В(ч)ера

Воскресенье, обещанная встреча на центральной площади.

***

Джерард отстриг свои тёмные волосы. Остались коротенькие, небрежные прядки. Но и они выглядели прекрасно. Даже растрёпанными, как сейчас. — …я верю в то, что история циклична. Фрэнк, а во что ты веришь? Верит ли Фрэнк хоть во что-то? Хороший вопрос. Конечно верит. Он верит в то, что настоящего не существует — есть только прошлое и будущее. Верит в то, что люди могут стать лучше. Верит, что Джи безнадёжно болен свободой, но заточён в свинцовую клетку. И только на этой крыши многоэтажки бедного райончика в противоположной части города за полем, он может летать, смотреть в небо и думать о том, чего действительно хочет. Здесь он выглядел совсем по другому. Бегал, разводя руки в стороны, кричал в пустоту, смеялся, надрывая живот. Фрэнк верил в Джи. Верил в то, что, сидя рядом с ним на краю, можно не волноваться о безопасности, ведь более настоящего и искренего человека не существует. Это удивительно, ведь они так мало знакомы. …Вы умеете читать людей и видеть их истину? А через толстый слой недоверия, который прилип ко всем в ваших глазах? — Да, думаю, я верю в правду… — отвечал Фрэнк, не отрываясь от солнца, похожего на апельсин в море, — в одного человека и две души. Он верил в то, что в этом райончике безопаснее, чем где угодно в остальном мире. Вид был животрепещущим, затмевающим всё остальные. Водопады превращались в ручейки, горы в камушки, а просторные леса в кусты, на фоне серой массы города. Высоконькие здания через поле переходили в аккуратные домишки — нежно-розовые, мятные, коралловые. Джерард показывал на один из салатовых, которые стояли ровненько друг за дружкой, и говорил, что это его. — Знаешь, какой сегодня день, Фрэнк? — Девятое апреля, воскресенье. Меня взяли работать официантом сегодня. Отныне, это праздник! — с чёткими паузами говорил музыкант. Он смотрел на Джи и видел в его волосах как-то необычный блеск. Как у вампиров светится и горит кожа. Он всматривался, в конце концов коснулся прядей ладонью и выдал, смеясь, — Да у тебя блёстки в волосах! Джи сморщил брови к переносице, затем улыбнулся, плеща смешками. — Точно! Я и забыл. — он избегал прикосновений, старался закрыть руками голову. И в полной тишине, как под тёплым одеялом. Людей мало, сегодня воскресенье. Даже мысли уже не бродили по улочкам разума. А в воздухе пахло апельсинами, свежей одеждой и пыльной заправкой. — Пойдём отсюда? Будем сидеть под деревьями. У них вкусный запах. А я тебя нарисую. — Джерард пытался по привычке забрать прядку волос за ухо, забывшись. — Нарисуешь меня с беленькой дворняжкой на руках? — Хоть с попугаем! — Откажусь. — приподнимал уголки губ Фрэнк, сдерживаясь. Мальчишки выходили из обшарпанного подъезда с зелёными стенами и сколотой плиткой, Джерард рассказывал истории какого-то маленького мальчика Бобби, с которым познакомился три года назад, но он вдруг пропал. И никто не знал его больше. Джи клялся всеми пальцами на руках, что это правда. Бобби рассказывал ему невообразимые случаи, которые ребёнок бы точно придумать не смог: о разгрызенной глотке главного пьяницы Честера, о торчащих в подвале подростках, о страшных кровавых драках с ножами и осколками бутылок, о мужчине, у которого на лбу были вырезаны буквы. И Фрэнк всё больше думал о том, что хотел бы родиться не человеком на Земле, а маленьким одноклеточным где-нибудь на Марсе, а если и на своей родной планете, то ядовитым плющом, тайпаном или бразильским блуждающим пауком. Деревья оказались приближёнными к свободе — к небу, забытому детству, а цветущие, но пока не распустившиеся ветви были декорациями к фильмам ужасов. Рядом был круглосуточный магазинчик. Кажется, там можно было найти всё, что угодно: алкоголь, корм для животных, моющие средства и, если покопаться, ещё и молочные зубы. — Прошу, месье. — с напыщенной ноткой в голосе Джи говорил и указывал на газончик, напротив магазина. Он плюхнуться в траву, позволяя растворить ей себя всего, поедать и не жевать — рассасывать, как лимонные леденцы. Фрэнк, скрестив ноги, сел напротив. Пальцы у Джерарда тонкие, лёгкие, как запах цветов в саду, перелистывали странички в блокноте, ориентируясь лишь на ощупь, будто знали, где что находится, как самые лучшие друзья. После они потеребили в руках сточенный простой карандашик и сделали первый взмах, почти невесомый. Всё больше и больше движений, даже положение карандашика искусно выточено мастером — бабушкой. Она, наверное, была очень интересным человеком. — Почему у тебя блёстки в волосах? — совсем безэмоционально, чтобы не создать паники, не спугнуть, спрашивал Фрэнк и кусал губу, покачиваясь вперёд-назад. — Меня обсыпали ими в хоре. Это было ужасно. — выдохнул мальчишка, и его лицо сразу заметно изменилось на угрюмое. — За что? — Думаю, они хотели мне насолить, — зубы показались в невольном смешке, — насолить блёстками, — долго выждав, наверное, с две вечности, сквозь конец света и тьмы, Джерард снова заговорил, — у меня день рождения сегодня. — Зачем они хотели тебя обидеть? Ты такой… я даже не знаю как тебя описать. Светлый? Да, думаю идеально подойдёт светлый в пасмурном дне. — Иногда я и сам бываю темнее тучи. — Забудь обо всём! Они дураки. Давай лучше я исполню одно твоё желание. Чего ты хотел бы больше всего? — подскочил музыкант с места. Спустя минуты беспорядочных раздумий Джерард ответил: «Я хочу сделать что-нибудь… что делают всё остальные подростки, ну знаешь… весёлое и…» — К примеру? Джи закрыл глаза, пожмурился, после сделал глубокий вдох и приложил средний с указательным к губам, подмигивая с наивненькой усмешкой. — Ты же у нас такой правильный, негодяй малолетний! Ладно, намёк понят, — Фрэнк вперевалочку пингвином зашагал к круглосуточному, — жди меня здесь! Помахал он рукой и неспешно зашёл внутрь. Музыкант бродил по отделам, видел все вещи на свете, слышал слишком много звуков, кружащих и стукающих по голове. Ему казалось, что если вдруг он дойдёт до конца, который, в прочем, не так уж и далеко, то найдёт там даже сантехнику, музыкальные инструменты и холсты три метра в длину. Он осматривал ценники и проходил мимо, но наткнувшись на одну вещь, решил, что обязан её взять. Он запрятал вещичку в маленьком шумном пакетике в карман джинсовки и, словно ничего не было, пошёл дальше. Взгляд Фрэнка наконец-то упал туда, куда должен был упасть изначально. Мальчишка достал из холодильника две холодные банки дешёвого пива и пошёл на кассу, всё так же неспешно. «Лаки Страйк, пожалуйста и зажигалку».

***

— Почему ты захотел этого? Я думал, ты безумно правильный. — Знаешь, иногда я чувствую себя слишком хорошеньким, — ответил Джи, открыв жестяную баночку, — надоело, что все считают меня пушистым. Я человек, а не шпиц. Всё изнутри рвётся, когда люди говорят «ой, Джи, дорогуша, какой ты у нас хороший-правильный мальчик, не как другие подростки», — пародировал кого-то с явно не очень приятным акцентом мальчишка, — понимаешь меня? …Вы тоже иногда ошибаетесь в некоторых вещах, когда читаете людей, но потом думаете, что правда даже лучше? — Я бы хотел быть шпицем. — Фрэнк положил подбородок на колени, обхватывая их руками. — Это ты говоришь так потому, что не родился таким. — Джерард понюхал напиток, закрыл глаза, прислонил губы к банке и запрокинул голову наверх. Он поёжился, когда сделал несколько глотков и откашлялся, будто там не алкоголь, а что похуже, — мне хочется быть таким же, как все — уверенным, с кучей друзей, весёлыми выходными, — продолжал он. — Ты просто не никогда был как все. Джерард почему-то сильно сжал кулаки — копил злобу, досаду. — Да! Поэтому я и хочу попробовать. Я хочу быть в компашке каких-нибудь футболистов, здороваться с половиной школы, устраивать вечеринки… клеить девчонок? Меня самого считают за девчонку. Может, мне и не нравится быть «гипермужиком», но это же не плохо. — Не только на вечеринках бывает весело, не только куча друзей и знакомых могут спасти от одиночества, — Фрэнк дотронулся до плеча Джи, — Я был таким же: застенчивым, никем не понятым. А потом вдруг оказался в компашке самых популярных ребят, и меня тошнить отих циничности начало! Ни один не поддержал меня, когда умерла мама. Они просто испарились, представляешь? Тишина. Музыкант засунул руку в карман джинсовой куртки, услышал, как шумит маленький пакетик. Он взглянул на друга и сказал, спустя минуту, тянущуюся как целый час жвачкой на подошве кроссовка: «у меня есть подарок для тебя, — он вынул пакетик с маленькими розовыми заколочками и белыми цветочками на них, — можешь говорить что хочешь, но ты их наденешь. Я думаю, ты круче любого футболиста. Ты не «не такой», ты — особенный». Джи выглядел зависшим на компьютере кадром. В нём смешалось всё: радость, печаль, тревога. Беспорядочный моток пряжи из мыслей рвался, разматывался, вязался в крепкие узлы. — А если меня в них увидят? — шептал он, всё же шумя пакетиком. — Ничего страшного. Мы убежим. Если нет — обещаю, я защищу тебя, — смотря прямо вглубь уже немного пьяного зелёного потока цветов в глазах, тихо отвечал Фрэнк. В два громких клика заколки закрепились у Джи на волосах. Его улыбка была ещё одним из сотни лучиков света. — Закурим? — достал из джинс музыкантишка запакованную пачку сигарет. — Все писатели курили и курят, — подсаживался Джи ближе, — научи меня. Никогда Фрэнк не думал, что ему действительно придётся преподавать урок по зависимостям и медленному убийству себя. Джерард кашлял, и говорил, что ему будто моторное масло в лёгкие залили, но продолжал затягиваться. А потом запивал дешёвым пивом и пьянел с непривычки. — Не хочу домой. Меня точно заставят молиться на коленях, потом блевать и мыться… мерзость, — морщил он носик и поправлял заколочки в волосах, — а эти заколки… меня точно пришибут. — …дурь какая. Джерард продолжал водить карандашом по бумаге. Вышла очень милая собачонка и очень грустный Фрэнк с длинными ресницами. Джи рисовал кружочки, сердечки и звёздочки на фоне. — А это мой подарок тебе. Фрэнк аккуратно сложил рисунок себе в карман. Он повесит его на самое заметное место в своей комнатушке. Джерард заявил, что безумно не хочет домой и музыкант не мог его не послушать… До самого рассвета они сидели на лестнице в одной из обшарпанных многоэтажек. Джи пел о кошках, велосипедах, детстве и полной несуразице. Потом они сочиняли стихи на ходу, подхватывали мысль, перебрасывая её друг другу; танцевали под ренгтон надоедливых звонков родителей. Джерард был пьяным и говорил слишком многосторонние фразы, а Фрэнк их разгадывал…