В(ч)ера

The last in line is always called a bastard(I know — placebo) Нет дня, хуже пятницы. Нет звука, хуже будильника. Нет запаха, хуже завтрака. Нет вещи хуже, чем школьный рюкзак. Недоброе утро встречает слепящим солнцем и ноющей болью в ногах. Джерард Уэй встаёт с утра, только чтобы помолиться маленькой иконке на окошке, а там ноги сами тащат его в ванную, где он прячет своё тело от зеркала, стесняясь его, лишь тем, что не смотрит в отражение. Он выходит, спускается по лестнице, слышит голос мамы, папы и Майки; чувствует запах вкусного завтрака. Но есть не хочется совсем. Джи обменивается парой фраз с родителями и братом, запихивает в себя омлет, стараясь им не поперхнуться. Он целует в щёку маму, уже всю надушенную, завитую — красивую. Кое-как забирается обратно наверх, чувствует мерзкую тяжесть в желудке, но терпит, запирает за собой дверь, надевает коричневый свитер, штаны, смотрит в зеркало, щурится и лишь думает «что со мной не так?», расчёсывает волосы и выходит в школу. Они с Майком уходят в разное время. Майк молодец — он староста, у него много друзей и подружек, девушка, вечеринки, прикрытые «проектами». А что с его старшим братом? Он рисует комиксы, смотрит ужастики, у него один друг, о котором он знает совсем мало, и… ещё детские мысли в голове: желание научиться летать. Джерард идёт в школу, как всегда забытый далеко в своих мыслях. Он ходит туда только ради, как он его назвал, Рея-Кудряшки, что сидит с ним на истории и биологии. Рей-Кудряшка добрый, похож на русое облако, и всегда помогает с лабораторными. И он абсолютно не умеет рисовать. За него это делает Джи. И какая радость, что первым сегодня биология. Пятница не такой уж и плохой день. В классе биологии много пушистых растений. Они стоят на подоконниках и укрывают от солнца. Хочется сидеть под ними и обниматься с… да хоть с кем-нибудь хорошим. С кудряшками Рея или с лохматым свитером Фрэнка. В классе пока никого, кроме миссис Сандерс — старенькой низенькой женщины с сединой и платочком на плечах. Она суетно перебирала маленькие стёклышки в деревянной коробочке, некоторые поднимала, смотрела поближе через свет из окна и, либо складывала в аккуратную строчку на столе, либо клала обратно. Джерард с ней сухо поздоровался. Миссис Сандерс, не отвлекаясь, ответила тем же. И наступала тишина. Остальные ученики начали потихоньку прибывать, становилось шумно. Рей-Кудряшка пришёл самым последним, запыхался и поправлял непослушную тучку волос. — Привет, Джерард, — говорил он улыбаясь. — Привет, — отвечал ему Джи, подпирая подбородок ладошкой. Миссис Сандерс писала на доске план работы и скрипела противным мелком. Она поставила жирную точку и начала рассказывать, что предстоит сделать. И Джи её перестал слушать уже после второго предложения. Он почти спал с открытыми глазами. Его плеча коснулась довольно грубая рука, но со всей осторожностью. — Хей, Джерард. Нарисуй мне пожалуйста. — прошептал довольно высокий голос Рея-Кудряшки. Джи, как снегирь, встрепенулся, отогнал сон подальше — засунул его в чулан. — Да, конечно. — Он достал из пенала карандашик и, скребя им по бумаге, смотрел в микроскоп и зарисовывал какую-то непонятную инфузорию что ли. Джерард совсем не понимал, что нужно было делать и всё списывал у Рея-Кудряшки. Прозвенел звонок с урока. Рей попрощался и убежал так быстро, как только мог. Пятница опять превратилась в ужасный день, даже несмотря на золотистые лучи солнца, даже несмотря на любимый свитер. Уроки неторопливо шагали, часы неторопливо, словно совсем нехотя, перетаскивали стрелки с цифры на цифру. И на каждом уроке Джи было до ужаса скучно. Он не записывал абсолютно ничего. Вредная учительница математики даже сделала ему замечание, когда он рисовал собачку вместо уравнения. Большая перемена — перемена в тридцать минут. Мистер Таккер, учитель географии лет сорока, на уроке допытывал Джерарда. Со звонком он сказал: «Джерард Уэй, прошу, задержись на пару минут» и выглядел так, словно прожжёт дыру во лбу Джи. И он послушно остался сидеть за партой. Учитель вышагивал, стуча маленьким каблучком лакированных туфель. «Не бойся, Джерард» говорил он, когда облокотился на парту, совсем близко к лицу ученика и долго-долго задерживал взгляд на чужих губах. «Не бойся, Джерард» говорил он совсем тихо, когда трогал выбивающиеся из пучка волосы и убирал их за ухо. «Это не по поводу оценок» говорил он, когда дотронулся рукой до плеча и водил по спине. «Я просто хочу тебе помочь» говорил он, когда рука перескользнула на колено. Его дыхание висело над самым ухом, через очки виделось подобие животного взгляда на маленького оленёнка. Джерард не выдержал, вскочил и протараторил невнятно про то, что ему плохо и надо торопиться, выскочил в коридор, захлопывая дверь. Из лёгких выбили весь воздух, выпотрошили кости из ног, по голове ударили сковородкой. В глазах плыли длинные коридоры, узкие двери и редкие силуэты людей. Как здесь душно. Срочно нужно на улицу. Мальчишка бежал, сбивал других школьников, они на него ругались, а он не слышал. Не слышал ничего, не видел ничего и не знал ничего. На улице ветер смывает прикосновения, пропитывает свежестью старую одежду. Вместо обеда Джерард ёжился, когда солнце уходило за облака. Живот устроил выступление китов оперных певцов.

***

Последний звонок прозвучал как громкий гудок на соревнованиях по бегу. Все мигом сорвались с мест, не желая больше слышать учителя, а Джи кое-как поднялся со стула и поковылял к выходу. Его ноги болели, когда тёрлись о ткань штанов. Он знал, что его ждёт: он придёт домой, заглянет в комнату, в которой всё будет как обычно, кроме одной детали — «личного» дневника. Он будет лежать на том же месте, но как-то не так — не тем углом свисать с полки; а может, страничка будет как-то подогнута или помята. И так продолжается с тех самых пор, когда Отец Оскар нашёл на скамеечке после службы забытый блокнот и позвонил родителям мальчишки, чьё имя было написано на корке. Так оно и было. Но в «личном» дневнике уже не было ничего, кроме плана на неделю. Хранить свои мысли не безопасно где-то. Лучше всего копить их у себя в голове, в маленькой свинке-копилочке. Потом, в один прекрасный день, когда мыслей накопится слишком много, они выплюнутся, польются потоком грозной, бурной реки и раскидают все вещи в комнате. Но сейчас всё хорошо. Сейчас в копилочке ещё есть место. В ней есть место для ещё одного избиения, и ещё одного рисунка мальчика с гитарой и чёрной чёлкой. Или для двух рисунков. Или для трёх… возможно даже на стенах спальни. Возможно даже прямо над кроватью. — Хей, Джерард. Привет. — вдруг открылась дверь, без стука. Так делал только один человек в доме. — Привет, Майк. — замешкался Джи, случайно комкая рисунок, который пытался повесить. — Рисунки клеишь? Покажешь мне? — Конечно. Только Майк может заходить в комнату без стука. Только он может без спроса сесть на кровать, как сейчас. Только он может рассматривать все рисунки, даже не удавшиеся. Старший Уэй протянул рисунок брату. Тот внимательно рассматривал, казалось, каждый штришок. — Мило. Кто это? — Мой новый друг, — неловко отвечал Джи, чесал шею и отводил глаза в окно, — Его зовут Фрэнк. — Он с тобой в школе? — заинтересованно спрашивал Майки. Конечно, у его брата уже давно нет друзей. — Нет. Он закончил школу. — Классно. — долго помедлив Уэй-младший начал, — слушай, я хотел спросить у тебя кое-что… раньше тебя было не заткнуть, ты рассказывал о школе, книгах, музыке и всё такое, а в последнее время молчишь. Мама волнуется. Она боится тебя спрашивать… Всё ли нормально? Похоже, место для рисунков закончилось. Не осталось места для ещё одной драки. Джерард забрал листок у Майкла очень осторожно, казалось, трясущиеся руки выдавали. К языку будто приложили раскалённый кипятильник, а к затылку глыбу льда. — Нет, Майки, у меня всё нормально. — улыбался Джи, копил мысли и дальше, — извини, не мог бы ты выйти? Я хотел переодеться. Тут холодно. Майкл без единого слова покинул комнату. На пол полетели все учебники на столе, все карандаши и закрытые баночки с гуашью.

***

Маленькая, никому не заметная истерика. Длинная молитва на коленях. Лишь пара мокрых дорожек на лице. Клочки бумаги на полу. «Всё ли нормально?» — конечно да. Конечно да, даже после недоверия родителей, даже после «принцессы» и «куколки», даже после поглаживания по волосам Таккером, даже после двух, вместо трёх, рисунков над кроватью. Всё нормально, даже когда Джерард ненавидет себя до единого атома, всего целиком. И тогда, когда не понимает, что с ним не так, тоже нормально! Всё хорошо, ведь он теперь боится даже прикоснуться к маминой косметичке. Он теперь мужик, верно?! А ещё лучше становится от чувства стыда за мысли скорее о старшем брате Барбары, а не о ней самой! Всё волшебно, даже несмотря на то, что Джерард видит себя грязным поганцем и не может отмыться. — Хей, Джи-Джи, у тебя всё в порядке? О нет! Только не сейчас, только не без стука! — Подожди пожалуйста, Майк!