Друг по объявлению

— Мы должны заняться сексом! — Арсений, как всегда, заряжен и воодушевлён, глаза сверкают, щёки горят, звезда-мужик. Антона бы даже пробили чувство дежавю да нежные воспоминания о трогательном первом разе, если бы не одно «но». — А мы, блять, что делаем?! — истерически вскрикивает он, вскидывая бёдра, особо чувствительно вжимается членом в мягкую, потрясающую жопу, весь в предвестии оргазма. — Давай снимем штаны! — орёт Арсений, в свою очередь проезжаясь выпирающим бугром, оттягивающим домашние шорты, по Тохиному животу. — Ебать!!! — Антон жмурится до звёзд в глазах, до боли придавливая чужими бёдрами пульсирующий член и теряя связь с реальностью на пару минут. Сверху раздается сдавленный писк — Арсений сжимает в кулаке влажную ткань шорт и мелко вздрагивает, голову свою прекрасную назад закидывает. Ещё пару мгновений, прийти в себя, вашу мать. — Ну вот, опять, — слышит Тоха обиженное сопение сверху. — Почему ты не снимаешь штаны? Антон снимает с себя лишь только мягкого Арсения, укладывает его на спину и губами прижимается к капельке пота на шее, которую уже как несколько минут приметил. — Малыш, это же всё ради тебя. Куда торопиться, разве тебе не нравится? — Тоха вообще ненавидит в себе эти курлычущие нотки, но когда дело доходит до Арсения, секса и перспективы мягкой задницы, у него внутри всё перестает соображать, глаза перекрывает, и включается эта вафля с ванилью. — Это не ответ на вопрос «почему», — Арсений уже отдышался и вернул в голос серьёзные нотки. Почему, почему. Потому. Потому что, когда доходит до второго эпохального раза, при виде Антонова члена Арсений буквально чуть не теряет сознание и дышит в пакет минут десять? Арсений, конечно, извиняется и божится, что это разовая акция, и такого больше не повторится, но Антон для себя понимает — разовой акцией был их жаркий недосекс под винищем, а всё остальное — попытка бежать впереди поезда. Поезда под названием половая жизнь, к хуям сходящего с рельс. Но Арсюха, как оказалось, очень упорный, и если в башку свою красивую чего забьёт, оттуда это не вынести даже с ноги, что уж говорить о каких-то там жалких конструктивных аргументах. В тот вечер девушку на выданье при обсуждении будущих потрахушек напоминает больше сам опытный Шаст, чем девственник-Арсений. Антон, собственно, и отчаянно краснеет, постоянно перекладывая ногу на ногу, потому что незаконно доливать молоко в чашку с котятами и легкомысленно озвучивать свою моральную готовность снять брюки и насадиться на чужой хер. Вертел Тоха эту моральную готовность. — Давай лучше переоденемся и уже к ребятам пойдем. Макар мне весь браслет обжужжал, — первое место по утеканию от ответа. Ещё за ушком чмокнуть, волосёнки поворошить — и растаяла барыня. Арсений план просекает, но ничего не отвечает — только послушно тает и трогает себя снова за мокрое место на шортах, размазывая выступающие капли по ткани. Антона от этой картины пидорасит знатно, но на провокацию он не ведётся. Он сильный и даже не будет сейчас тридцать три раза представлять, как он раскладывает Арсения по всем поверхностям комнаты, выбивая из него дух, возгласы, предрассудки и триггеры. Точно не будет, по крайней мере оставшийся тридцать один раз вот прям точно. Он и так рискует пойти в бар без трусов. *** Кто привёл Ирку — тот ещё вопрос. Она не то чтобы часть компании, скорее подружка Кати, от которой в свою очередь превращается в мямлю Поз, но Кати нет сегодня, а Ирка заполняет собой пространство, разговаривая безостановочно с перерывом лишь на глоток цветастой бурды из бокала. Правда, поплывшие глаза Макара наводят Тоху на мысль, но хоть убейте, он не скажет, на какую. Хотя бы потому, что ему кристально на это похуй сейчас, ведь он в арсеньевских трусах, и соглашаться на это было неправильно, рискованно и опасно для светлой лёгкой футболки, в которую он интенсивно потеет, как продырявленный. Арсюха не спешит вливаться в беседу, как он это делает обычно, удивлённо рассматривая новое лицо в компании, пока Антон показательно сопит и в свою очередь рассматривает подлючее лицо Арсения. Как ему вообще пришло в башку такое предложить? Как Антону хватило мозгов согласиться?! — Офигеть! Мне Катя говорила, что Шаст не по девочкам, но я думала, это очередной пранк от Димы, знаешь, они вечно что-то выдумывают, — доносится сквозь туман неправильных мыслей до Антона голос Кузнецовой. — Не-не, Шпрот, он реально голубее твоего Блю Курасо, — Илья заискивающе смотрит Ирке в рот, отчаянно кивая на своём «не-не». — Кюрасао, — автоматом поправляет Арсений, чуть не подпрыгивая на стуле, и остаётся только гадать, откуда он это знает. — Блин, ты тоже такой красавчик. Как жаль, что гей, — Ира продолжает свой монолог, а Илья заметно сникает. Димка фыркает, глядя на эту реакцию, хотя сам, вообще-то, при Катюхе расползается, как бензин в луже. А Антон думает, можно ли гуглить «как не потеть» прямо сейчас. Потому что он всё ещё в Арсовых трусах, и об этом очень и очень сложно забыть. — О, я не гей, — спокойно, с толикой удивления отвечает Арсений, а лихорадочное сознание Антона отвлекается от всякой пошлятины на внезапные откровения. — Да? Э-э, у тебя до Шаста были девушки? — Ира, как практически любой представитель женского пола в возрасте до двадцати трёх, предельно любопытна в вопросах отношений. — Нет, у меня до Антона не было партнера. Как и полового влечения к женщинам и мужчинам. Поэтому идентифицировать себя как гей или натурал было бы ошибкой. У Антона точно горят уши, наверное, потому что Арсений так легко порой говорит о серьёзных вещах, или дело в долбучих трусах, так плотно прилегающих к его телу, которые всё не выходят из головы, и ведь это не какие-нибудь там новые и ранее запечатанные трусы, а прямо вот из шкафчика с бельём, сложенные, как в паршивых эччи-аниме, по секторам (а зная Арсения, возможно, по дням недели и виду ткани). И Антона можно хоть пытать, но он не ответит, какого хера факт ощущения чужих трусов на жопе внезапно пробуждает в нём этот проклятый фетиш. Так, его снова несёт, что там с диалогом, где там вообще пиво. Официант! — …серьёзно?! В двадцать девять? Ради Шаста? — Антон снова включается в середине реплики, но обидеться успевает. — Что значит «ради Шаста»? — булькает он возмущением. Ну ахуеть теперь, Ирка сама к нему подкатывала на очередной попойке в общаге, пока он с изяществом холодильника откатывался от неё в сторону трёхсотой комнаты, где парни раскуривали кальян на чём-то более манящем для Шаста, чем женская грудь в чёрном топе. Иногда формулировки в голове Антона его самого ставят в тупик. Дима ржёт так, что пиво идёт носом. Козлина. Шаст обязательно брякнет что-нибудь при Кате, например, остались ли на заводе нудил ещё такие же, как Поз, или он был последний, и ей не из чего было выбрать. — Ну если хранить целибат столько лет, то нарушать его надо как минимум с Джонни Дэппом или МакЭвоем! — со знанием дела продолжает Кузнецова. Арсений немного тушуется, стреляет глазами в Антона. Тохино же сознание в свою очередь исправно иллюстрирует, как Арсений точно так же стреляет в него глазами, только находится при этом на коленях и с распахнутым клювиком, и Тоха чуть не воет. Ирка по факту говорит — Арсений красивый. С глазищами своими голубыми, сверкающими ярче очков на солнце, чёлкой прилизанной, которая так и норовит встопорщиться к потолку, пальцами длинными и коленками этими. Самыми любимыми коленками на свете, чёрт. Он, как назло, ещё оделся сегодня не как родной чудила, а в новую чёрную рубашку и джинсы, которые ему сам Шаст и подогнал, потому что они обтягивали всё, что можно обтянуть джинсами, и он уже жалеет об этой своей инициативе, потому что жопа магнитит взгляд даже в сидячем положении и абсолютно точно приказывает прижаться к ней щекой и остаться так примерно навсегда. Слова про МакЭвоя уже не кажутся обидными. Антон не знает, что там за награды вручают за долгосрочное хранение девственности, и выдают ли за это на растерзание Джонни Деппов и Бредов Питтов, но вот он такое чудо точно за какие-то добрые и великие дела в прошлой жизни получил. И девственность тоже получит, если его до этого не разбрызгает по стенам от спермотоксикоза. Потому что он на грани этого. Трусы. Жопа. Сложно не думать. Думать тоже. — А вообще я в тридцать бы уже хотела ребёнка родить. Одно дело по молодости кувыркаться, а в тридцатку уже надо о семье думать… — Антон вообще с трудом вникает в кузнецовское щебетание, отвлекаясь на свои мысли, а разговор-то принимает серьёзные обороты. Илья с готовностью начинает кивать болванчиком, и даже от Димки слышны одобрительные угуки. — Вы меня осуждаете? — вдруг тихо говорит Арсений, но слышат его все за столом. Повисает такое неприятное молчание, что Антону хочется макнуть Кузнецову в соус. — Арс, мужик, не парься, не все обязаны в тридцать варить детей и рожать борщи, — опережает открывшего рот Антона Дима. — Хочешь жучиться с Шастом до пенсии — барабан вам на шею, лишь бы он вам не мешал. Арсений благодарно улыбается Диме, поворачивает свое радостное хлебало на Антона и лыбится ещё шире, испаряя собой всю неловкость ситуации. — Будем жучиться до пенсии? — как обычно, непривычное слово проговаривает старательно, выделяя интонацией. Ебучие трусы начинают гореть в паху и на ляжках, как будто сам Арсений Сергеевич стискивает бёдра своими охуенными ногами, и это уже ни в какие рамки не вписывается, Антону надо к врачу. И подрочить. *** — Антон, а ты уже задумывался о семье? Антон аж спотыкается. Дурацкая Кузнецова, замяли же. Надо остановиться, взять Арсюху за плечи и в глазища любимые посмотреть так проникновенно, чтобы ни слова не упустил и не смел больше выёбываться. — Так, Арсюх, давай сразу раскидаемся, чтоб избежать ситуаций кринжатины из фанфиков и тупых сериалов с ТНТ! Я гей. И это, блять, не тобой решено и не тобой начато. С семьёй у геев всегда довольно напряжённо, но если мне вдруг встрянет, заведу детей, и для этого мне не нужна будет тёлка. Арсений смотрит на него удивлённым взглядом, вскидывая бровь. Потом хитро улыбается. — Для ребёнка тебе… — Я не так выразился! Я к тому, что мне не придется там насильно жениться или спать с кем-то! Всегда есть другие варианты! — дурак дурацкий. Арсений хохочет, открыто и легко, запрокидывая голову и оголяя тонкую белую шею. На всё-таки вспушившуюся челку падают снежинки, липнут к волосам, и Тоха тоже липнет взглядом. А ведь это ещё не всё. — Тут скорее другой вопрос… А ты думал, ну, о семье? — с Тохи семь потов сходит, прежде чем он всё же озвучивает это. Это. Мысль, вбитую Шпротой, зачем-то начавшую кататься по голове и собирать на себя клубы пыли, превращаясь в нормальный такой ком, который встаёт в горле и который сложно игнорировать, хотя Антон натужно сопротивляется и глотает в три раза чаще. Шасту на подходе двадцать два, и он о таком вообще думает ровным счётом ноль раз, Арсюхе почти тридцать, но в мире отношений он всё равно что пиздюк тринадцатилетний, и вроде как только на Антоне лежит ответственность за их будущее и прочую важную шляпу. И о важной шляпе точно надо говорить, хоть и страшно пиздец, и хочется тоже в метафорический шкаф, куда он периодически прячет Арсения в своём воображении, сныкаться. — Я вроде как смирился, что создание семьи для меня цель нереализуемая, — мягко говорит Арсений, и, словно чувствуя смятение Тохи, вдруг берёт его за руку и пальцы переплетает. — Антон, всё в порядке? Ты выглядишь так, будто тебе надо в туалет. — Мне не надо в туалет, — натужно пыхтит Шаст. — Я тут про серьёзное пытаюсь ващет. Вдруг ты захочешь детей? Кошатина эта мурчащая лыбу свою прекрасную тянет и усами несуществующими в руку тычется. — Ты же сам сказал, для этого необязательно жениться. И если честно, я до сих пор рассматриваю факт наших отношений как исключение из правил, нежели как фундамент для будущих партнёров. И Антон готов прямо коленками в эту жижу зимнюю падать и в живот Арсению рыдать, сопли на пальто намазывая, потому что пропадает с концами, пропал ещё тогда, в коридоре с пионами, а всё продолжает то и дело ухать внутри и желудок баламутить. Как же он по уши. — Антон, а что такое «фанфики»? *** Чёртова Шпрота! Тоха так не загонялся даже на третьем курсе, когда выбор стоял между исключением и экстренным написанием четырёх курсаков и мерзкого НИРСа. А теперь месит бесконечно эти мысли в башке, будто заняться больше нечем, Арсений, между прочим, уже третий день предлагает места для встречи — небывалая для него инициатива, — а Тоха словно ссыт даже рядом потереться. Чувствует себя грязным и заразным, который своей дебильной похотью и гомосятиной этой портит Арсюху и лишает права на будущее. Что за рыцарство сраное в нём проснулось, Арсений и наклоном башки не дал понять, что его зацепили Иркины слова, а Антон всё равно разгоняет, как на формуле-1 и врезается в стену со всей дури, размазывая мозги в месиво. И самое страшное, что Ирка ни в чём не виновата, она всё правильно сказала, и злиться на неё смысла нет. Но когда ковыряют ранку подсохшую, о которой ты ещё и не знал даже, то противно до безобразия. Игнорировать Арса неправильно в любом разрезе вселенной, так что они договариваются встретиться у Поза на очередной посиделке, хотя больше всего хочется уединения, мягкую жопу в плен рук и не думать, желательно, никогда. Антон совсем кукухой едет, он как глобус проткнут от полюса до полюса и резонирует в этих двух состояниях одновременно, как под напряжением. Ещё и картина у Димки ну просто маслом встречает. Арсюха сидит на табуретке, носом чуть не утыкаясь в полуголые сиськи какой-то бабы. Глазами, правда, наверх наивно смотрит, но носом кнопочным точно почти пейзажи в вырезе рисует. — Антон! — «вы обнаружены», Арсюха почти сшибает скисшую за секунду девушку и вжимается — только уже не «чуть», а прям конкретно — носом в Тохину шею. — Я так соскучился. — Я тоже. Ты прости меня, дни говнище были, не хотел тебя макать. А с кем это ты тут? Арсений удивлённо поворачивается к девушке, которая стряхивает с себя недовольство и машет рукой. — Привет, я Алёна, — представляется потенциальная угроза номер один в списке потенциальных угроз в кудрявом чугунке Шаста, становясь максимально неприятной и отторгающей. И как показывает вечер, со всеми вытекающими подтверждениями, будто Антон сам громогласно не проорал ещё с часа два назад «ЗНАКОМЬТЕСЬАРСЕНИЙМОЙПАРЕНЬ», потеряв несколько очков интеллекта как в глазах девушек, так и пацанов. Алёна почти впечатывается в плечо Арсению, который показывает что-то на телефоне, и, Антон готов поклясться, она ни слова не понимает из того, что тот с таким увлечением ей вещает. — … Например, отработка технологий очистки, обезжиривания и испытаний ракетно-космической техники… — Вы строите ракеты?! В космос летаете? — восхищённо восклицает Алёна, заглядывая в лицо Арсению, тут же стушевавшегося от столь пристального внимания. — Не совсем, — бормочет. — Но из открытой информации только минимум, хотя ничего сверхсекретного не разрабатывается. — Ты такой умный! — пиздец, она даже начала прядь волос на палец накручивать, а Арсений так и сидит, уткнувшись в телефон. Антон им немножечко гордится, но задней мыслью понимает — тот флирт не распознает, даже если им с разбегу по башке бить, и уж тем более Арс в душе не ебёт, как на такое реагировать. Допрёт только, когда эта Алёна на него голая сядет, ещё и уточнит вежливо для проформы цели обнажения. Зато шастовские топорные подкаты уже изучил и послушно теперь на них краснеет, мямлит и рубашку теребит, умничка такой невыносимый. И всё равно бесит. Арсений домогательства не видит, зато видит их Тоха. — Чё, Алён, побазарим за жизнь под сигаретку? — и пачкой трясет, будто не на русском языке сейчас разговаривает, а собаку приманивает. Алёна плечами пожимает и на кухню двигается, где только куряки обитают эпизодически. — Ты Иркина подружка? — Шаст проявляет чудеса подъездной романтики и раскуривает сигареты «поцелуем». — Одногруппница. Она сказала, у вас туса отличная, я не могла не. Круг общения вот расширяю, новые знакомства, дружба, жвачка. — А чо на Арсюхе болтаешься? — ну не очень у Тохи с намеками, а в прелюдию он вообще только с Арсюхой и умеет, потому что на его взгляд весь их секс сейчас — это и есть одна единственная прелюдия. — Красивый такой. И умный. И взрослый. Ну ты ж не всерьёз про парня, можно же? — Неможно. Серьёзно у нас. Алёна фыркает так, что пепел мимо банки летит. А в Тохе прямо лев просыпается, который свой маленький и весьма единоличный прайд охраняет. — Да ладно? Извиняй тогда. Только вот зачем ему это…? Это. — Алёна обводит пальцами круг, заключая в него всё недоумение Шаста. Ну предположим, он и сам не знает, зачем. Предположим, он просто свято верит в силы любви и притяжения противоположностей. И всякие Алёны не особо вписываются в эти предположения. — Ты не бузи только, пусть он сам решает, окда? Дай выбор хоть, а то он может и не в курсе, что у девочек там всё по-другому устроено. Знает ли Арсюха, как всё у баб между ног, тот ещё вопрос, но Антон тоже не пальцем деланный, и выяснять они это в формате интерактива определённо не будут. — Во-во, ещё узнает слишком поздно, что тебе даже нечем его трахнуть, и расстроится. Не могу такое допустить. Тоха идёт ва-банк и молит всех боженек, чтобы Арс об этом разговоре никогда не узнал. Ведь хер его знает, что случится, если Арсюха на практике прочувствует, для чего Антохин член можно использовать. Может, будет бежать и орать дальше, чем видит, и от этих мыслей морда Тохина ещё кислее становится. Ну хотя бы с Алёнкой сравнялись, они сейчас как парочка, что со скитлсом сосалась. — Иди на хуй, — изящно финалит диалог Алёна и сигарету давит, как таракана. А в дверном проёме вообще с Арсюхой сталкивается, цокает показательно и за щёку его треплет. Приговаривает ещё что-то, но тот словно в другом мире сейчас присутствует и даже не реагирует, глазищами огромными Тоху буравит и губу нижнюю пожёвывает. И моська у него такая тоскливая, что сердце в изюмину скукоживается. Где-то Шаст снова проебался. — Арс, тут накурено, подожди в комнате, — забота от слова идинахуй просто. Молодец, Шаст. — Антон, можно, я вопрос задам? — мягко говорит Арсений, замерев по центру кухни, как сурикат в поле. — Конечно, — ничего хорошего ведь не начинается с таких слов, правда? — Я не очень во всём этом разбираюсь, ты же знаешь, поэтому вынужден спросить, — Арсений отводит взгляд, словно угол стола сейчас самое любопытное зрелище. Выглядит он максимально несчастным, то манжеты рубашечные дёргает, то чёлку приглаживает, и Антон начинает бороться с собой, чтобы не накинуться с агрессивными обнимашками, не разбираясь в причинах печали. — Ты планируешь завершить наши любовные отношения? Антоновы руки цепляются за тонкие запястья ещё раньше, чем он рот раскрывает. — Даже вслух такую хрень не пори! Мне такое в страшном сне не привидится! — Мне показалось, ты меня избегаешь… — глаза свои голубые поднимает и смотрит минимум в мелочную Антохину душу со всеми её низменными желаниями и сомнениями. — Да блять! Я ревную, Арсюха! Ты таким классным становишься, в смысле, для меня ты таким и был, а тут прямо расцвёл, а теперь это ещё и все видят, и вдруг начали клеиться к тебе, вдруг ты теперь захочешь с девушкой там попробовать, сиськи свои тебе в лицо тычут, вот, у любого натурала привстанет, а тебе на меня без штанов даже смотреть страшно, а тут тёлки эти, ну бля… — Тоха шпарит слова, мат и паразитов, прям как думает, наверное, не надо быть таким откровенным и вываливать всё на Арсения, но страх, неуверенность и ревность всё ещё бьются в припадке где-то в районе носоглотки. Арсений смотрит на него долгие пять секунд абсолютно непроницаемым взглядом. Потом перехватывает запястья уже своими пальцами и тянет с кухни в сторону коридора. Антон покорно за ним волочится, чувствуя дополнительно растущее чувство вины за волнения Арса. Иногда он совсем забывает, что тот с другой планеты, и выводы у него тоже инопланетные. Арсений заталкивает его в ванную, свет не включает, зато отчётливо слышен лязг шпингалета. Антон немного ёжится, но горячее прильнувшее тело его быстро успокаивает. — Арс… Ты прости, я опять всё пор… — но закончить он не успевает — губы раскрывает шальной язык и пробирается в рот. И если существует оно — подростковое пошлое сосание в темноте под «Районы-кварталы» — то сейчас именно оно и происходит. Только без районов, кварталов и Ромки. Антону двадцать один годик, и он сейчас сгорит в пепелище. — Прости, я тебя перебил, — шепчет Арсений, отстраняясь на жалкие пару миллиметров. — Чу, — сплёвывает зависшие на языке буквы Шаст, уже не соображая, какое слово заканчивает. — Я знаю, это моя всё вина, что тебе приходится мириться с моими проблемами. Но, Антон, это не исключает того, что я всё же хочу, и хочу я только тебя, — Арсений снова тараторит, а его руки копошатся в темноте. — Да знаю я… Сегодня чот снесло прямо крышу, ещё и Шпрота с этими её… Блять, ты чего делаешь? — Антон аж воздухом давится, потому что чужие ловкие пальцы сейчас абсолютно точно вытащили пуговицу штанов из петлички и тянут вниз молнию ширинки. — Может, так сработает? — голос у Арсюхи почти умоляющий, а его тело начинает колотить знакомой мелкой дрожью, когда он просовывает ладонь в трусы и мягко сжимает радостно прыгающий в неё член. Боже, как мало ему надо. — Если я не буду смотреть, но буду… Просто… Арс ещё чего-то возится, и это «просто» прижимается своей шёлковой горячей кожей вплотную к изнывающему Антохиному херу. Твоюжблятьмать. Чтобы тут же на месте не улететь в стратосферу, Антон цепляется за обнажённые, обнажённыеблять! , уже бёдра Арсения и тихо скулит. Это взаправду. — Арс, я щас рехнусь! — в принципе, это последнее адекватное, что выдавливает из себя Антон, потому что происходящее дальше стопроцентно его горячечный бред, ведь Арсений держит своими охуенными, тонкими пальцами оба их члена и ритмично начинает двигать рукой. — Ну вот, неприятно… — тихо хнычет он, цепляясь ладонью за липкую кожу, не в состоянии набрать скорость. — Погоди, малыш, я разрулю. Хватайся за меня и… прижмись сильнее, — Шасту остатки мозгов вышибает. Тепло ладони исчезает, он чувствует неуверенные пальцы Арса на своих плечах и сам жмётся ближе. Потом сплёвывает на руку, накрывает влажные головки, плотноприжатыедругкдругублять! , и аккуратно собирает смазку, медленно ведя рукой вниз. Арс судорожно выдыхает в шею и неконтролируемо подмахивает бёдрами, толкаясь в неплотный кулак. — Так гораздо, гораздо лучше, — шепчет он прерывисто, и Шаст всё же улетает в стратосферу. Потому что впервые чувствует тонкую горячую кожу Арсова члена без мешающей ткани трусов или шорт. Ощупывает весь ствол и спускается под мошонку, полностью забыв про свой торчащий из ширинки член. Как бы он хотел сейчас опуститься на колени и повторить весь этот путь языком, пиздец просто. Отсутствие света умножает ощущения раз в тыщу, а влажное дыхание на шее, тихие постанывания и непрекращающаяся дрожь арсеньевского тела превращаются в наркотический приход. — Он такой горячий, — выскуливает Арсений фразу из топ-10 порнушных клише, но Антону даже от этого вышибает пробки, потому что да, сука, кожа кипяток, и ощущать её и рукой, и собственной залупой вообще что-то на нелегальном. — Всё хорошо? Тебя колотит, малыш, — Тоха снова врубает ванильную вафлю, которая очень боится быть брошенной на пол, если Арсений снова впадет в панику и попытается забиться в барабан стиральной машины. — Мне очень хорошо, м-м-м, волнительно, но больше… — он стонет и коротко трётся об него всем телом, проезжаясь по животу вязкой дорожкой, и Антон всерьёз думает, а можно ли свихнуться с ума ещё больше. — Это пиздец, Арсений, ты такой охуенный, такой молодец, я всё сделаю, чтобы тебе пиздато было, только позволь, — последние слова он шепчет уже в раскрытый горячий рот — Арсений, как оказалось, очень жадный до поцелуев, и у Антона иногда вселенная схлопывается, когда только что нудящий про несовершенную систему кондиционирования в помещении Арсений вдруг лезет на колени и всовывает свой язык в охуевающее распахнутое Тохино хлебало. Вторая рука, не занятая добычей спермы в Арсении, в штанцы ныряет и булку жопную в счастье скукоживает до белых костяшек — Тоха не видит, но чувствует каждый миллиметр охуенности в ладони. Палец указательный едва-едва скользит вниз, и от прикосновения к плотному колечку мышц прошибает обоих — Антона осознанием шкалящего борзометра, Арсения — оргазмом. Его ещё с минуту потряхивает в Тохиных объятиях, пока они на пол не оседают всей кучей. — Антон, а ты? — жалостливо слышно в темноте сквозь тяжёлое дыхание, и за флёром самодовольства и ликования Тоха понимает — сам так и не кончил. — Ничего, переживу, — фыркает он, находя носом горячее ухо и втыкаясь в него, как дятел. — Так нечестно, я тебя не для этого сюда привёл, — и снова этот серьёзный тон. — Я придумал. Встань, пожалуйста. Антону что встань, что выйди, всё ро́вно, у него Арсюхины всхлипы на репите в ушах стоят, а больше ничего и не надо. Ну, по крайней мере, он так думает ровно до секунды, пока Арсюха снова член ладонью не обхватывает и не выдыхает горячий воздух прямо на головку. Антон всё ещё нихуя не видит, но там, внизу, Арсений на коленях тяжело дышит на его член, не касаясь губами, и это всё, пакуйте пациента, три, два, один, и залп уже без предупреждения. Арсюха, бурча, умывается всё в той же темноте, а Антон ещё ни о чем в жизни так не жалел, как о том, что он так и не смог рассмотреть во всех подробностях. *** — Антон Андреевич, душка, подайте мне руку! Антон срывается с места, игнорирует хитрую улыбку Арсения. Да, семейка эта ездит на нём без выходных и отпуска, но Тоху это устраивает по всем базам, особенно, если взамен можно поездить на Арсении. — Лизавета Пална, здрасьте! — Антон сразу подставляет руку, и бабушка приподнимается с банкетки с её помощью. Тоха может сто против одного поставить, что этой бойкой старушонке никакая физическая поддержка не нужна, что нельзя сказать о внимании молодого человека, которого она упорно зовёт «очаровательным вьюношей». Арсений подхватывает одинокий пакет с торчащим оттуда батоном — Лизавета Пална по магазинам не ходит, пререкладывая эту функцию на внука и миллион сервисов доставки, но «булошную» посещает сама исправно, сетуя, что в магазинах такого хлеба не пекут. — Не заскучали, червонцы? Не рано я соизволила прийти? — Лизавета Пална поглаживает Антона по руке и точно чувствует, как он покрывается липким потом. — Мы, ме, я ничо не делал такого! — тут же начинает съезжать Тоха, а Арсений ржёт на кухне. — Ну и зря, — финалит Лизавета Пална, удаляясь в свою опочивальню, а Антон пытается поймать выкатывающиеся глаза. Семейка, блять. Арсений шуршит с чайником и вдруг достаточно громко спрашивает. — Антон, мы обсудим то, что случилось в ванной комнате у Димы? Антон виноватой псиной на него глаза поднимает. Он так и знал. — Бить будешь? — Что ты! Я считаю, что эксперимент был потрясающе удачным! Я преодолел очередной барьер и настроен продолжать, пока мы наконец-то не займёмся любовью. Антон увлекает взбудораженного Арсения в объятия, отрывая от кружек и чайников, и вжимается носом в любимую ямку за ухом. — Арсюх, малыш, всё, что мы делаем — это и так занятие любовью. Тебе некуда спешить, — мажет, мажет Тоху от нежности и счастья. — Нет, это не так. Это всё не полноценный секс! — Арсений даже возмущен и начинает загибать пальцы. — Я погуглил, у нас был фроттаж, стимуляция руками, петтинг, — Антон вообще первое слово не знает, но в принципе с Арсюхой согласен, только признаваться в этом всё равно не будет. — Ну кончается же хорошо, — глупо каламбурит он, но Арсу не до шуток. — Но ведь ещё есть фингеринг, римминг, оральный и анальный секс, — продолжает сыпать грязными словечками человек, который еще пару месяцев назад за руки держался через силу, — и это всё гораздо ближе к понятию «заниматься любовью». Антон тихо воет Арсению в затылок. — Я сделаю всё, о чём ты меня попросишь, но давай всё как-то… постепенно. Тебе бы хоть раздеться передо мной до конца разок, миньетчик будущий. — Минет. Там нет мягкого знака. Я тебя услышал, надо поразмыслить, как это сделать, — Арсений трётся макушкой об Антонов нос и поудобнее устраивается на коленях. — Может, атмосферу какую выбрать, где все раздетые. Пляж там. Хотя до лета тянуть… Может, сауна? — Ты такой молодец, — тихо шепчет Арсюха, разворачиваясь в кольце рук и легко прикасаясь губами к щеке. *** Галстук давит на шею, манжеты рубашки как наручники, это всё какой-то садо-мазо костюм, но в театре жёсткий дресс-код, и в худаке с джинсами туда не пускают. Ещё и Арсюха такой счастливый, поправляет воротник, пуговички застёгивает, ну как ему откажешь. Это уже четвёртый их спектакль, что ровно на четыре больше количества спектаклей в жизни Антона до Арсения. Тот программку всё в руке мнёт, елозит по креслу — премьера, все дела, переживает дико. Антона это так ровняет в плоскость, что хочется пальцы эти беспокойные в ладони сжать, а как свет выключат, к губам осторожно поднести и касаться хотя бы первые минут двадцать постановки. От великого и вечного Тоха далёк как от гетеросексуальности, но Арс брови хмурит, всматривается в сцену, вздрагивает на звуках громких, и это лучше любого спектакля. В гримёрку потом тащит, веник очередной для ведра несёт. — Елизавета Павловна, новое лицо в вашем окружении, что за молодой почитатель вашего таланта? — на Шаста смотрят сразу несколько пар глаз. — О, это Антон Андреевич, кавалер моего внука, — с врождённой поволокой в голосе отвечает Лизавета Пална, а Антона как к полу прибивает. Арсений рядом удивлённо глазами лупает. — Ты сказал ей? — шепчет Антон в красное ухо, когда вся гримёрка теряет к ним интерес. — Нет, мы такое не обсуждаем. Только в самом начале, когда мы только подружились. А потом ты начал в гости приходить. Ясно всё. Да Тоха и сам догоняет, что взгляды нищенские на Арсюху его с головой выдали, Лизавета Пална не человек — орёл, в отличие от внука, любую эмоцию замечает. Вот что значит театральный опыт. — И ей… Норм? — А чего бы ей не норм? — хихикает Арсений. — Ну… я её единственного внука… Того. — Того? — Того. Развращаю. — Антон, разве ты не видишь? Она счастлива, — Арсений прижимается плечом плотно-плотно и дышит тяжелее. — И я тоже. Осталось уволочь в театральный клозет и засосать невозможного до саднящих губ. *** Путь к оголению телес начинают с аквапарка. Арсений жмётся, много гуглит, иногда морщит нос, но в итоге соглашается, что это неплохой вариант. Чтоб Арсюха меньше стремался, выбирают день максимально тухлый — буднее утро, тихое и тоскливое в отсутствии оравы детей. Но Тоху бы устроило, даже если бы тут даже воды не было, потому что хватает Арсюхиного вида. Шапочка идиотская на башке, на носу ебанина какая-то пластиковая, руки беспокойные, которыми не скрыть всё тело мурашечное и сосочки родные, шорты дедовские какие-то. И всё равно, самый красивый и самый охуенный. Антон выкупывает Арсения на каждой горке, вжимаясь грудью в спину на скате и вызывая презрительные взгляды инструкторов и пары залётных. На них ему индифферентно абсолютно, Арсений, кажется, больше стесняется наготы, чем лапающих его по всем поверхностям рук. А полапать есть что. Арсений весь мокрый, скользкий, а когда втягивается в развлечение, ещё и активный становится, как заяц с батарейкой в анусе. И хочется всё это влажное и двигающееся отловить в пространстве, тискать в скрытых от глаз верхушках горок, дёргать за дедовские шорты в длиннющей трубе, параллельно шуткуя про свою такую же трубу в трусах и получая в ответ алеющие щёки и ямочки на них. Ускользает, уплывает Арсюха, пока Шаст догоняет его на прямой, цепляет за пятку и тут же в нос ею получает. Лучшее свидание, выходит? В душевой никого — предыдущие посетители уже съебали, а новые только зашли, и Шаст готов верещать от счастья, подталкивая Арсюху меж лопаток в дальний кафельный закуток с душем и заключая его в плен угла и собственного тела. Арсений непонимающе ещё пытается настроить температуру воды, но Антон уже здесь, и Антона несёт, он стоящий член в руке прятал, пока проскальзывал мимо хмурого инструктора. Арсений не делает буквально ничего, замирает мышью, просто стоит, а Антона шарашит, как от розетки, только от близости и доступности обнажённого тела. Он уже почти не соображает, изнуренный этой продолжительной мокрой пыткой, вжимается болезненным стояком меж арсеньевских полупопий и предельно медленно тянет резинку шорт вниз, под охуительные, круглые ягодицы. — Не переживай, я ничего не сделаю такого, не волнуйся, ничего, можно? — заполошно шепчет он в мокрую макушку, вываливая своё хозяйство на копчик Арсению и проглатывая очередную сирену Сайлент Хилла в горле, когда слышит сдавленное «угу». Когда секс стал приносить такие эмоции? Тоха столько лет жил во лжи, потому что в сравнении с происходящим, он, походу, вообще раньше и не сексом занимался, а так, хуйней какой-то. Член влажно по ложбинке проходится, выбивая из Арсюхи судорогу спины, но рукой Тоха тоже не балду гоняет, а как раз тонкую прохладную кожицу по головке, так что согласие от Арса, считай, получено дважды. Хотя момент, когда контроль помашет ручкой и свинтит, так близок, что почти смотрит в глаза и орёт. — Я сейчас, я остановлюсь, не бойся меня, — как мантру бормочет Шаст, дурея, как псина, от ощущений на члене, а опуская глаза, и от вида — бордовая головка то и дело показывается меж напряжённых булок, что за ёбаный хот-дог, пиздец просто. Арсений стонет в голос, голову на плечо закидывает, забивая волосами нос и губы. Бёдра дрожат, пресс и грудь ходуном, произведение блядского искусства просто. — Я смогу, Арсюш, не волнуйся, я себя контролирую, — Антон сам себе уже не шибко верит, задевая уздечкой зажатую дырку и проезжаясь вверх до копчика. Арсюха руку назад заводит и за бедро Антона подталкивает. И если он прикоснётся к нему ещё где-нибудь, то Шаст точно воспламенится. Но это ничего на самом деле, Арсений сможет потушить всё из лейки душа. Антон даже не сразу понимает, что это не вода, а сперма по пояснице Арсовой вниз стекает, потому что в голове всё ещё вой восторга, а в руке бьётся, как синица, чужой оргазм. — Секс — это потрясающе, — шепчет Арсений, полностью уложив голову на плечо Антона. — Это мы ещё до самого интересного не дошли, — пытается собраться с мыслями Шаст, собирая с шеи пот и воду губами. — Жду с нетерпением.