Bellezza e ossessione

Лавиния Держать осанку и насылать на окружающих флёр безмятежности с каждой минутой становилось всё тяжелее. Убедившись, что никто серьёзно не пострадал, я поспешила покинуть медпункт. Когда медсестра вышла из кабинета со мной, я занервничала. Чего мне сейчас искренне хотелось — так это добраться до дома и свернуться клубочком на диване. Женщины, которая увязалась следом, в этой радужной фантазии точно не было. Несколько секунд мои мысли в смятении блуждали по черепной коробке вокруг детских воспоминаний. Точнее, вокруг молитвы, которую я когда-то заучила наизусть. Спустя годы «Отче наш» почти полностью стёрся из памяти, но в минуту опасности он был единственным, о чём я могла думать. Неспособность вспомнить слова молитвы сейчас лишь усилила мою тревожность. Идущая рядом медсестра с воинственным выражением лица придерживала меня за локоть, а я панически боялась её руки. Того, что эта рука опустится на мой копчик и что я не смогу сдержать крика. Потому что было больно. Не так, как было бы обычному человеку, но всё равно прошивало до самого позвоночника. Язык практически не болел, но был распухшим. Я сильно прикусила его при падении на шведскую стенку, и теперь он с трудом ворочался во рту. Чтобы не сбросить с себя ладонь женщины, мне пришлось терпеть из последних сил. Наверное, в том, чтобы принять её помощь, не было ничего плохого. Просто я не могла убедить в этом девочку внутри себя. Та девочка привыкла, что её называют отмороженной за любое проявление слабости. Когда мы с медсестрой дошли до лестницы, она отпустила мой локоть и вместе с тем — испуганную девочку внутри меня. Женщина не собиралась меня осматривать, и я с облегчением выдохнула, попрощавшись с ней. Мы с моей болью отлично уживались вместе, и третий лишний нам был ни к чему. Просто медсестра была такой же, как все. Ей тоже было плевать, но меня это не разочаровывало. Меня вообще было довольно сложно разочаровать. Лампы под потолком замигали, совсем как в спортзале, и я зажмурилась. Остановилась на верхней ступеньке. Глубоко вдохнула в надежде унять головокружение и подскочивший пульс. Прерывающийся свет напоминал мне о дискотечном шаре и разноцветных лучах прожекторов, гуляющих по актовому залу накануне Нового года. В прошлый раз замешательство стоило мне паса Вани, который я по глупости приняла. Знала бы, как всё обернётся, оттолкнула бы от себя тот злосчастный баскетбольный мяч. Но стоило мне открыть глаза, как кошмар вернулся. — Привет, — гадко ухмыльнулся Антоненко с лестничного пролёта ниже. Он стоял между вторым и третьим этажами крыла старшей школы. Очевидно, поджидал меня с тех пор, как покинул медпункт. Мне нестерпимо захотелось развернуться и пойти к ребятам. Кира с Даней наверняка ещё не ушли. Желание свербело под кожей, но я его проигнорировала и спустилась к Ване. Мы стояли в метре друг от друга, наполняя лёгкие духотой и запахом котлет, доносящимся из столовой. Красивые губы парня изогнулись под его разбитым носом. На секунду я позволила себе представить, что Ваня извиняется. До того, как его слова ударили меня под дых: — Надеюсь, тебе больно также, как мне. Я заставила себя остаться на месте и не сводить взгляда с этих губ. Полгода назад они целовали меня под козырьком подъезда, пока шёл летний дождь. В тот день пахло свежескошенной влажной травой и свободой. Вначале отношения всегда будоражили, одаривая приятными ощущениями: адреналином, выписывающим пируэты с кровяными тельцами; комплиментами, которые обвивали подобно бархатным лентам; обещаниями, нашёптываемыми лишь на ушко и обязательно в сумерках. Жаль, что совсем скоро эти приятные ощущения превращались в щупальца ревности, похоти и скуки. Обрубишь одно, на его месте появится три новых. — Не сомневайся, — спокойно ответила я. Его пальцы сжались в кулаки. Когда-то эти пальцы сжимали мою талию, пока губы молили о большем. — Хотелось бы удостовериться, — прорычал Антоненко. — Я, знаешь ли, не слишком доверяю твоим словам. Чувство вины раздвинуло ткани моей грудины и размашисто лизнуло сердце шершавым языком. Я не уйду, потому что не убегаю от своих ошибок. Я отвечаю за свои поступки, потому что взрослая. — Ты развела меня, как лоха, — нервно усмехнулся парень. — Ты ведь в курсе, что должна мне? От него веяло превосходством, как и в тот день, когда ему удалось заманить меня к себе в комнату и бросить на кровать. Очевидно, отправив мне свои нюдсы, он решил, что я с радостью запрыгну к нему в койку. С моим отказом нашим отношениям пришёл конец. Ваня, правда, первое время об этом не догадывался. Я взяла его на слабо, и он носил к моим ногам всё, что я просила — книги, мотки пряжи из ангоры и даже золотой анклет. Антоненко повёл себя по-свински не с той девушкой. Это я объяснила доходчиво перед тем, как его бросить. Никто никогда не защищал меня до появления в моей жизни друзей. Так что я научилась защищаться сама, пусть и чисто по-женски. А то тепло и внимание, что я недополучила от родителей, я наловчилась получать от других. Нельзя было нравиться всем, но зависть девушек — тоже внимание. А жадные прикосновения парней — то самое тепло, которое на время растапливало мою отмороженность. Мне было стыдно за мои манипуляции до сих пор: я раздала все книги, связанные из подаренных нитей вещи подарила двоюродным сёстрам. Не смогла расстаться лишь с золотым браслетом на ногу. Подвеска в форме цветка сирени с чароитом, висящая на нём, несла в себе слишком сакральный смысл. Но каждый раз, когда я думала извиниться, мысли заполняли образы. Вот парень нависает надо мной полностью голый. Мне приходится ожесточить голос и приказать ему как собаке: «Слезь с меня». Вот он перекрывает мне дверной проём своей невысокой, коренастой фигурой. Мне приходится смягчить голос и уговаривать его выпустить меня. Вот он хватает меня за руку. Мне приходится сдаться и не закатывать истерику, когда мои пальцы направляют к нежной коже, натянутой на твёрдый стержень. Я поддалась лишь затем, чтобы затаиться и отомстить. И немного потому, что мне было интересно. Факт того, что я в любом момент могла вонзить ногти в его яйца, немного приободрял меня в тот отвратительный миг. Да, мне до сих пор было совестно за многое. Впрочем, это не отменяло того факта, что я всё ещё хотела заехать Антоненко коленом между ног. Но знала, что худшее наказание для него — моё безразличие. Так что старалась даже не думать об этом кобеле и относиться к нему, как и к другим одноклассникам, ничем не выдавая наше общее прошлое. — У меня уже давно нет твоих подарков. Эта полуправда соскользнула с языка так естественно, что Ваня кивнул без тени недоверия. — Отдашь натурой, — так же легко ответил он, словно речь шла о списанной домашке. Я почувствовала, как напряглись мои лицевые мышцы, а пальцы незаметно сжали юбку на бедре. Мягкая ткань ласкала пальцы, уговаривая успокоиться. У Антоненко кишка была тонка дойти в своих принуждениях до логического конца. В прошлый раз он прогнулся под мою волю, вряд ли выстоит и в этот. Мне не нравилось приказывать людям, обнажая этим хрустящие камешки своей души, но иногда выбора не оставалось. Я, в конце концов, не гравий, чтобы по мне ходить. — Это вряд ли. Я сопроводила слова одной из самых очаровательных своих улыбок. Слегка склонила голову влево, акцентируя внимание на рабочей стороне лица. Кудряшки упали на ресницы, и я была готова поспорить на что угодно, что мои наивно распахнутые глаза влажно заблестели при дрянном освещении. Ваня замер и по его участившемуся дыханию стало ясно, что сказанные мной слова до его крохотного мозга так и не дошли. Кажется, с улыбкой я перестаралась. — Чувак, — послышалось слева, и наступила моя очередь замереть. Конечно, там был он. Мой Ледяной Принц. Антоненко перевёл заторможенный взгляд с меня на Глеба. Я не спутала бы его голос ни с одним другим на всей планете. Пожалуй, сейчас был не самый подходящий момент, чтобы рассказывать Ване истинную причину моего интереса к нему. Баскетболист. Голубоглазый блондин. К тому же, лучший друг Глеба с детского сада. Если проанализировать, все мои парни были чем-то похожи на Гордеева. Вереница из спортсменов славянской наружности. Смысла скрывать не было. Да и какая разница, если тот, кого я по-настоящему любила, не обращал на меня никакого внимания? — Ты что тут делаешь? — фыркнул Ваня, отступая от меня на шаг. Я наблюдала за неловкостью и раздражением, сменяющимися на его лице. Довольно странная реакция на закадычного дружка. — Услышал голос своей соседки по парте. Стало интересно, кто её так достал, что она начала грубить. Ну, раз это ты, то всё понятно. Антоненко нехотя усмехнулся в ответ на подначивание, а я затылком чувствовала сверлящий меня взгляд. Годами быть милой, а потом нагрубить кому-то в присутствии любимого — это ли не ирония? Жизнь словно из раза в раз говорила мне, что нам с Ледяным Принцем не быть вместе. Развернуться и взглянуть на него в ответ было выше моих сил. Вдруг, Глеб был в курсе того, что мы с Ваней встречались? Знал, что бывший парень пытался со мной сделать? Или, наоборот, был посвящён лишь в то, что сделала с кошельком Антоненко я? Наверняка, о чём-то Гордеев да знал. Любой вариант не выставлял меня перед ним в хорошем свете. Почти жертва изнасилования или меркантильная дрянь — выбирайте, что вам по душе! Я была готова провалиться со стыда под землю. И одновременно радовалась тому, что Глеб заметил моё существование. Мазохизм во всей красе. — Пошли, — лениво бросил Гордеев. Ваня смерил меня злобным взглядом, потом покосился на друга. Неизвестно, что он там увидел, но тут же оставил меня в покое. Звук шагов по каменным ступеням. Я с трудом вытолкнула из себя воздух. В горле запершило. — До завтра, Лав. Тут же внутри меня взметнулись пустынные барханы и из-под камней проросли цветы. Из уст Ледяного Принца моё имя прозвучало как мягкое «Лаф». Как замороженный десерт с лепестками сирени. Как «любовь». Кира Когда прозвучал колокольчик дверного звонка, я была в ванной. Скользя пальцами по голубой плитке, я наблюдала за каплями, дрожью разбивающими потоки воды у моих ног. Вопреки здравому смыслу я прислушалась к происходящему в коридоре. Мне показалось, что я услышала заискивающий голос отца, хотя это было маловероятно. И заискивание. И сам факт того, что отец посмел выдавить из себя что-то кроме нечленораздельного бормотания. Уронив мочалку в форме краба на дно керамической ванной, я опустилась на колени и с силой отжала мокрые волосы. Мыльные реки шампуня и морского геля для душа с шумом смешались в сливе. Я привалилась плечом к стене. Секунды тянулись невыносимо медленно, продлевая пытку. Что, если я выйду, и увижу отца? Он наверняка обомрёт от страха, словно кролик в тисках. Попытается улыбнуться и тут же попрощается, подхватив сумку, которую мать собрала ему вчера. Чемодан он забрал ещё неделю назад. Сразу после сообщения о том, что они с матерью разводятся. Для меня это не стало новостью. Новостью было то, что родители семнадцать лет притворялись, будто любят друг друга. Вот это высший пилотаж, даже я оценила. Стиральная машинка затарахтела, ещё больше перекрывая слышимость и перекручивая мою спортивную форму, которая во время урока физ-ры «протёрла» полы. Ну хоть кто-то убрался в школьном спортзале. День был без преувеличения паршивым, особенно на фоне прошедшей недели. Я всё ещё не рассказала о родительском разводе Лаве. Она бы мне посочувствовала, конечно. Наверняка задвинула бы речь о том, что так для моих предков лучше. Зачем истязать себя браком, который изжил себя и всё такое. Умом я понимала, что так и есть. Сердцем не знала, как жить в мире, который лишил меня веры в здоровые отношения. Мы втроём всегда были живым свидетельством того, что идеальные семьи существуют. Пусть я была не особо эмоциональным ребёнком, мама — немного ленивой домохозяйкой, а отец частенько не ночевал дома. Зато на всех моих детских рисунках мы стоим на пляже, держась за руки, и вокруг летают бабочки. Оказалось, все эти годы «счастье» были ничем иным, как ложью. Вода всё лилась мне на голову, и я подставила ей лицо. Струи уносили всё, что меня тяготило. Повиснуть в водной невесомости, застыть в толще течений, глядя на мир с песчаного дна — вот истинный покой. Мне нравилось лежать на морском дне, потому что там было спокойно и бесшумно. Никто из моих знакомых не мог нырять так глубоко и плавать так быстро, как я. Водная стихия дарила мне то, что не могла дать даже Лава. Море могло сделать меня счастливой, вне зависимости от того, одна я или нет. Входная дверь хлопнула, вырвав меня из размышлений. Я слизала с губ пресные капли и закрутила кран. Вылезла из ванной на коврик, обтираясь новеньким махровым полотенцем. Зеркало запотело, и мне пришлось провести по нему ладонью, чтобы увидеть в отражении свои глаза. Отчего-то казалось, что эти ярко-голубые радужки принадлежали не мне, а какой-то другой девушке со светлыми ресницами и узкой переносицей. Та девушка была расслаблена, никогда не хмурилась и не морщила нос. Той девушке не стоило переживать о появлении преждевременных морщин из-за саркастичного гримастничества. Мы с той девушкой явно не были знакомы. Хмыкнув, я провела по стеклу ладонью ещё раз, чуть ниже. На этот раз в зеркале отразился презрительный изгиб искусанных губ. Я удовлетворённо ухмыльнулась. Это было больше похоже на меня. В памяти всплыло воспоминание, заставив подбородок упрямо подняться, а зубы прикусить щёку изнутри. «Ты всегда лезешь на рожон, да?..» Хрипловатый тембр голоса, которым эти слова были произнесены, пустил по моей обнажённой коже электричество. Я раздражённо цокнула языком и поскорее завернула волосы в полотенце, пока они не превратились в мурен. Оделась в пижамные штаны с майкой на тонких бретелях и поспешила покинуть наполненную паром комнату. Проходя мимо коридора, я сделала вид, что не слышала никаких дверных звонков на случай, если из зала выйдет мама. Она больше не ночевала в спальне. Прохладный воздух в комнате слегка остудил мою взвинченность. Я подошла к окну, ступая босыми ступнями по мягкому ворсу бирюзового ковра, и попыталась различить снег на древесных лапах. Но он уже растаял. «Такая малышка, а приносишь столько грёбанных проблем». Вскинув взгляд к потолку, я попыталась отвлечься на тени. Очертания облаков кружились в танце с каляками, нарисованными люминесцентными красками. Движущиеся вокруг статичных, сияющих в темноте детских рисунков тени несли в себе правду жизни. Тьма всегда пыталась поглотить свет. Смогу ли я сиять ярче своих страхов? Я выдохнула в полумрак комнаты, которая больше не ощущалась тихой гаванью. За стеной тихо плакала мама, и моя душа плакала вместе с ней. Что-то подсказывало, что мама переживёт этот разрыв. Её личная трагедия сделает её сильнее и даст толчок для движения вперёд. Я искренне в это верила. Экран телефона осветил комнату приглушённым светом, тихонько пиликнув. Я опустилась на покрывало, сжала в руках мягкую акулу из «Икеи» и только тогда открыла диалог в телеграмме. В этой соцсети мне писал только один человек. Надо же, за полчаса целых девять сообщений накатал. «Какого чёрта ты не отвечаешь?» — вопрошало последнее. Я не отказала себе в удовольствии послать в ответ смайлик со средним пальцем. А потом заблокировала номер Котикова.