Krankheit*

Berlin. 15.09.1873.

Осенний ветер бесновался не на шутку, ударяясь своими незримыми крыльями об витражные окна «родового» поместья семьи Байльшмидтов. А проливной дождь, как бы вторя ему, мерно выстукивал своими каплями по этим же многострадальным окнам, тем самым действуя на нервы одному и без того очень взвинченному в эту ночь пруссу. А в чём же собственно обстояло дело? А в том, что лишь с недавнего времени, годика так с тысяча восемьсот семьдесят первого, данная масштабная усадьба в пригороде Берлина пополнилась ещё одним жителем — в меру любознательным со светлой, точно солнышко, макушкой и голубыми глазами мальчонкой, в котором хозяин дома, герр Гилберт Байльшмидт, души не чаял. Оно и понятно — малец был ему родным младшим братом, что является важнейшим фактом, даже по меркам воплощений наций и государств. Младшим братом, за чьё появление на свет пруссу пришлось значительно побороться с некоторыми личностями, в том числе и с одним не в меру протестовавшим против объединения немецких княжеств французом. Мальчика звали Людвигом и предстояло этому парнишке совершить множество важнейших дел для всего своего немецкого народа, под чутким присмотром да руководством своих императоров и, в первую очередь, своего Великого — коим тот сам себя и именовал — старшего брата. Прошло уже всего-то ничего с объединения германских земель, а юный Байльшмидт уже был втянут в политику по уши, хотя на вид скромный белокурый мальчонка был идентичен восьмилетнему человеческому ребёнку. Однако ж он справлялся, учился многому у Гилберта и постепенно познавал окружающий его мир. И всё было относительно стабильно, даже хорошо, пока однажды, где-то в начале сентября, не случилось страшное, хоть и закономерное событие. Малыш Людвиг заболел. Как оказалось позднее — после заявлений нескольких довольно опытных врачей, коих Байльшмидт-старший затребовал к себе с визитом сразу же, как выяснилось наличие некого недуга у ребёнка — это была всего лишь сезонная простуда, которая должна очень быстро пройти, при надлежащем соблюдении постельного режима, конечно же. А в случае Байльшмидта-младшего, данная зараза и вовсе могла пройти без сильного вреда для его здоровья. Благо, что воплощения не умирают от людских жара и лихорадки. Да, несомненно благо. Вот только, даже будучи осведомлённым об этой особенности и своеобразном «частичном бессмертии», Гилберт ни на минуту не оставлял чахнущего от высокой температуры братца одного. Потому как Пруссии было действительно страшно. Именно так, по-детски, так, как он не боялся даже в самом далёком своём отрочестве, необоснованно страшился лишиться не только всего того, чего сумел достичь в геополитическом смысле, но и своего единственного новоиспечённого члена семьи. Ребёнка, который ныне полностью зависел от него. Ребёнка, к которому прусс, к своему стыду признав, привязался. Ребёнка, которого Гилберт хотел научить всему тому, чем сам был обучен и главное — желал защитить от всех бед и напастей, даже если бы ему для этого потребовалось пожертвовать уже собственной государственностью. В просторной спальне царил полумрак, нарушаемый разве что горящими свечами канделябра. Старший из семьи Байльшмидтов сидел в довольно удобном кресле, незадолго до этого передвинув его ближе к кровати, в которой сейчас дремал неспокойным сном мальчик в белой ночной рубашке, с раскрасневшимися от жара щеками и взъерошенными от пота волосами. Малыш Людвиг выглядел из рук вон плохо, по мнению всё того же Пруссии. Однако и сам Великий не был в порядке — весь взволнованный, очевидно не спавший давно из-за того, что у братца температура не спадала как минимум уже пару ночей, а потому шибко сонный, с заметными синяками под алыми очами. Прусс мучался от довольно сложных мыслей, всё терзавших его и без того истощённое сознание. Потерев переносицу устало, да несколько взъерошив свою белоснежную чёлку рукой, Гилберт прикинул было прилечь рядом с братом, минуточек так на десять покемарить, да тут же отогнал эту мысль, точно опомнившись — «Вот я сейчас усну «на десять минуточек», а вдруг мальцу хуже сделается? Паршивый я старший брат, если не могу совладать со своей личной усталостью. Позорище!» Но долго терзать себя мысленными вариантами развития событий Байльшмидту-старшему было не суждено, потому как со стороны довольно просторной кровати с балдахином сверху послышались шорохи и небольшая возня. Очевидно, Людвиг проснулся. В полчетвёртого утра. И было ясно видно, что лучше ему не стало ни на грош, в сравнении с состоянием мальчика этим же вечером. — Б-братец, ты здесь? — промолвил хриплым детским голосом младший немец, несколько пугаясь, что сейчас находится совершенно один в такой тёмной и большой комнате. Он кое-как смог открыть сонные глаза и беспокойно оглянулся, взглядом выискивая старшего брата. Но искать долго не пришлось. Удивлённый такому неожиданному пробуждению Людвига Гилберт приподнялся с насиженного места, с привычной для его голоса бархатной хрипотцой отвечая: — Конечно, малыш. Куда ж я денусь? — Хорошо… Кха-кха, можно мне в-во…кха-кха… — мальчик несколько раз во время своей просьбы зашёлся болезненным приступом кашля, потому любой бы не разобрал, чего же именно тот хотел. Любой, но только не Пруссия. — Воды? Обожди немного, сейчас… — спешно пройдясь к столу, на котором, помимо всяких лекарств, принесённых неравнодушной к чужим бедам Венгрией с дозволения её «сердобольного Аристократишки мужа», стоял большой хрустальный графин, до краёв наполненный водой и довольно глубокий точно такой же хрустальный стакан, Байльшмидт-старший недолго думая налил воды из графина во вторую хрустальную чарку. А после подошёл к кровати братца, присел на её краешек, аккурат рядом с мальцом, помог ему слегка приподняться и принять относительно сидячее положение, затем аккуратно поднёс к его губам стакан с «живительной жидкостью». Мальчик пил с некоторой долей жадности, очевидно уж слишком у него горло-то пересохло — Во-от, пей, пей… Да не торопись, я ж не отнимаю… — отчего-то слегка улыбнулся старший немец на своё же собственное замечание, однако вся его лёгкая усталая весёлость быстро испарилась, стояло только иной раз коснуться лба хворающего мальчика. — Какой же ты горячий, Людвиг, Боже… Мальчик осушил ещё пару таких вот почти полных стаканов и только опосля вновь улёгся, а старший брат заботливо укрыл его пуховым одеялом вновь, как бы расправив его как следует. Гилберт уж было хотел что-то ещё сказать, — предложить почитать мальчику что-то или спросить, не нужно ли ему чего ещё — вот только сам юный немец его и опередил: — Брат, мне душно, очень… М-м, и г-голова болит… Скажи, значит я скоро умру? Последнее слово, произнесённое мальцом Германией точно эхом множество раз прошлось в мыслях у Пруссии. Прошлось и принесло с собой ужасно тяжёлые, леденящие кровь воспоминания о чужой смерти. То было не так давно, всего-то в тысяча восемьсот седьмом году, в этой же усадьбе, только в противоположном её крыле, в самой дальней-предальней комнате жил, хотя вернее будет сказать «доживал» в тайне от всего белого света свои последние дни ещё один негласный родственник Байльшмидта-старшего. И ладно бы так, ну жил да жил, ну помер да помер — со всеми воплощениями рано или поздно случится. С кем от потери территорий и государственности, а с кем и от рук «доброжелательных соседей». Однако всё это не столь важно, ведь основной причиной того, почему Гилберт впал в ступор от одного только слова из уст своего младшего братца было что-то гораздо более глубокое, чем обыденная печальная смерть в одиночестве, коей и был «удостоен» Священная Римская Империя — для «семьи» просто Дитрих. О, несомненно гораздо более глубокое. Так уж вышло, что внешностью малыш Людвиг был хорош и мил, не стоит и пытаться лукавить, только вот… Младший немец был точь-в-точь как покойный СВРИ — точно так же белокур, бледен, мал ростом в силу маленького возраста, а небесные его очи иной раз точно в душу смотрят, стоило Байльшмидту-старшему только столкнуться с этим взглядом, как кровь леденела в жилах. Он видел не своего младшего братишку, а живого покойника Дитриха. Того, с кем получше смог сродниться только на его же смертном одре. И от осознания данного жуткого сходства пруссу невольно становилось стыдно за себя и страшно за мальчонку. Стыдно, что не получалось совладать со своей сентиментальностью и страшно за то, что Людвиг ведь тоже когда-нибудь может… Ну нет, довольно этого сонного в высшей степени печально-меланхоличного бреда, нужно успокоить ребёнка, а уж потом и рыдать от бессилия пред жестоким законом вселенной. Именно так и подумал во время пришедший в себя Пруссия, вновь столкнувшись с толикой беспокойства в до невозможного сонных глазах своего младшего брата. Окончательно взяв себя в руки, Гилберт забрался на кровать уже окончательно, устроившись рядом с удивлённым его действиями малышом Германией, затем с предельной осторожностью, однако довольно крепко и даже как-то успокаивающе обнял мальчонку, наконец прерывая затянувшееся молчание со своей стороны: — О конечно же нет, мой мальчик. Это просто жар, температура обязательно спадёт… Я как твой Великий старший брат обещаю, что тебе несомненно станет лучше. Только прошу, поспи ещё немного. А я вот, ежели хочешь, рядом прилягу и никуда не уйду. Буду рядом. — голос у Байльшмидта-старшего, всё такой же бархатно-хрипловатый, звучал сейчас довольно трепетно, точно мужчина не только брата хотел убедить в правоте своих слов, но и самого себя заверить, что малец обязательно поправится. И ведь сработало же — по крайней мере Людвиг смог, сонно зевнув и прижавшись к старшему брату ещё чуть ближе вымолвить хоть что-то осмысленное, перед тем как окончательно провалиться в царство Морфея: — Спасибо, братец Пруссия… Но ты точно не оставишь меня? — из уст болеющего и мучающегося от неспадающего жара ребёнка это прозвучало так наивно и требовательно, что любой бы растрогался. Вот и Гилберт, морально уставший и неспособный более сдерживать себя, тоже. Старший Байльшмидт, не заметив в порыве проснувшихся «родительских чувств», что мальчишка то уж спит и десятый сон видит, произнёс что-то откровенно незамысловатое, но до жути искреннее: — Никогда в жизни, солнце моё. Никогда. А дождь за окном всё лил и лил, точно плакал о чём-то. А может и о ком-то.