В(ч)ера

Он чувствовал приход смерти с самого детства. Его маленькое сердечко билось с невероятной скоростью, а затылок леденел. В глазах темнело… Но с возрастом он забыл это чувство и не мог объяснить к чему оно. Фрэнк Айеро был уличным музыкантом. Он играл повсюду, где только мог. Всё, что он слышал из динамиков в супермаркетах и торговых центрах становилось в его руках щипком струн на акустической гитаре. Он часами ходил меж рядов с едой, пуская на неё слюни, без возможности купить хоть что-то… и слушал. Запоминал звучание каждой ноты наизусть, приходил в переход под дорогой, или в парк, или на главную площадь, и играл. Он был до чёртиков одарённым. А его гитара была до чёртиков старой и поколотой. Фрэнк придумывал слова к мелодиям, которые доставал из головы. Он улыбался маленьким детям, которые выпрашивали у родителей хотя бы несколько монет или бумажную купюрку, чтобы положить их в шляпу неряшно брошенного паренька. Улыбался влюблённым старичкам, идущим под ручку и танцующим танцы под его лиричные песни. Фрэнк радовался, что есть ещё в мире люди, готовые понять и помочь. Хотя их и очень мало. Вообще, Фрэнк не так уж и сильно любил деньги. Просто они были нужны. Без них сейчас никуда. Ему нужно дожить до августа. А Фрэнк, вообще-то, хотел попасть в музыкальную академию. Бесплатно там можно оказаться только за первые пять мест по баллам. И Фрэнк надеялся занять хотя бы пятое. Но он не может прийти в элитную академию со своей уже почти разваливающейся гитарой и доисторическими струнами. Нет, он может, но звук будет совсем не тот. К тому же, ему стыдно. Стыдно перед преподавателями и студентами. Фрэнк Айеро был беден. Он лишился дома, любимой матери, вкусной еды и тёплого одеяла по своей же глупости, и напоминал себе об этом каждый день. Теперь их заменяет коммунальная комната со стенами из гипсокартона, треснувшим потолком и подранным линолеумом. Прямо в ней стояла старая плита и мойка, вместо кровати был матрас, взятый на блошином рынке за настоящие копейки. Вещи валялись везде, где могли. Лампа сонно моргала по вечерам, когда Фрэнк на обратной стороне листовок украденным карандашом писал стихи. Всё в доме шумело, играло. У музыканта все вещи имеют свой звук: окна поют серенады с ветром по ночам, дети звонко смеются, как маленькие чашечки, бьющиеся друг о друга; тишина звенит колокольчиками. Только Фрэнк в это время молчит. Он любит слушать именно этот нескончаемый гул в застуженных ушах и ощущать насколько он плотный в его голове. Даже почти не дышит. А потом раздаётся грохот, крики — ссоры соседей-алкоголиков. Тогда он вспоминает, как мама закрывала ему уши в детстве, чтобы не слышать того, что оглушит за один момент. Даже шёпот может оглушить. Фрэнк Айеро разрабатывает лишь тем, что играет на гитаре и раздаёт листовки. Эти бумажки никому, кроме него самого не нужны, поэтому он незаметно кладёт себе в карман сразу по десять штук и просит прощения у мамы за это. Остальное раздаёт, отмораживая руки в холодный март и радуется, когда получает совсем маленькие денежки. Ура! Теперь он заплатит за комнату. Фрэнк бежал в парк радостный, безудержно счастливый. В тот день он услышал как из какого-то кафе играла очень приятная мелодия. Кажется, это было похоже на что-то испанское. Она звучала просто, но так пламенно и страстно. Четырежды семь-пять-дважды три-два-ноль-три-семь-четырежды двенадцать. Со скамейки напротив раздался голос, сообщающий: «о, это же романс Гомеса!». Фрэнк этого не знал. Он поблагодарил за осведомление и продолжил играть то, что слышал сегодня, а слышал он много всего. Темнело. Включились фонари. У Фрэнка сильно замёрзли руки. Пальцы, кажется, вот-вот закровоточат. Под джинсовой курткой был лишь свитер и глупая футболка из мусорки, от чего ветер мог спокойно водить завитки по костям Фрэнка и заставлять мурашек подскакивать от любого прикосновения с ним. Музыкант-бродяжка перестал петь, положил гитару в подрипанный чехол и пошёл в свой домашний, до жути шумный хаос. Дорога, по которой он ходил, каждый раз менялась. Именно это помогало отвлечься и услышать что-то новое из окон таких же, как и он, бедняков. И среди дурацкого дворового рэпа иногда слышались приличные мелодии. Они проходили сквозь голову Фрэнка. От уха до уха, от подбородка до корней волос на макушке, от носа до затылка. Жужжали, трещали, скулили. Ноги Фрэнка, проходя по почти что пустым улицам, решили, что сегодня пойдут через подземный переход. И мальчишка их послушал. Там ветер дует сильнее, чем на улице — морозит щёки, щекочет нос, пробирается сквозь карманы джинсовки и берёт ледяными пальцами за руки. Ветер — игривый котёнок и устрашающий волк. Здесь он ощутил то, что не чувствовал с лета, два года назад… и он знал этот запах. Шаг, второй… леденеющий затылок заболел так, что казалось, сосуды в нём сейчас разорвутся… Зловещий смех отражается эхом с другого конца. Глухой стук чего-то об стену и высокий визг. Шлёп. Кажется, Фрэнк понял, что это было. Он сорвался с места и понёсся быстрее света. Его сердце билось, как сумасшедшее — под миллион ударов в секунду. Больше всего на свете Фрэнк не любил подобия людей. Сейчас эти существа, изуродованные жестокостью, алкоголем и наркотиками, стоят прямо перед ним. Их глаза горят пожарами, губы вытягиваются неестественно, ноги и руки ломаются от каждого движения. Они нашли жертву, слабую, скулящую и плачущую — самую бессильную. Маленький белый комок шлёпнулся, а «существа» кружили хороводы, как черти вокруг костра. Фрэнк не выдержал. Он не узнал свой голос, — «эй, уроды, вы чего делаете?» низким и уверенным тоном чуть ли не басил он, несмотря на свой юношеский почти тенор. Существа вывернули свои головы, они были похожи на гиен. Вдруг испуганных гиен. Но у них есть лидер. Он сделал шаг вперёд. — Что ты блять сказал? — выдавил он с самой мерзкой интонацией. — Я сказал, что вы — конченные уроды. Вожак подлетел к Фрэнку. Удар ногой в колено — адская боль. Пока Фрэнк не успел опомниться, ему досталось кулаком в живот. Он грохнулся на колючий, холодный бетон. Его ударили пару раз по лицу грязными ботинками. Смеясь, самые последние люди убежали. Фрэнк поднялся, морщась от боли. На нос давило, на губе теперь новая рана. Не все люди хорошие. Вообще не все. На коленях он подполз к дворняжке. От неё пахло сыростью, пылью и тем, что напоминало лето, то самое два года назад… На лице наворачивались слёзы от воспоминаний. Дворняжку некому утешить, кроме Фрэнка. Она скулила, постанывала и робко дышала. Тряслась вся. Она смотрела на музыканта и как на коварного врага, и как на последнюю надежду. Он коснулся её одним пальцем на макушке и аккуратно погладил. Она задрожала сильнее, прикрывала слезящиеся глазоньки. Она не могла говорить, но могла донести мысль, и сейчас ей нужна была помощь. Фрэнк поднял её тушку из лужицы крови, укрыл за своей курткой и понёс домой. Дворняжка жалась к нему. Он чувствовал в этот момент что-то невероятно светлое, распирающее его изнутри. Словно всё тепло мира было сконцентрировано в этом маленьком трясущемся комочке, словно он проглотил с десяток солнечных лучей. Музыкант-бродяжка чувствовал стук хрупкого, детского сердечка. Фрэнк гладил дворняжку, когда заходил в магазин, чтобы купить ей немного дешёвого корма и почти бесплатных булочек себе. Он украл из магазина кусочек сливочного сыра «дружба» в фольге, и оправдывался дворняжке, а затем и маме, что умрёт, если не поест сегодня вечером. Он доставал из карманов последние центы и отдавал их недовольной продавщице. Ещё ей не хватало считать эти копейки. Она уставшая, и Фрэнк это понимал. Он понимал, что, наверное, у неё есть дети и их надо воспитывать. Их надо одевать, кормить и любить. Фрэнк уважал всех матерей, которые несмотря ни на что делают всё ради своих детей. Фрэнк оказался дома, казалось, в полной тишине. Но он же музыкант. Он слышит абсолютно всё даже застуженными ушами. Слышит лёгкий скрип половиц в соседней комнате, жужжащие за окнами машины, завывание ветра, слышит постанывания дворняжки и своё дыхание — поверхностное и частое. Он достал с верхней полочки старенькую жестяную коробочку с надписью «коровка» с таблетками, мазями и пластырями, оторвал ватку, отыскал перекись и прижёг раны маленькому щеночку, еле живому в его руках. Фрэнк нашёл среди кучки вещей старенький грязный свитер и укутал туда своего нового знакомого. Щеночек вжался носиком в вязаную ткань и поджал под себя лапки. Фрэнк налил ему воды из-под крана в одну тарелочку, положил корм в другую. Всего у него было три тарелки в шкафу. В этом весь Фрэнк. Он умыл лицо в щиплющей ледяной воде, покопался в ящичке, намазал ножичком на хлеб немного сыра и съел. Он впервые ел за сегодня. Щеночек так и не вставал с места. Фрэнк говорил с ним, сидя напротив, о своей жизни: о том, как бывает тяжело выносить гул в ушах; о том, что его руки болят от холода; о том, как он любил людей и ненавидел «существ»; о маме. И, казалось, щеночек его слушал. И когда он зевал, музыкант улыбался, как самый настоящий дурачок. Молча он засыпал, слушая, как дворняжка еле дышала. И почему то в ушах звенел совсем другой звук, сердце покалывало, а дышать было сложно. Фрэнку снилось, как он лежал на маминых коленках перед телевизором, пока она перебирала его волосы, накручивая на палец. Он уже и забыл, как пахнет дом и как там звучат вещи. Но он всё ещё помнил мамин голос и тонкие сухие руки. Он помнил собранные в пучок светлые волосы и усталую улыбку. Люди, которые видели Смерть наяву, чувствуют Её. «Творения» Смерти часто несправедливы и уродливы — так кажется людям. Но Она всё равно берёт вместо кистей косу и делает своё дело. Фрэнк не хотел вставать с кровати, но, когда не услышал тихое дыхание дворняжки, подскочил с выпученными глазами. Он чувствовал, что Она что-то сотворила. Подбежал, аккуратно раскутал. Щеночек не дышит. Теперь ясно, что тот запах, запах стремительно движущейся смерти, никуда и никогда не уходит. Щенячья тушка совсем обмякла, детское сердечко не билось. Он больше не боролся за свою жизнь. Но он был сильным. Фрэнк приобнял его и даже не заметил, как по линолеуму поскакали звенящие кристалики-слёзы. Этот щеночек за один вечер стал для юродивого музыкантишки другом, единственным в этом большом городе, и тут же испарился. Фрэнк даже не успел дать ему имя. «Пускай его так и будут звать — Дворняжка» — думал Фрэнк, закутывая его в простынку. На улице уже бегали первые лучи утренней зари, а фонарь в парке, на котором висели часы, показывал стрелкой на цифру семь. Фрэнк нёс холодную Дворняжку по парку и говорил с ней. На его плече весел чехол с гитарой, в кармане джинсовой куртки лежала детская лопаточка, которую он «своровал» с детской площадки перед домом. Фрэнк раскопал ямку возле деревца где-то в лесочке парка, зарыл там Дворняжку, пустив слезу из ореховых глаз. Он спел для неё песню о дружбе, потерях и искренности, которую сам и придумал, просил, чтобы мама хорошенько позаботилась о Дворняжке; после сидел рядом до тех пор, пока небо не поголубело и отправился раздавать листовки.