервые увидев очевидную вмятину на своей новой машине. — Хм, — хмыкает он. — Да ну- — Вилли чертов Китчен. Не слушает ни единого слова, которое я говорю, — стонет женщина, расстроенно проводя рукой по волосам. — Позволь мне исправить весь этот балаган, — умоляет она, ее голубые глаза широко раскрыты и полны искреннего сожаления. — Мои братья позаботятся об этом. Они все исправят, клянусь. Алфи качает головой, пытаясь подавить застрявший в горле смех. Конечно, машина новая, но у Алфи их десятки. Машина такая же особенная, как дерьмо Олли. Он пренебрежительно машет рукой. — Нет, любовь. Не могу не избавить тебя от мучений. — Избавить меня от мучений? Не думала, что Бандит выбил из тебя мозги. Ты уверен, что с тобой все в порядке? Алфи моргает, глядя на нее в ответ, и практически слышит, как вздрагивает Олли. Его удивляет, что у такой хорошенькой девушки такой грязный рот. Несмотря на свое удивление, он находит свой шок приятным. Он не привык, чтобы с ним так разговаривали. Он сворачивал шею за гораздо меньшую цену. Он чувствует, как под его усами дергается улыбка, но сдерживает ее. — Ты дерзка девочка. Как тебя зовут? Девушка закатывает нижнюю губу в рот и делает шаг вперед, протягивая к нему свою маленькую ручку. — Грисси. — Что за чертово имя Грисси? Она смеется, как будто он только что не оскорбил ее. Грисси убирает свои кудрявые волосы с лица, и его взгляд замирает, глядя на ее идеально белые зубы, слишком прямые для любого из этих мест. — Это сокращение от Гризельда. Мама была поклонницей Чосера, ты читал его? Алфи хмыкает. — Да, ну знаешь, та Гризельда настоящая пизда? Известна своим терпением и послушанием? Мама назвала меня в ее честь, а потом думала, что это имя насмешка. Это забавно, если ты узнаешь меня поближе. — Как только узнаю тебя поближе, — повторяет он, сильно нахмурившись. Наконец он протягивает руку и встречает ее, пораженный тем, насколько мягкой у нее кожа, несмотря на мозоли, которые он чувствует на ее ладони. — Все еще чертовски уродливое имя, Грисси. Не подходит для такой девушки, как ты. Мне больше нравится Гризельда, да? — Предположим, это не имеет значения, — соглашается она, крепко сжимая его руку. — Я узнаю твое имя? Алфи хихикает — настоящий смех — как у какой-нибудь влюблённого школьник. Он чешет бороду и говорит. — Предположим, что да, это… — Соломонс не знает, что заставляет его замолчать. Он видит, что Олли смотрит на него косо, любопытствуя о его необычной нерешительности. Есть что-то такое чистое в Гризельде, в ее растрепанных черных волосах, в ее грязных босых ногах, в ее девственно-белом платье и в старом зеленом платке, который она использует как повязку на голове. Есть что-то такое невинное в их обмене репликами. Это кисмет, на самом деле, их встреча в такой чертовски ужасный день. Встреча, ее милая улыбка среди кучи дерьма — вот что заставляет его сказать ей другое имя. — Альфред. Альфред. Не Алфи. Мистер Соломонс. Просто Альфред. Альфред может быть мужчиной, которого чуть не растоптала лошадь, но которого спасла женщина. Альфред может быть человеком, который довольно мил с молодыми девушками, которые бегают босиком по проселочным дорогам. Альфреда можно хотя бы на одну чертову секунду не бояться так, как Алфи Соломонса. И еще. Альфред не пугает бедняжку, а заставляет ее улыбнуться. Альфред заставляет ее голубые глаза светиться, а темные ресницы трепетать. Альфред делает ее день таким, каким не может сделать Алфи. — Приятно познакомится, — сладко говорит она, прежде чем повернуться к Олли. — А тебя? — Он, черт возьми, не имеет значения, не так ли? Иди заводи машину, приятель, — говорит Алфи, отмахиваясь от Олли. Он прочищает горло, как только машина заводится, но колеблется, когда собирается уходить. Что-то тянет его за живот, что заставляет его ноги оставаться на месте и заставляет его трость глубже вонзаться в землю. Он делает глубокий вдох, поворачивается к ней и чешет челюсть. — Сказала, что позаботишься об этом, да? Ее рот открывается, вероятно, готовый произнести несколько восхитительно добрых слов, но конь рядом с ней скулит и пытается вырваться из ее рук. Она хмурится, возвращая его на место, прежде чем снова посмотреть на Алфи. —Может быть, в другой день, да? Бандит становится немного раздражительным. Нужно немного обкатать его, прежде чем вернуться. Алфи пытается подавить разочарование в груди. Это похоже на какой-то жестокий приступ стенокардии, которая грозит одолеть его радикулит. — Да, да, звучит правильно, дорогая. Может быть в другой день. Но Алфи знает, что другого дня не будет. Он знает, что шансы снова столкнуться с ней или с ее конем ничтожно малы, поскольку он не хочет возвращаться в Бирмингем, если к его голове не приставят пистолет. Он знает, что это невинная встреча - все, что он собирается иметь с ней. Он знает, что этот приятный кусочек чистоты мимолетен. Он смотрит на нее дольше, чем социально приемлемо, и она смотрит в ответ. Они удерживаются так в течение тихого момента — ее улыбка и его хмурый взгляд — пока она не заговорит. — Поможешь мне подняться? Мне нужно немного приподняться. Жеребец слишком высок для меня. — Грисси говорит это с коварным блеском в глазах, сцепив руки перед собой, как будто терпеливо ожидает его сотрудничества. Алфи так не работает. Если кому-то нужно было что-то сделать, он отправлял Олли или одного из мужчин. В прошлом он заплатил свою долю, ковыляя по дерьму во Франции, мальчишкой складывая бочки, чтобы заработать несколько центов, но эта гребаная цыганка наложила на него ебучие чары. Вот почему он ловит себя на том, что кладет трость рядом с машиной и охотно делает шаг вперед. Он останавливается прямо перед ней, так что их груди почти соприкасаются. Соломонс пытается быть запугивающим, ну, не так сильно, как обычно, но это не работает. Она не вздрагивает от страха под его взглядом и не уклоняется, когда его руки находят ее талию. Ткань такая тонкая под его пальцами, легко рвется, слишком мягкая, чтобы в таком катались верхом. Он позволяет своим пальцам задерживаться на ее коже, проверяя силу, запоминая ощущения. Она крошечная, слишком крошечная, настолько крошечная, что ее голова едва достигает его груди. Ему приходится фыркать от ее нахальной улыбки и Алфи невольно издает стон, когда поднимает ее, немного подергивая спину, когда он поднимает ее достаточно высоко. Как бы ему ни хотелось подсмотреть, он сохраняет ее порядочность, когда она перебрасывает одну ногу через спину коня, лишь мельком увидев что-то красное, спрятанное под ее платьем. Отступая назад, он на мгновение оценивает открывшееся перед ним зрелище. Она такая маленькая, такая нежная, действительно драгоценная и немного нелепая. Она похожа на чертову цыганскую принцессу с волосами и платком, и способностью быть чертовой заклинательницей лошадей, и силой заставить такого мужчину, как Алфи Соломонс, притвориться, что он хочет быть кем-то другим. — Спасибо, — вздыхает она, наклоняясь вперед, чтобы прижаться щекой к шее Бандита. — Ты сдержишь свое слово, да? Заедешь в Смолл-Хит и оставишь машину? Джоуи управляет этим местом. Я скажу ему, чтобы понял о ком речь. — Да, дорогая, — лжет Альфи, поднимая трость и приподнимая перед ней шляпу. — В другой день, в другой раз. Она озаряет его своей яркой улыбкой, и кажется, что солнце освещает ее. Более чем вероятно, что Бог насмехается над ним за то, что он такой гребаный содомит, за то, что в его жизни не было ни одной хорошей чистой вещи. Бог издевается над ним, делая ее похожей на гребаного ангела. Она в последний раз красиво смеется перед тем, как пришпорить коня, ее чернильные волосы развеваются на ветру, когда они отправляются в очередное приключение. Он полагает, что такая девушка, как она, полна приключений. Он проводит рукой по лицу с глубоким смешком, качая головой и забираясь на заднее сиденье. Он расслабляется, когда Олли трогает машину, и снова любуется видом, но на этот раз его головная боль прошла. Его глаза встречаются с глазами Олли в зеркале заднего вида, и его верная правая рука дразняще поднимает брови. — Чертовы цыгане, да? — Да, приятель, — соглашается Алфи, сжимая и разжимая кулаки, пытаясь избавиться от ощущения ее мягкой кожи, ее тонкой ткани, но безуспешно. — Чертовы цыгане.