Друг по объявлению

— Мы должны заняться сексом! — Арсений урчит под ухом, забираясь ладонью под одеяло, в которое Антон предусмотрительно завернулся, как в шаурму. — Опять? Арсюх, пощади! — Тоха пытается гусеничкой отползти к краю кровати, спасаясь от загребущих рук. Он призвал демона! Раскрыл ящик Пандоры! Расчехлил нерасчехляемое! — Ну я же знаю, ты хочешь, — Арсений легко отыскивает его на границе падения — с кровати и моральных принципов — и вжимается всем телом в бок. Даже через слой одеяла пышет жаром! — А то непонятно, когда ты в следующий раз у меня ночевать останешься, — и губы дует. Он собирается все годы воздержания на Шасте восполнить?! А как всё начиналось. Такой трогательно убегающий к стенке по кровати, краснеющий до бордового оттенка, пыхтящий, но всё равно стягивающий домашние шорты с ног. Шаст тогда его часами из кровати не выпускал — благо, расписание Лизаветы Палны (или интуиция) позволяло до ночи ласкаться в арсеньевской комнате. — Антон. Вылезай, — Шаст слышит улыбку, но не верит ей — похотливые чудовища не улыбаются, только завлекают добычу! — Не вылезу. Если я кончу сегодня хоть ещё один раз, у меня будет обезвоживание. — Это так не работает, — Арсений просовывает холодную руку в прореху между складками гусенички и хватается, за что нащупал. На этот раз это ляжка. А ляжка — это капец как близко к заветной, защищаемой зоне, Арсений её в два жим-жима преодолеет. — Арсюш, да как ты… — Антона мягко выворачивают из кокона одеяла, а губы накрывают чужие — жадные, влажные, а главное — моментально вызывающие рефлекс в виде горящего в агонии тела. Он его приручил! Выдрессировал! Хуй стоит со среды! Арсюха руку уже в трусы запускает, сразу по головке проводит пальцами — он уже опытный в этом деле стал, а сколько прочитал в интернетах своих, мама не горюй. — Антон, — хрипит низко, и этому Антон его тоже не учил! Дьявольщина! — можно я… Попробую… Ртом? У Тохи сердце не просто удар пропускает — оно начинает биться в тахикардии с разным интервалом между ударами, ну потому что сколько бы они ни преодолевали новые грани сближений, для Антона всё как в первый раз — перед глазами тот смущающийся неловкий Арсюха с алыми щеками, который с трудом за ручки держится. — Уверен? Мы так близко к лицу ещё не… — Антон сглатывает, — не пробовали. — Я же уже его видел и трогал, даже при свете, — доверительно шепчет Арсений, стекая по простыне вниз. — И совсем-совсем уже не было страшно, я привык к нему. Привык он, к херу Тохиному. Спасибо, блять. — Так… Можно? — Арсюха уже из области бёдер бормочет, а пальцами резинку труханов теребит, ну какой болванище назад сдаст? Антон лишь дыхание задерживает и кивает, как сквозь кисель. Арс очки снимает, кладёт рядом с подушкой, а сам подслеповато щурится и стягивает трусы к коленям. Потом уже на член пялиться начинает, и Антона на атомы прямо тут расщепляет то ли от смущения, то ли от резкой эрекции. А Арсюха всё примеривается, крутит башкой своей лохматой, пока язык не вываливает и аккуратно по коже не лижет. Коротко так, будто котенок молоко пробует. И ещё раз. И ещё. — Как лучше? Не знаю, с чего начать, — расстроенно ноет он, и глаза в расфокусе на лице Тохином сосредотачивает. — Без разницы, Арс, я, кажется, кончу, даже если ты будешь просто смотреть на него, — честно отвечает Антон, чувствуя, как под ним плавится матрас и пол, и он так рухнет на соседей снизу, как в одной сцене «Во все тяжкие». — Глупость какая, — хмурится Арсений. — Никто так не кончает. — Буду первым, — Антон прямо видит, как головка из крайней плоти показывается, не выдержав такой томительной сексуальной паузы. Пиздец, пиздец, Арсений — пиздец, в Википедии под словом «пиздец» должна быть его фотка. Виновник расцвета хуёв тоже внимание на инцидент обращает и снова кончик языка высовывает, только теперь уже проводит аккуратно под уздечкой, и Тоха мечтает о наручниках, потому что вцепиться в тёмные вихры и прижать губы к члену хочется больше, чем жить. И Антон реально не врёт, Арсений так близко, дышит там, пыхтит, даже трогает его член языком, блять, и одной этой фразы, даже мысленно прокрученной без визуального ряда, хватит, чтобы позорно кончить, захлёбываясь восторгом и слюнями. Но Шаст держится на единственной ниточке любопытства — как далеко Арсений зайдёт? И он действительно даже не подаёт признаков волнения. С интересом первоиспытателя кружит по головке, причмокивает, снова башкой вертит, потом пальцами легко обхватывает над яйцами. К этому Антон даже привык — со спонтанной дрочки в аквапарке, где они буквально с разницей в минуту чуть не пересеклись своими совмещёнными голыми жопами с толпой мальчишек лет восьми, половая жизнь начинает играть очередным цветом радуги. Арсений настаивает на оголении телес в спальне, пусть изначально сам прячется в одеяле, моментально превращаясь в мокрого взъерошенного птенчика, только что вылупившегося из яйца. Антон с удовольствием ему подыгрывает каждый раз, потея рядом и злорадно отбрасывая одеяло, когда Арсений уже доведён до кондиции и о таких мелочах не заботится. Но пока озаботиться надо о своей выдержке, потому что с визуальным строением письки Арсений явно разобрался, и активно берётся за работу по тактильному изучению, присасываясь к коже ртом, и это почти на грани выносимого, ну чем Антон такое заслуживает, лежит такой, ножки раскинул, старается. Шаста кроет волнами возбуждения и нежности попеременно, и много, много это на одного такого двухметрового парня. — Антон, нормально? — трогательно интересуется Арсений, держа головку у губ, и это самая развратная картинка, которую Шаст видел, даже с учетом наличия безлимитного интернета в школьные годы и отсутствия родителей дома в вечернее время. — Нормально, — голос свой он не узнаёт, собственно, как и хер, потому что он у арсеньевских губ, и тут точно скоро остановочка, пора орать на всю маршрутку. — Я уже скоро, походу. Арсений серьёзно кивает и ртом на член надевается. В руке хоронится нихеровая такая судорога, потому что именно руку Антон сейчас пытается контролировать больше оргазма, и, пожалуй, это и играет итоговую роль. Он панически выскальзывает из-под Арсения, но всё равно попадает белёсыми каплями на лоб, нос, волосы и губы. Арсюха изумлённо хлопает глазами, раззявив рот, следы Шастового недержания плюхаются на язык, и на этой сцене Антон мысленно кончает ещё один раз и кончается как личность. *** Арсюха не просто так дуется. Времени на любызашки действительно становится меньше — Антон устраивается на работу. На полставки, иногда пренебрегая учебным расписанием, но уже серьёзный аки индюк. Потому что в башке мысля зарождается, Антону хочется с Арсюхой на отдельную жилплощадь съехать, да и в кафехи посолиднее водить, пусть тот там всё равно губы жуёт и жопой по диванам и стульям елозит, притираясь к местности. И меню часами изучает. Да и ответственность какая-то проснулась. Типа оберегать Арсюху хочется, главным в семье быть, пора соответствовать. Что мысли такие навеяло — хуй проссышь, но отделаться от них становится очень сложно. Арсений, конечно, зарабатывает неплохо, и вроде даже статус какой имеет в своём НИИ (чаво) этом, но со стороны Шаста это всё как умилительная игра смотрится. Соберётся утром, рубашечка, брючки, очки, волосы по линейке, лапулька такая, и топ-топ-топ на работу свою, прям как настоящий. Финальным аккордом, или как выражается Шаст, «Станция Ко́нченая», становится утренний диалог с Лизаветой Палной, которая весьма вежливо интересуется у сравнявшегося цветом с очередным кроваво-алым букетом гладиолусов в молочном кувшине Антона, до чего удалось продвинуть постельные утехи, если ж Арсень Сергеич изволит так голосить ночами. Шаст тогда чуть чайный пакетик вместо мармеладки не жуёт, наблюдая, как веселится от его реакции шкодливая старушка, крайне довольная произведённым эффектом. Можно подумать, что приведение Тохи в формат ахуя и было самоцелью, но нет. Она абсолютно серьёзно задаёт этот вопрос снова, и Шаст всё-таки откусывает мармеладку вместе с упаковкой. Такая нешуточная проблема, говорит она, боязнь прикосновений, так замечательно излеченная силой любви. Или регулярных соитий. Надо срочно съезжать в своё любовное гнёздышко, особенно с нынешними аппетитами Арсюхи, которому ещё даже хуй в жопу по-нормальному так и не вставили, а он всё равно мартовским котом Шаста обхаживает и из одеяла выковыривает. Арсений ещё как узнаёт всю подоплеку Шастовых подработок, так новый выверт демонстрирует. Говорит, что по правилам хорошего тона, сначала надо с маменькой да папенькой познакомиться. Видимо, получить официальный допуск на многократные изнасилования их сына. Но это сейчас Шаст жалуется себе мысленно, пока столики протирает, и ещё утренний внезапный марафончик свеж в памяти ноющей спиной и ногами. А вечером сам под Арсюху подкатится и возюкать носом по всем доступным арсеньевским поверхностям будет, как нюхлер с золотыми бусами в лапках. Кстати, к родителям с лета не ездил, даже Новый год умудряется тусить с Арсом и своими ребятами, мама с отчимом всё равно в Праге до пятого января. Может, и не такая плохая идея вырваться на пару дней. *** Только как Арсюхе преподнести один нюанс. Врать тот не умеет от слова совсем, а как втянется в тусовку, так и язык без костей становится. Антону нравится это до писка, но тут и случай другой, и пищать не получается. — Арсюх, солнце моё. Ты меня не пойми только неправильно. Как сказать-то… Короче, отношения наши для меня вот прям в топ три важнецких вещей жизни, ты ж в курсе… Только… Антоха настолько не знает, как слова подобрать, что мямлит, уткнувшись Арсению в жопу носом, пока тот на животе лежит и какими-то рабочими бумажками пошушуркивает. А чо, удобно — и в глаза смотреть не надо, и если психанет или разнервничается, можно тут же начать булки через штаны жамкать и кусать, нейтрализуя негативные эмоции. Ещё б облизывать самое нежное разрешил, но это только разок случается, и то ненадолго — брезгливость тогда над похотью возобладает, и Шаста отправляют чистить зубы на два раза и полоскать рот хлорофиллиптом. Антон, к слову, в вылизывании чужих жоп не мастак вообще, но арсеньевскую почему-то хочется. — Что такое? — Родители мои, короч, ну Воронеж же, левый берег, — бормочет в ягодицу, как в рацию, Шаст, будто геолокация что-то Арсению сказать должна вместо него. — Не говорил я им, короч, что я по мужикам, вот. И пока определенно не планирую. Сказал. Зубами ткань на штанах зацепил. Если что, он готов. — Фу ты, напугал больше. Я понял тебя, Антон, это понятная тактика взаимоотношений с консервативными родителями, если ты считаешь её необходимой. Только как ты меня представишь? Другом? — Ну наверное да. Так проще будет и вопросов не зададут. Почешемся там, познакомитесь, а уж потом как-нибудь уже позже… Как родители воспримут факт гомогейства сына, Шасту даже предполагать не надо. Не той закалки люди, которые в мир толерантности и отрицания гомофобии могут влететь на радужных крыльях, задорно похлопывая их с Арсением по плечам. Олег вообще за пидорство принимает всё в диапазоне от чистых ногтей до веганства, тут ещё и случайно есть шанс попасть. Но Арсений по обычаю своему воодушевлён, болтает, что хочет посмотреть в Воронеже и какие вопросы оставит для себя как допустимые для семейного разговора. Ну лапулька же. И за жопу Тоха его всё равно кусает. *** Мама всё ждёт, когда Антон с девочкой уже приедет. А он то Димку, то Макара тащит, ладно хоть они свои, местные, объяснить просто. А появление Арсения объяснить уже сложнее, особенно когда и он, и мама друг на друга в коридоре выпучиваются и молчат бесконечно. Тут бы подошла какая-нибудь кринжовая ситуация из ситкома, тогда бы выяснилось, что Арс и мама уже знакомы по курсам кройки и шитья, дружат много лет по переписке, а мама когда-то давно обещала Лизавете Палне своего первенца отдать в мужья её внуку. Но чуда не случается, они только, как олени, палят друг на друга в коридоре, пока Антон слишком громко не смеётся и не предлагает пойти за стол. Арсений не моросит, только вилкой долго неизвестные блюда разделывает — Шаст это ещё в первую их встречу приметил, Арсу важно знать, из чего состоит его еда. Дабы страдания эти (Арсовы и самой еды) облегчить, даже начинает перечислять ингредиенты каждого салата и голубца и получает взгляд, полный восхищения и благодарности. Мама всё про учебу и практику спрашивает, потом про Диму, потом про общагу, и вот незаметно на злополучную арсеньевскую тему съезжает. — А где вы познакомились? — Я объявление дал. В библиотеке. О поиске друга. Я читал, что дружба очень позитивно влияет на эмоциональный фон человека, поэтому в определенный момент жизни пришел к выводу, что мне тоже нужен друг. — Арсений, в вашем возрасте и ни одного друга? Право, удивительный вы человек. — Ма, Арс — человек науки. Ему наши мирские темы побоку. Так что я его расшевеливаю понемногу, когда сильно зарабатывается, — вмешивается Тоха, поглядывая, как изменилось лицо Олега на словах про «поиск друга». Какие они все испорченные, а. Один Арсюха над ними всеми возвышается и глазами своими голубыми хлопает. Правда, до момента, пока в койку не попадёт. Там уже полное «Наташ, мы всё уронили». — Наука — это превосходно! В какой сфере вы работаете? — Разработка новых технологий и производство ракетно-космической техники, — чеканит, как мантру, пространную формулировку Арсений. Ему погружаться в детали нельзя, поэтому ответы на многие вопросы у него, как под копирку, повторяются раз за разом. Антон не удивится, если им выдали скрипт с ответами на вопросы смертных. Антон не удивится, если Арс этот скрипт сам разработал. — Военное что? — внедряется Олег со второй из своих любимых тем — политикой. Первая — рыбалка. — Зависит от заказчиков, многие технологии можно установить как в военную аппаратуру, так и в санузел на МКС. Арс отлично держится, запрыгнув на своего любимого конька занудства, а Тоха аж вспотел, глазами бегая на звуки голоса. — Что вы с Антохой вообще обсуждаете, этот балбес, дай Бог, менеджмент закончит свой, — Олег смеётся, но осуждения в его смехе нет. Он не фанат высшего образования, считая, что техникум гораздо эффективнее даёт пинок под зад в сторону счастливой жизни. А менеджменты эти все для кого? Правильно, для баб и педиков. — У нас много общего! Ваш сын очень разносторонний и постоянно меня чем-то удивляет! Даже выбором сериалов. Или местами встреч. Я до знакомства с ним столько всего о жизни не знал, окопавшись в НИИ. Мама открыто хохочет, Олег фыркает в усы. У Шаста снова сердце стук пропускает, ему Арсюху хочется до удушения стиснуть и в губы дутые чмокать. А ведь ещё до завтра терпеть. — Я, кстати, с общаги сваливать хочу. Вот с Арсом и съедемся, кстати, ну, чтоб подешевше было, — давит из себя Антон. — А что общага? Это ж студенчество, классика! — басит Олег. — Диплом скоро, невозможно там его писать. А Арсюха как нудилу включит, сразу стыдно, и учиться настрой появляется. Мама задумчиво тянет: — Да, диплом — это важно. Ты уж там постарайся. Арсений тянется за своим стаканом с компотом, Олег, подмигивая, двигает стопку водки, на что Антон панически верещит «Арсений не пьёт!». — А чо такой? — Олег, как любой представитель среднего класса от пятидесяти лет, такое не очень понимает. — На меня действует плохо, я веду себя странно, — смущается Арсений, а Тоха пытается в себе выключить картинки тактильного мягкого Арсюхи под градусом. И пусть сейчас это уже не в новинку, воспоминания первых объятий всё ещё свежи, как ценные. Кладут на ночь их в Тохиной комнате. Мама минут тридцать перестилает постель и маленький диван, в итоге всё-таки соглашаясь, что спать они будут на одной кровати — диван таких размеров людей не переживёт. Тоху отправляют мыть посуду, он ещё помогает Олегу убрать со стола, бахнуть две рюмки и умыться, прежде чем возвращается в обитель своего детства и рушится на Арсения поверх покрывала. — Устал? — Угу, — глухо отзывается Арс из глубины кровати. — Тут так всё на тебя похоже. Будто ты не уезжал. Антон плечами жмёт и закапывает себя в сон и Арсения. Дверь у него здесь на замок не закрывается, но ему кажется, маме хватит тактичности не залетать сюда без предупреждения. Арсений в объятиях вошкается, ногами туда-сюда елозит, потом в кольце рук разворачивается и носом-кнопкой Тохе в «солнышко» утыкается. — Антон. Давай займёмся сексом. Шаст только удивление успевает в себя упаковать. — Малыш, давай дома, по приезду, — смущённо тянет он, в голове перебирая те печальные моменты, когда мама всё-таки не стучалась и лицезрела картины, которые точно не хочешь лицезреть с участием своей маленькой, родненькой бусинки, которую ты с ложки кормила и срать не мимо горшка учила. — По приезде, — слышно из района груди. — Чего? — отмирает Антон. — Правильно говорить «по приезде». — Никто так не говорит, звучит по-ублюдски, — пораженно фыркает он. — Все так говорят, так что там с сексом, — продолжает этот чревовещатель снизу на одной ноте. — Ну… А что ты хочешь? — в принципе если тихонько, то за стенкой ничего не услышат. Пиздец, он надеялся, что оставил в прыщавом пубертате это чувство, когда боишься, что мамка спалит! — Анальный секс. — ЧЕГ…то есть, чего? — чуть не сбивается на крик Антон. — Мы же так и не дошли. — Арсюха, да у меня ни смазки, ни гандонов! Да и как-то… Не хочется, чтобы помешали в моменте, тут двери как бэ, ну, эти, вот, — блеет Тоха, внутренне сгорая от того, что отказывать приходится. Дома, дома, всё дома! А ещё лучше в новой квартире, у Шаста зарплата в пятницу, в выходные можно отдать залог и заехать. А там кроме кровати и душа им вообще ничего не пригодится больше. Даже одежда. — Ты прав, я не подумал. Это действительно требует основательной подготовки. Ты просто такой сегодня… Я потёк. Тохе приходится в подушку лицом уткнуться, чтоб не взвыть волком в потолок. Ох, нахватался Арсений от него, надо хоть фильтровать иногда базар. Но какая ж милота! — Иди ко мне, — у Антона аж голос садится, как его мысль пронзает, что всё-таки можно позволить себе в рамках родительского дома, имея в арсенале совращений только свои пальцы да язык. Арсений льнёт, как наэлектризованный шарфик, врезается губами в губы, и мир остаётся за границами кожи, потому что всё главное сейчас тут лежит, руками опутало и дрожит в нетерпении, как заенька . Антон бока и жопу наминает, скользит пальцами под резинку штанов, пока язык Арсеньев рот изучает, как в первый раз, размазывая счастливые слюни по обеим довольным рожам. Уже стягивая штаны и хоронясь под одеялом, Антон всё же наивно интересуется. — Арс, а можно я тебя вылижу? — Нет! — тут же пищит Арсений и коленями уши сдавливает. Антон обиженно за ляжку его кусает, но ситуацию отпускает. Ничего, и на его улице грузовик с арсеньевскими жопами перевернётся — своя квартира, хороший душ, может, бокальчик красного, а как начнёт, у Арсения все буквы в слове «пшёл вон» кончатся, Антон уверен. Тем более лизать письки Тохе уже никто не запрещает, поэтому он с удовольствием погружается в жар Арсовых чресел (и разве что перстами не наяривает) и жмётся губами к тонкой нежной коже, устраивая и тут слюнной бассейн. Первое касание пальцем тугой звёздочки под яйцами подкидывает Арсюху над матрасом. Антон аж челюстью клацает больно и чуть язык и что поинтереснее не прикусывает. Только и успевает потом по-свойски забормотать «тихтихтих», как сломанный паровозик, и погладить по бедру. — Я не буду, если не хочешь сейчас. Просто ну, перед сексами жопными, ну, сам понимаешь… — шепчет он из-под одеяла куда-то наверх, где возможно после облизывания члена Арсений всё ещё в сознании. — Нет, я хочу, — тихо, но звонко отзывается Арсений. — Хочу попробовать, что бывает перед жопными сексами. Засовывай, я не буду больше подпрыгивать. Боже, ну кака́ пыро́жына, так бы и откусить. — Я… Попробую там одну точку… — зачем-то продолжает пояснять Шаст, будто Арсений ему отказывает и жопу руками закрывает, а не раскидывает свои охуенные длинные ноги в стороны, открывая вид, от которого аж трисёт . — Предстательную железу, я в курсе. Я хотел сам попробовать, но… я… — задор в голосе сменяется смятением, а Антон чуть язык со слюной не проглатывает — ему и в голову не приходило, что Арсений может и самостоятельно своё тело изучать. Понятное дело, под сраку лет обычно все уже о себе всё знают, но это же Арсений, в Шастовой голове он в туалет с закрытыми глазами ходит. — Не получилось? — затаив дыхание, спрашивает он, мечтая, чтобы этот грязный разговор продолжился. — Не получилось, — уклончиво дублирует Арс, опускает руки между ног и длинными пальцами мошонку приподнимает. — А у тебя получится. Антон всё думает, где у него тот градус кипения, когда он сплавится до пара от всех Арсюхиных выкрутасов, потому что невыносимо, красивый чёрт, ещё и заигрывать учится. Шаст смачно облизывает палец и снова им промеж ягодиц проводит. Бёдра влажные у ушей напрягаются, костяшки перед носом (тут не видно, под одеялом!) наверняка белые от напряжения. Но Тоха нежность и терпелку свои уже полгода прокачивает не для того, чтобы ему пяткой в нос дали и обвинили в жестоком обращении с Арсениями. Поэтому давит максимально ненавязчиво, с интересом из серии «не пустят и ладно, не очень-то и хотелось», хотя хочется очень даже, аж слишком, прям хоть бы хоть бы, Тоха уже чувствует, как горячо внутри, как мягкие стеночки палец стискивают так же сильно, как Антон свои зубы, потому что с момента, как Арсюха шарахается от его объятий на колесе обозрения, они доходят до пальца в жопе, и Антон гордится этим достижением больше, чем всей своей коллекцией выигранных споров у Поза. Арсений подбирается весь, около ушей всё ещё коленки дрожат, Шаст широко по члену языком проводит, чтобы отвлечь героя от непривычных ощущений. Пальцы у Тохи длинные, он уверен, что успеха достигнет, но пока только тяжёлое дыхание и каменные мышцы, как же Арсюха старается. Он уже подушку себе на лицо положил и что-то в неё непрерывно наговаривает, порой срываясь на всхлипы, когда головка чувствительная по нёбу шоркает. А как Шаст всё-таки задевает подушечкой пальца маленькое уплотнение, глухо хнычет и бёдрами простыню в комок сбивает. Антон агрессивно запрещает себе представлять на месте пальца свой член, которым он синхронно с Арсюхой бороздит матрас, но получается так плохо, что даже онанисты бы цокали языками укоризненно. И мысль, что вот ещё неделя, и этот праздник реализуется, взрывается во рту и паху оргазмом, Арсений, кажется, затолкал подушку по самое горло — как невнятно слышны и слова, и звуки. Тоха ещё раз пальцем по простате чиркает, получает судорогу пресса и коленкой в ухо и удовлетворённо ложится на Арсов живот, путаясь во влажных лобковых волосках носом. Он самый счастливый Антон на свете. *** Рабочая суета так в себя всасывает, что Антоха ни универ, ни соцсети, ни даже попойку у Поза (куда Арсу аж пришлось в одного идти) своим вниманием не удостаивает. Скидывает Арсюхе заёбаные селфачи на фоне полной загрузки и туалета, а сам часы зачёркивает до дня, когда побежит квартиру смотреть и орать на манер Фрая, чтобы у него немедленно забрали деньги. В четверг вечером уже приходит в себя на высоком стуле у барной стойки, рассматривая чумазые кеды и с полным штилем в голове. Надо бы сегодня ехать к Арсюхе, совсем он в погоне за мечтой забегался, Шаст даже диалог в телеге скроллит и понимает, что там в основном его селфачи и нытьё с редкими Арсовыми комментариями. Тревожное что-то в душе скукоживается, стыдно, что почти неделю, как возвращаются из Воронежа, не видятся, даже на ночёвку сил не остаётся — сразу в общагу и мёртвым сном в забытье до новой смены. А Антон же ему сексов обещал, ну точно обиделся. Тоха на часы смотрит, и внутри вулкан бурлит — он успеет даже до НИИ метнуться и Арсюху там встретить, герой дня, за такие подвиги всё прощается. Можно даже накормить где вкусно. Реализуй реализуемое, все дела, Тоха фартук, как стриптизёр, за грудину с себя срывает, ныряет в куртку и летит на всех парах на автобусную остановку, по ходу печатая о своих грандиозных планах в личку своей принцессе. Когда он приносится к зданию, Арсений уже у входа нос морозит, ну вот, торжественной встречи не вышло, но Тоха так рад этого совёнка видеть, что уже и внимания на это не обращает. Он со всей своей молодецкой дури в Арсюху врезается и в помпон мохнатый носом тыкается. — Соскучился я, Арс. Руки любимые на спину ложатся, и снова пищать от чувств хочется, от новостей и планов. Арсюха только сквозь очки заглядывает в глаза и как-то больно задумчиво тянет. — Антон, я в командировку еду, на неделю, утром выезд. Антон к земле прирастает, а внутри сирены орут, что-то по грудине воет и катается в панике, потому что не так, а что не так, непонятно. — Ты не говорил. — Потому что я туда не собирался, но поменял решение, — Арсений тихо говорит, глазами вниз косит. Снежинки редкие ебучие ещё вдруг падать начинают, начало марта, а всё один хрен зима. — Антон, мне подумать надо кое над чем, ты извини, что так расплывчато, но твоё вовлечение в эти размышления только всё усложнит, но я обязательно тебе сообщу, как приду к чётким выводам. Не табун мурашек это, долбаный напалм прямо в позвоночник, Арсений слова говорит, а они в предложения не лепятся. Антон что-то мямлит, но окончательно в себя приходит только под одеялом в общаге. Какие-то фрагменты ещё витают вокруг, как в сериале про Шерлока, Антон их за хвостики ловит, но общая картинка чётче становится под весом этих фактов. И командировка подстроенная, и молчание почти недельное в телефоне, и желание это спонтанное поебаться на ушах у родителей напоследок. Арсений Антона бросил. *** Целый один день Тоха ещё в пространстве неприятия бултыхается, вникая в ситуацию со всех сторон. Как ни крути, Арсений чёткого «мы расстаёмся» не озвучил. И сам Антон проявил чудеса эмпатии, и вместо того, чтобы прижать Арсюху к стенке или хотя бы к сугробу, ошалело бубнил какие-то банальности, соглашался и ждал конкретики, пожалуй, вплоть до момента погружения в сон на собственной кровати. Долбоёб сказочный. Только реальность какая-то тоже не вкусная, как замороженные ягоды из Ашана. Арсений в сети не появляется, жалкие Тохины вопросы тонут в одногалочковом аду, тётка неприятная раз за разом сообщает, что абонент не абонент, пожалуйста, сходите на хуй. В воскресенье Поз его почти на буксире к себе эвакуирует и бутылку пива в руку вставляет. — Тох, что за рожа, переработал, что ль? — Дим, меня Арсюха походу бросил. Вокруг традиционно народ, музыка играет, шуршат упаковки чипсов, на кухне девчонки пытаются сообразить что-то посолиднее на стол, а у Тохи в голове вой морского ветра, как у коровы из мема, только на море он не был никогда, и можно запускать сиквел «Достучаться до небес», потому что ощущения у него схожие с состоянием главных героев. — Ты если его витиеватые заумные формулировки не понимаешь, это ещё не значит, что он тебя бросил, ну. — Да не, там как-то всё чётко — подумать надо, ты не при чём — заблочил меня опять. Лучшие традиции ромкомов. Димка головой качает и по плечу бьёт. Разберёмся, говорит, я с ним побалакаю. Нигде не косячил? Тоха только пиво всасывает и в голове на шестнадцатый раз все свои грехи перебирает, ну не из-за пальца же в жопе его бросили, в самом деле. Правда же? Ещё и потенциальная опасность номер раз перед глазами материализуется и ехидно спрашивает, где ж Арсюха потерялся, что уже вторую встречу они раздельно приходят. Сучка. — А у вас точно всё нормально? — наигранно интересуется Алёна, только рожа у неё больно сытая, будто знает что, эх, не надо было Арса одного на последнюю пьянку отпускать, Димка ж не наседка, от всех блядей не убережёт. Хотя и Антон какое право имеет чего-то там не пускать и блядей распугивать. Шпала нелепая, туда и дорога. — Добралась до чистой души, глаза не слепит? — Ой, вообще-то он мне сам первый написал. Интересовался много мной, спрашивал всякое. Не так в крепких отношениях поступают, да? Антон аж с кресла привстает, Дима его за рукав амортизирует, будто Тоха ебанат и способен бабу ударить. Пусть такую мерзкую и бесючую даже. — Гонишь ты, не стал бы он тебе писать. — У-у, а мы многого не знаем? О сомнениях в ориентации тоже, да? Тут даже сравнение с водой ледяной не подходит — что-то уже не воет волками, а скулит из угла сердца побитой собакой. Ну нельзя же так случайно попасть в яблочко, нельзя же? Или можно? Музыка ещё как издевается, Ромка Зверь повторяет Алёнкины слова про «ну ты многого не знаешь» и добавляет «я тебя обманывала всё время», и сердце вместе с углами и собаками сворачивает в плотный узел, выжимает оттуда и углы, и собак, и что-то чёрное и горькое. — Ты не так его поняла, это бывает. У него всегда какие-то свои причины, нам до них ещё пиздовать и пиздовать своими умишками. — И он тебе их, конечно, озвучил? На скандал Ирка подтекает, чокает и головой вертит, от Димы пытается добиться ответа. Алёна победно ухмыляется и на кухню шлёпает, а у Антона каждая нога по тонне весит, он не может её догнать. — Он правда ей писал? — Димка на лбу Тохином вопрос считывает и Ирке озвучивает, потому что язык тоже тяжеленный и огромный такой, не ворочается. — Правда, — сочувственно тянет Ира. — Она мне пару скриншотов кидала, там про отношение к геям в России что-то было и про знаки внимания к партнеру. Тош… Ручка маленькая на плечо ложится, крохотная такая, совсем не тёплая и совсем не хочется, чтобы на лопатки перетекла и к себе прижала. Другие руки, чужие руки, ещё немного, и Антон может начать тексты для местных реперов писать. Всё равно заняться больше нечем. *** Тяжко без Арсюхи, оказывается. Антон даже вспомнить не может, чем он полгода назад вообще занимался без этого вибрирующего на всё энерджайзера. Где-то жил, что-то ел, куда-то ходил — всё пустое сейчас, если нельзя повернуть голову и уткнуться в тёмную маковку, слушая бесконечный поток арсеньевской мысли. Тоху бросали примерно никогда раз, он даже не знает, как реагировать и какие слова надо было сказать тогда. От смятения он так забылся, что только сейчас соображает, что надо было поговорить, выпытать, вытряхнуть правду, расставить точки над «и», чем там ещё взрослые люди занимаются? Хотя бы услышать в очередной раз, любит его Арсений или нет. И сказать это самому. У Арсения такой другой мир в башке создан, что удивительно, как Тоха вообще туда вписался ещё и задержался настолько, они ж разные пиздец, и всё равно, всё равно. Арсюха всего себя Антону доверил, открылся, столько преодолел, а что в ответ? Может, это и есть решение загадки века? Учёба из рук валится, работа уже не приносит удовольствия без цели — Антон смотрит нужную квартиру, видит Арсения в каждом её углу, как недостающий элемент пазла, и чуть не ревёт прямо в прихожей при потенциальной хозяйке, позорно капитулируя и так не дав ответа по аренде. Неделя кажется адом, Алёна, видимо, решает добить его пересланным сообщением с Арсовым «Скажи, пожалуйста, насколько гомосексуальные отношения могут быть не приняты в российском обществе в настоящее время?» и свою мессагу «как вернётся, предложу ему попробовать по-нормальному», и Антон даже написывать Арсению перестаёт, и старые непрочитанные позорно удаляет, храни Господь Дурова и эту функцию телеги. Как же тоскливо всё-таки, ему-то казалось, это он Арсюхе целый мир открыл, а оказалось, что с точностью да наоборот всё получается, и уже Антоха сидит, как потерянный ребенок в супермаркете, и не знает, в какую сторону двигаться и надо ли теперь вообще. Он думает съездить к Лизавете Палне и хотя бы от нее услышать версию событий, но понимает, что страх узнать неприятную правду больше любопытства, так что Тоха продолжает мариновать себя в сомнениях и печали. Димка пытается его расшевелить, постоянно оттаскивает, как мёртвый груз, на все устраиваемые вечеринки и попойки, которые для Антона превращаются в алкогольный трип и нытьё в плечо Поза или Кати (в зависимости от того, кто сидит ближе). До Арсеньки Дима тоже не дозвонился и не дописался, зато Алёна ходит перед носом с самодовольной лыбой и даже выражает своё сочувствие Тохиному состоянию, после чего её хочется затолкать в пыльный мешок и потерять по пути в лес. Антон не агрессивный, но и в ситуацию такую попадает впервые. Конец недели совсем подкашивает Шаста, который находит в рюкзаке свой календарик с зачёркнутыми днями до зарплаты и минут пять слепо в него пялится, пока обеспокоенный Дима не вытягивает картонку из рук. Сегодня даже пить сил нет, Антон просто сидит в углу Димкиного дивана и хмуро смотрит на веселящуюся толпу, которая, по мнению Поза, должна вытащить Тоху из коматоза страданий. И день этот бы слился с очередными в единую грязную кашу, как снег по обочинам, если бы не сообщение в телеграм. «Я вернулся и еду к вам!» *** Арсений заходит под общее улюлюкание — у Антона внутри будто духовку запустили, как тепло становится — его друзья Арса не просто приняли, но и полюбили. Арсений со всеми здоровается, глазами рыскает и Антона в толпе находит — попробуй два метра роста не найти, конечно. Подходит, за руку мягко берёт. — Привет. Мы можем отойти куда-нибудь? Антон единым глотком и слюни, и сопли, и слёзы вниз спускает, искорка надежды какая-то жужжит и тычется в груди, мож, ещё не бросит его Арсений, он всё-всё для этого сделает. Только вот женщиной не станет. И искорка, как зассанная в костре, тухнет. — Антон, мне нужна твоя помощь. Я один не справляюсь, две недели почти думал, — серьёзно говорит Арсений и из рюкзака своего достает тетрадку потрёпанную, где даже в закрытом виде можно угадать исписанные в хлам страницы и прилеплённые стикеры-закладки по периметру. — И как, надумал? — горько спрашивает Шаст, ожидая приговора. — Не надумал, — вздыхает тяжко Арсений, всё пялясь на тетрадку. — В процессе всё ещё. — Арсюша, не бросай меня, пожалуйста. Это не Антон сказал. Он, вообще-то, благородно Арсения отпускает. В свободное, натуральное плавание, потому что он хороший человек, и Антон тоже хороший человек. И унижаться он сейчас тут не будет, и проситься, как пёс на холоде, в дом тоже. — А? Бросать? Антон, я тебя не бросаю. Во всяком случае, очень на это надеюсь. Если, конечно, ты поможешь мне. Это сложно сказать, мне хотелось, чтобы ты так и не узнал об этом, но я так и не придумал, что мне делать, — Арсений садится на стул, берёт в руки тетрадку и начинает её в руках теребить. — О чём не узнал, Арсюш, — в горле сухо так, будто там и песок, и содержимое лотка с ним заодно. Что ему ответить сейчас? Посоветовать, в каких позах Алёнку ебать? Да он и сам не знает, если честно. — Когда мы были в Воронеже, ко мне подошла твоя мама, — сообщает Арсений с такой интонацией, будто только что открылось, что у прекрасной маркизы сгорел и конь, и дом, и муж. — Мама, — повторяет Антон. — Мама, — с ещё большей драмой добавляет Арсений. — И она очень сильно и очень слёзно попросила меня перестать с тобой контактировать. — Чего? — Шаст падает на второй стул и весьма удивляется, что от его крика не треснули стаканы. — Ей показалось, что ты уделяешь мне внимание как даме, и это связано сугубо с моими внешними данными и отсутствием в твоём окружении настоящих дам. И моё отсутствие простимулирует твой половой интерес, и ты перестаешь на мне сублимировать свои нереализованные потребности. — Арс, она ж не знает, но ты же знаешь, что это чушь на вертеле?! — Потом, когда ты умывался, ко мне подошёл Олег Викторович. И он так же слёзно попросил оставить тебя в покое и не вертеть своей пидорской задницей перед нормальным пацаном, чтобы не привлекать в твоё общество таких же павлинов, — Арсений продолжает ещё тише, всё не сводя глаз с тетрадки, которую гнёт по всем сгибам. Возможно, это и привело её к такому виду. Антон даже не чувствует, как на колени сползает и руки Арсовы от тетрадки отдирает, заключая в свои. — Арсюх… Арсюша, ты в себе это две недели вынашивал? Ты с ума сошёл? — Тоха почти задыхается, как сложно слова через глотку лезут. И так тоскливо становится, что его Арсюха, с его культом бабушки в голове, один выносил двойное давление от взрослых людей. Антона потряхивает, как ему хочется обратно всё откатить и всю боль Арсюхину себе заграбастать. — Я не хотел, чтобы тебе было больно от их мнения, — одними губами шепчет Арс, и Тоха не выдерживает, носом в живот утыкается, и что-то влажное по рубашке размазывает. Он надеется, что это хотя бы не слёзы. — Арс, тебе надо было сразу это сказать мне. Мои родители — это два важных мнения, но они мою жизнь не перепрошьют. Всё, уже не откатить, я в тебе по самые уши, даже если ты на северный полюс сыбёшься, всё уже, как в меме, а надо было раньше, только не было этого «раньше», я, мож, в тебя в первую встречу втрескался. Арсений смотрит недоверчиво, алеет скулами, но всё равно нудить продолжает. — Я знал, что ты так скажешь, это и усложняет всё, что ты ситуацию не видишь со всех сторон. Я тут вот всё расписал… — он тетрадку свою замоханную протягивает, будто она объяснить всё за него должна. Только для Тохи всё кристально понятно, и даже тетрадочку эту он, наверняка, наизусть сцитирует, знает он все эти скрепы. Это для Арсения мир только распахнулся, Антон в нём уже несколько лет барахтается. Тетрадку сует в штаны, в район жопы, где ей и место, а сам всем телом в Арсюху вжимается, чувствуя, как узел отпускает в грудине, потому как уж что-что, а убедить Арсения в своих чувствах он точно сможет. — Я им всё расскажу, и они поймут. Не смогут не понять. Арсюш, я же тебе говорил, уже всё свершилось, ну не будет у меня счастливой гетерной семьи, ну что теперь, убить меня? А с тобой я буду, буду самым счастливым, Арсюх, я как подумал, что могу тебя потерять, у меня словно занавес упал между мной и миром, спектакль окончен, — эти метафоры точно заслуга Лизаветы Палны. — Мне ж ничего не надо стало, только знать, что ты меня ещё любишь, а ты ещё не выходил в сеть. Я надумал пипец всякого… — Так полигон же, там не было связи, я же говорил, когда уезжал, — шепчет Арсений, цепляясь руками в Шастовы волосы. Антон не слушал. У него тогда так орало в голове, что он и половины не помнит. — Ещё и Алёна, я жесть как испугался… — А что Алёна? — Арсений отстраняется и возвращает себе родной взгляд любопытного совёнка. — Она сказала… Что ты ей писал? — чувствуя себя идиотом, спрашивает, вместо того чтобы ответить, Антон. Арсений вдруг краской заливается, как школьник, пойманный за дрочкой в сортире, и мекать начинает. — Я собирал информацию со стороны, от незаинтересованных лиц, тем не менее с нами знакомыми. Я не думал, что она тебе расскажет. — Нифига себе незаинтересованных! Она тебя завалить хочет! — Куда? — округляет глаза по периметру оправы Арсений. — Родной, — как будто Шаст сомневался, что её намеки были не поняты, ну в самом деле, ему почти стыдно. Он выдыхает это слово Арсению в запястье и даже лыбится довольно. Узел развязывается, болтая завязочками-ленточками дружелюбно. Хорошо. С кухни выходят вместе — Арсюха в задумчивости, Антон с блаженной мордой лица — и втыкаются почти в Алёну. И, кажется, рожи их её не сильно устраивают. — Привет, Арсюш! Слушай, можем пообщаться в сторонке? — Можем, конечно, — Арсений выразительно на Тоху смотрит и с Алёной на кухню возвращается. Антон в себе давит желание дверь распахнуть и ворваться в диалог кудрявым негодующим вихрем. Минуты три ещё давит, давит, а потом всё-таки приоткрывает створку аккуратно и слышит недовольное: — Арсюша, ты бы хоть попробовал. Ты же просто не был с голой женщиной наедине, — тянет Алёна свой, видимо, финальный аргумент. Писечка да сисечки — аргумент и оружие женщин на века. На этой шоковой информации Шаст совсем неэлегантно вваливается в кухню. Алёна глаза закатывает, а Арсений на него смотрит, улыбается, потом к Алёне возвращается. — Если я узнаю в процессе, что тебе нечем меня трахнуть, я расстроюсь. А я не хочу расстраиваться, — вдруг на абсолютно серьёзной ноте говорит он. …и Шаст нервно садится на корточки, сжимает в ладонях волосы и рвётся пополам от переполняющих его чувств осознания, стыда и гордости. Если можно влюбиться в человека повторно, то это точно произошло только что. *** — Арсюх, решили всё? Загонов больше нет? Я порешал? Уходят они с попойки. Так необходимо побыть вдвоём, Шаст даже ещё не озвучивает ничего, а Димка ему куртку уже швыряет и улыбается, как дурак. Или как Ванга. Арсений трогательно пальцы их переплетает, вздыхает тяжело, но отвечает твёрдо. — Я в тебе уверен. Если ты правда не видишь других путей решения проблемы, остаётся идти единственно верным. — Да, Арсюх, и быть вместе — это единственно верное, ты запомнил? Что бы тебе ни затирали общество и знакомые. Только если ты сам чо решишь, ну там, бросить меня, — пыхтит натужно Антон. — Я не хочу тебя бросать, — шелестит Арсений куда-то в сторону своих ботинок. — Я хочу, чтобы ты счастливый был, и эгоистично хочу, чтобы это было со мной. Окей, гугл, как не орать в приступе? — Я квартиру посмотрел. Ты ещё хочешь со мной жить? — у Антохи даже руки потряхивает, будто он предложение делает. — Хочу… Очень хочу, Антон. Мне так стыдно, что я всё ещё этого очень хочу, — Арсений глазища свои огромные на него поднимает и улыбается виновато, но так тепло, разве можно признаваться в любви, не произнося слово «любовь»? Конечно, Арсений же это делает. Сегодня ночью он облепит Арса собой и будет обнимать до утра. *** Антон довольный не как слон, а как тысяча слонов. Арсюха с чемоданом своим по коридору волочится, башкой кудрявой вертит — у него кончики волос от влажности совсем с ума посходили, и даже воск для укладки их не держит. Ключи карман греют, своё гнездо, пусть съёмное, но всё впереди у них, и квартиру Шаст в своих мечтах радужных видит, и собаку, и камин с ковром из медведя полярного, в который Арсюху будет вбивать на старость лет. Утром он, как помешанный, орёт в трубку матери всё накипевшее, негоже так с матушкой, но из него негодование выстреливает, как кола под ментосом, он даже аргументы её толком не слушает, сосредоточившись на том, что главный гнусный педик всея семьи это он, а Арсюху надо оставить в покое. Мама сначала пытается плакать, потом резко переходит на сердитый тон, в итоге цокает языком и обижается, а эту стадию Шаст знает — он её проходит с регулярностью раз в пару месяцев, когда отказывается ехать к очередной пятиюродной тётке на празднование яблочного спаса или когда кается в трёх хвостах перед сессией. Подуется и пройдет. Зато с души как камень. А пока можно наблюдать, как Арсений, словно пугливая кошечка, осматривает все углы, трогает обои, проверяет розетки и ещё миллион вещей для успокоения души и своей компульсии, которой у него нет, они же проверяли. И уже к ночи, лопаясь от счастья, можно вжаться в уставшего Арсения, раскидавшего всего себя по новым простыням, вдохнуть запах геля для душа и мурчать, как заведённый и очень возбуждённый трактор. — Арсюх, на новом месте приснись жених невесте. Арсений от телефона отвлекается и сквозь очки на Антона смотрит внимательно, может, признаки помутнения рассудка выискивает, может, совесть, в любом случае, ни рассудка, ни совести в нём уже не осталось. Потому что вот оно гнездо родное, а вот она ещё более родная жопа, в десяти сантиметрах от лица, и отдаляться он от неё не планирует. — Всё сделаешь, чтобы присниться сегодня? — улыбается, телефон откладывает и отодвинуться пытается, но Шаст не прост, Шаст жопу в захват цепляет и зубами трусы вниз тянет. Арсений по всей кровати улепётывает, Антон слышит там очередное «только не языком» и «ну Антон», но в итоге всё равно ловит и к голой ягодице губами присасывается. — Я всё сделаю, чтобы ты до конца жизни только про меня сны видел, — Антон снова вафля ванильная с цитатами из пацанских пабликов, но сейчас так глубоко похуй, потому что на жопе пятно красное разливается, а Арсений уже никуда не убегает — лежит, перекинутый через ноги, притих, только потирается пахом осторожно о Тохину голень. Можно, конечно, не торопиться, мелькает мысль, но жопа такая доступная, такая вот она уже лежит и подрагивает в нетерпении, Антон и сам теряется во времени и пространстве, не замечая, как игривые покусывания и поглаживания перерастают в горячие сжимания булок, а в голове уже знакомый вой — они сделают это, мой хуй — твоя жопа, Антон очень быстро деградирует до простейшего под шквалом эмоций. Ещё и в щёку что-то прилетает и шлепается на одеяло рядом. — Ой, прости, — шепчет Арсений, пока Антон в руках крутит тюбик со смазкой и желает орать. Быстро так пальцы смазывает, будто жопа убежать должна, но она доверчиво выпячивается и совсем-совсем никуда не спешит, и Шаст тоже не спешит, смазкой возюкая так смачно, чтобы ничего не зацепить и не повредить не дай Бог. Первый заходит с трудом, но так знакомо уже стеночками сдавливает, жопа елозит, Арсений с ней в синхроне тоже. Антон мягко поясницу поглаживает, вторым пальцем до комочка нервов добирается, и Арсений расслабляется окончательно, только член в ногу уже основательно тычется. На ягодице всё ещё расплывается пятно от укуса, Антон за него полупопие оттягивает в сторону, смотрит, как два пальца внутри исчезают, и сам себе завидует. Потому что больше никому и никогда не будет дозволено такую картину наблюдать, Тоха жизнь положит, а только себе всё заграбастает, и Арсения, и жопу, и возможность её кусать. Арсений постанывать непроизвольно начинает, у Тохи всё колено уже влажное, а он всё медлит — первый раз же у Арса, а какую позу выбрать, чтобы точно не больно было, а как долго растягивать? В мечтах Шастовых они уже как заправские проститутки друг на друге скачут, но до этого ещё такой путь надо пройти. До секса, не до проституции на заправке. И, может, Антон бы тут до утра в Арсюху пальцы загонял, если бы тот сам не приподнялся и в глубину постели не утёк, на коленочки вставая. — Антон… Так… Нормально? — прогибается немного, на локти голову кудрявую кладёт, смотрит, смотрит через плечо, наблюдает за Антоном, а тот словно зомби из фильма — ручки и ножки резко гнуться перестают, язык вываливается и по рукам что-то течёт. И мозгов абсолютно точно сейчас нет. Последний их ресурс он израсходовал, вспомнив про презерватив. — А я. А я нормально. А ты. А ты нормально. Нормально? — неуверенно что-то говорит он, пока жопка блестящая от смазки покачивается, как метроном, вводя в подобие гипноза. Он руки на бёдра кладет, поближе её, манящую такую, притягивает, пальцем по расселине проводит и зависает в небытии. — Если ты сейчас опять скажешь, что можешь остановиться… — опасно рычит Арсений, утыкаясь носом в предплечье и дыханием азбуку Морзе нахрипывая. — Не скажу, Арсюш, — Антон уже краем сознания вспоминает, что каждый раз озвучивает Арсению это заманчивое предложение, которым тот так ни разу и не воспользовался. — Я не смогу остановиться уже. Я тебя трахну. Арсений через плечо снова заглядывает, глаза огнями всех кругов ада сверкают. Он губы облизывает и заполошно отвечает: — Сделай это уже, будь другом. На этих словах Антон одновременно въезжает в тугой, упругий вход членом и отъезжает башкой в неведомые дали. Перед глазами картинки вспыхивают, пальцы потные по бёдрам соскальзывают, Арсений кошкой прогибается в пояснице и по спинке кровати улизнуть пытается, выстанывая так, что в голове фейерверки до самой жопы стреляют. Антон старается не толкнуться глубже, только Арсюха сам геройствует и насаживается, тут же верещит, пытается слезть обратно, но после длинно, гортанно стонет, потому что на второй раз Антон не промахивается и вдалбливается прямо в простату. Шаст успокаивающе поясницу наглаживает, пальцами место проникновения разминает, потом ласково по головке водит, но Арсюха точно не промах, а точнее самый что ни на есть — мах, потому что подМАХивает (а? а? Есть в Антоне что-то от каламбурятии?) вовсю, и уже вопрос встаёт ребром, а кто кого сейчас трахает? — Я люблю тебя, я так люблю тебя, Арсюш, — Антон вжимается животом в Арсову спину и губами ухо насилует. Арсений ответно скулит, вокруг члена кольцом сжимается и Тохе в ладонь горячей струёй выстреливает. От такого комплимента шеф-повара Антон готов разреветься прямо между лопаток перед носом, но по итогу на автомате выдаивает остатки вязкой жидкости, финально загоняет себя внутрь Арсения и кончает под «Господи!» любимым голосом. И вроде бы всё равно в лопатки носом утыкается и дышит, дышит загнанно между двух эфемерных крыльев. Потому что у Арсения они точно есть. *** Антон в комок под боком Арсения скомочивается, в дыхание ровное вслушивается. Тот сопит, но глаза в блёклом свете из окна блестят, смотрит внимательно. — Уже полночь, Арс, — шепчет Антон и кусает за бочок. Сегодня он волчок, а Арсений, значит, будет зайкой. — Ага, — шелестит Арсений. — Тебе сегодня водка не во вред. С днём рождения, Арсений Сергеевич.